Глава 5: Танго с ядом.

Обстановка в отеле была оглушительной. Музыка не просто била по ушам — она прожигала барабанные перепонки, физически вибрируя в груди и заставляя зубы стучать в такт первобытному, пульсирующему ритму. Воздух, густой от испарений греха, пота и дешёвого парфюма, колыхался под ударами неоновых лучей, выхватывавших из темноты то искажённое в экстазе лицо, то сцепленные в танце тела, то брызги алкоголя, летящие из опрокинутого бокала. Пили. Не просто пили — впитывали, вливали в себя, глотая жгучие жидкости, которые должны были стереть память, стереть лица, стереть саму суть пребывания в Аду хоть на несколько часов. «Адское пекло», «Глазной яд», «Слёзы ангела» — всё сливалось в один пьяный, горький поток. Танцевали. Не танцевали — бились в конвульсиях, выплёскивая наружу всю накопленную за века агрессию, тоску и похоть. Демоница с кожей, покрытой шипами, в безумном па вращалась вокруг своего партнёра с головой гиены, её колючки оставляли кровавые полосы на его спине, а он, казалось, только этого и ждал, заливаясь хриплым, восторженным лаем. В самом центре этого безумия, подобная урагану в перьях, бушевала Зизи. Её мощный хвост выписывал сложные узоры, едва не сметая с ног менее проворных грешников, а её раскатистый смех покрывал собой даже грохот басов. За стойкой бара Хаск работал с мрачной, почти механической эффективностью. Он не смотрел на лица, только на пустые бокалы и протянутые деньги. Его собственное лицо было каменной маской, на которую не ложились ни отблески неона, ни тени веселья. Вэгги, пытавшаяся пробиться к нему со скользким подносом пустых рюмок, выглядела потерянной и подавленной, будто её личный ад находился прямо здесь, в эпицентре чужого праздника. И именно в этот момент, с лестницы, ведущей с верхних этажей, спустилась Чарли. Она шла медленно, её алый шлейф волочился по ступеням. Яркий макияж не мог скрыть неестественной бледности, а в глазах, обычно сиявших непоколебимым оптимизмом, стояла пустота и тяжёлая, непроговариваемая усталость. Она не смотрела на веселящуюся толпу. Её взгляд был устремлён внутрь себя, в тот внутренний коридор, где только что раздались последние, надломленные слова и хлопнула дверь. Она сделала шаг в зал, и её фигура в ослепительно-красном платье на мгновение замерла, странным диссонансным пятном на фоне всеобщего неистовства. Казалось, она не понимала, куда идти и что делать дальше. Чарли направилась к единственному месту, которое в этом отеле хоть как-то ассоциировалось у неё с тишиной и порядком — к стойке бара. Точнее, к Вэгги, которая, спрятавшись за её углом, с видимым облегчением отставила пустой поднос и сжала виски пальцами, пытаясь заглушить головную боль от гама. Здесь, в полуметре от стойки, звук был чуть приглушённее. Запах алкоголя и пота перебивался резким ароматом чистящих средств и влажных тряпок. Это был островок относительного спокойствия в море безумия. Увидев приближающуюся возлюбленную, Вэгги сначала обрадовалась, но тут же насторожилась. Она знала это выражение лица — та же бледность, та же потерянность, что была у неё самой после особенно тяжёлых дней. Но на Чарли это смотрелось неестественно, как трещина на фарфоровой кукле. — Чарли? — осторожно окликнула она, протискиваясь к ней. — Ты в порядке? Выглядишь... не очень. Чарли остановилась перед ней, её взгляд скользнул по знакомому лицу, и в нём на миг мелькнуло что-то похожее на облегчение — слабое, потухшее, но всё же. Чарли посмотрела на девушку и сделала вид, что всё хорошо, неловко улыбнувшись. Улыбка получилась хрупкой, почти прозрачной, и держалась лишь на силе воли. —Да, всё в порядке, Вэгги. Как вы тут? Вэгги знала, что Чарли не в порядке — видела дрожь в уголках её губ, тень под глазами, — но решила не давить. —Жутко устала, — вздохнула она, кивнув в сторону зала. — Эти грешники будто не искупиться пришли, а найти повод выпить. —Хах... Надо будет провести урок о вреде алкоголя, — попыталась пошутить Чарли, но шутка повисла в воздухе мёртвым грузом. —Думаю, они и так это знают, — Вэгги флегматично подняла бровь. — Просто в Аду им ничего не будет. Кроме, разве что, получить от Хаска за блевотню на его баре. Чарли промолчала, всё так же неловко улыбаясь. Её взгляд снова ушёл в никуда, к призрачным теням на стене. — Ты как, освободилась? — спросила Вэгги, стараясь вернуть её в разговор. —Думаю, да, — машинально ответила Чарли. — Ты что-то хотела? —Да нет... Мы весь день почти не виделись, — Вэгги сделала шаг вперёд, сокращая расстояние, и взяла Чарли за руки. Её прикосновение было тёплым и твёрдым, якорем в бушующем море. — А ты ведь знаешь, как твоё присутствие важно для меня. В её голосе не было упрёка, только тихая, глубокая уверенность и капелька той самой тоски, которую Чарли знала так хорошо. — Извини... — прошептала Чарли, и её голос наконец дрогнул, выдав всю накопленную усталость. — Я и вправду слишком озаботилась всем этим. Вэгги не ответила. Она просто слегка потянула её за руки, и Чарли, не сопротивляясь, сделала шаг навстречу. Расстояние между ними исчезло. Вэгги мягко прикоснулась лбом к её плечу, а потом подняла голову. Их взгляды встретились — в одном безмолвное понимание и усталость, в другом — вина и потребность в простом, немудрёном утешении. Они чуть сблизились, и Вэгги осторожно, почти вопросительно, прикоснулась губами к её губам. Это был не страстный поцелуй, а нечто гораздо более простое и необходимое: тихое напоминание о том, что они есть друг у друга здесь и сейчас. Мимолётное прикосновение, попытка передать тепло сквозь общую усталость и грохот безумного мира вокруг. Когда они разомкнулись, в воздухе между ними повисла не неловкость, а хрупкое, чуть печальное спокойствие. Никто из них не улыбался, но напряжение в плечах Чарли чуть ослабло. И именно в этот миг, когда её защита была минимальной, а внимание полностью поглощено тихим островком спокойствия рядом с Вэгги, в её поле зрения из-за спины подруги мелькнула знакомая, ядовито-зелёная улыбка. Севиафан стоял в нескольких шагах, прислонившись к стойке, и смотрел на них с выражением нескрываемого, хищного удовольствия. Он поймал её взгляд, медленно поднял бокал в немом тосте и сделал небольшой, насмешливый кивок. Он видел. Всё видел. И был готов играть. Их мимолётное спокойствие было нарушено ледяной струёй осознания. Вэгги, ещё не заметившая наблюдателя, продолжила, стараясь вернуться к обычным, бытовым заботам — последнему островку нормальности в этом хаосе. — Если увидишь Аластора, — сказала она, всё ещё держа Чарли за руки, — передай, что после всего этого уборка будет за ним. Хаск с ума сойдёт, если ему ещё и мыть бар после этой орды. Чарли вздрогнула, её взгляд непроизвольно метнулся в сторону, где стоял Севиафан, но тот уже отошёл, растворившись в мелькающей толпе, оставив после себя лишь неприятное ощущение липкого внимания. Она заставила себя сфокусироваться на Вэгги. — Я... не думаю, что его стоит сейчас напрягать, — тихо ответила она, и в её голосе прозвучала неподдельная осторожность, граничащая с беспокойством. Вэгги нахмурилась, её материнская интуиция зашевелилась сильнее. —Что-то случилось? —Нет, нет! — слишком поспешно возразила Чарли, снова пытаясь натянуть слабую улыбку. — Просто... ты сама видишь, как он изменился в последнее время. Он и так на взводе. — Может быть, — Вэгги не отступала, её глаза изучали лицо подруги. — Но точно всё хорошо? Я видела, как вы уходили куда-то вместе. Надолго. Давление было мягким, но неумолимым. Чарли почувствовала, как подступает комок к горлу. Признаться Вэгги во всём? В его крике, в своей растерянности, в той бездне боли, которая мелькнула в его глазах? Нет. Не здесь. Не сейчас. — Мы просто... решили отдохнуть от шума, — выдохнула она, и это была полуправда, такая же хрупкая, как её самообладание. — Всё в порядке, правда. Я просто... уже устала. Очень. Она замолчала, и в этой паузе было больше искренности, чем во всех её предыдущих словах. Вэгги увидела не просто усталость от вечеринки — увидела глубочайшую, вымотавшую душу усталость. Она хотела спросить ещё, обнять крепче, но в этот момент со стороны танцпола донёсся оглушительный грохот и взрыв смеха — кто-то опрокинул целый стол с напитками. Вэгги инстинктивно обернулась на шум, а когда снова посмотрела на Чарли, та уже отстранилась, поправив платье. — Мне нужно... пройтись, проверить, всё ли в порядке, — сказала Чарли, избегая её взгляда. — Отдохни тут, хорошо? И, не дожидаясь ответа, она быстро зашагала прочь, оставив Вэгги одну у бара с тяжёлым чувством, что что-то важное, что-то хрупкое и опасное, только что прошло мимо, так и не разбившись, но оставив в воздухе тревожный звон. Чарли, стараясь держаться подальше от самого эпицентра безумия, обходила танцпол широкой дугой. Она искала не просто тихое место — ей нужен был угол с обзором, где она могла бы видеть всё, оставаясь в тени, чтобы никто не подошёл, не потребовал внимания, не задал лишних вопросов. Она протискивалась мимо групп грешников, которые, оглушённые музыкой, кричали друг другу что-то на ухо, смеялись слишком громко и размахивали бокалами. Воздух был липким от пролитых напитков. И именно в момент, когда она пыталась обойти особенно шумную кучку демонов с рогами, похожими на сломанные канделябры, чья-то рука с цепкой, холодной хваткой обхватила её запястье. Чарли резко обернулась, уже готовясь накричать на очередного назойливого пьяницу, но слова застряли в горле. Перед ней стоял Севиафан. Его ядовито-зелёная улыбающаяся маска была на месте, но в глазах, поймавших отблеск неона, читалась нарочитая, почти театральная искренность. — Что тебе нужно? — вырвалось у неё, больше от внезапности, чем от настоящего гнева. — Я, наверное, лишнего наговорил тогда, — начал он, и его голос звучал непривычно приглушённо, почти смущённо. Идеально подобранный тон. — Просто хочу извиниться. Я был резок. Старые раны... ты понимаешь. — Если хочешь прощения, то оставь меня в покое, — Чарли попыталась вырвать руку, но его пальцы сжались крепче. — Мне сейчас не до тебя. Она дёрнулась сильнее, и в этот самый момент оглушительный грохот басов сменился томными, тягучими нотами медленного танца. Музыка как будто вздохнула, опустилась с неистовых вершин в глубокую, интимную пучину. Свет приглушился, став более тёплым, обволакивающим. Пары на танцполе, всего секунду назад бившиеся в конвульсиях, теперь притянулись друг к другу, начав медленное, почти гипнотическое вращение. Севиафан не отпустил её руку. Наоборот, его хватка стала мягче, почти нежной, но не ослабла. Он воспользовался сменой атмосферы, как опытный актёр — выходом на сцену. — Может... потанцуем? — спросил он, и в его голосе не было прежней наглости. Была странная, застенчивая надежда. — Один танец. В память о старых временах. — Севиафан, у меня есть девушка, — прошептала Чарли, но её протест уже звучал слабее. Она была истощена, эмоционально опустошена, а эта внезапная тишина среди шума действовала как дурман. — У нас ничего не выйдет. — Просто потанцевать, — настаивал он, и его глаза смотрели на неё с такой нарочитой, раненой откровенностью, что в её груди что-то дрогнуло. — Я не прошу многого. Ты можешь ничего не чувствовать ко мне, я это заслужил. Но ты... ты мне важна. Хотя бы как память. Я просто хочу вспомнить, каково это — быть рядом с тобой. Хотя бы на минуту. Это была мастерская игра. Он ударил не по гордости, не по разуму — по её врождённому милосердию, по усталости от конфликтов, по той части её, которая всегда хотела верить в лучшее даже в самых безнадёжных душах. Он представился не угрозой, а раненой душой, просящей последней милости. Чарли замерла. Его слова, произнесённые под этот томный, проникающий в самую душу ритм, нашли слабое место в её обороне. Она увидела не заносчивого бывшего, а кого-то одинокого и сожалеющего в самом центре чужого праздника. И её собственная потребность в простом, не требующем душевных сил человеческом контакте, в минутной передышке от всего этого кошмара, оказалась сильнее осторожности. Она медленно, почти неощутимо, кивнула. Неохотно. Без улыбки. Её тело было напряжённым, словно изваяние, которое вот-вот поведут. — Только один танец, — тихо выдохнула она. Улыбка Севиафана стала чуть менее яркой, но в тысячу раз более удовлетворённой. Он не победил — он проник. Мягко потянув её за руку, он ввёл её на край танцпола, где тени были гуще, а его следующее движение было одновременно уверенным и осторожным: он положил одну руку ей на талию, а её освобождённую руку поднял в стандартную позицию для медленного танца. Его прикосновение было лёгким, почти уважительным, но от него по спине Чарли побежали мурашки, которые не имели ничего общего с волнением. Это был холодный, трезвый инстинкт, кричащий об ошибке, но заглушённый усталостью и тягучей музыкой. Они танцевали как два призрака из разных эпох, насильно сведённые вместе тягучим ритмом ада. Чарли была напряжена, как струна. Её спина оставалась неестественно прямой, пальцы в его руке не сжимались, а лежали холодными и безжизненными. Она не смотрела ему в глаза, её взгляд был прикован к точке где-то у него на плече, видя не ткань пиджака, а собственное отражение в тёмном стекле витража — бледное, отстранённое, чужое. Она двигалась, подчиняясь его легкому нажиму, но каждое её движение было миниатюрным, почти незаметным сопротивлением. Её талия под его ладонью казалась не гибким изгибом, а хрупкой колонной, готовой рассыпаться от слишком сильного давления. Севиафан танцевал с обманчивой лёгкостью. Его шаги были плавными, уверенными, он вёл её без усилий, будто они репетировали этот танец годами. Но в этой уверенности не было тепла — лишь холодный, безошибочный расчёт. Его рука на её талии лежала ровно, без лишнего нажима, но само её присутствие было актом собственничества, знаком, который он незримо ставил на неё посреди зала. Его улыбка смягчилась, превратившись в нечто задумчивое, почти грустное, но уголки губ всё так же были поджаты в знакомой, ядовитой кривой. Он наклонился чуть ближе, и его голос, тихий и бархатный, прозвучал у неё уха, перекрывая музыку: —Помнишь, на набережной? Музыка была хуже, пахло рыбой и углём... но было проще, да? Он не ждал ответа. Это был риторический укол, призванный всколыхнуть тёплые, замыленные временем воспоминания, чтобы ей стало ещё труднее оттолкнуть его сейчас. Он вёл её в медленном вращении, и с каждым поворотом их фигуры, освещённые теперь приглушённым алым светом, становились всё более заметным пятном на танцполе — принцесса Ада в объятиях загадочного незнакомца с ядовитой улыбкой. Зрелище было достаточно интригующим, чтобы привлекать любопытные взгляды, но достаточно обыденным для медляка, чтобы не вызывать немедленного скандала. Он мастерски создавал иллюзию близости там, где была лишь пропасть. И Чарли, замученная, потерянная, позволяла это, потому что в этот момент даже эта токсичная иллюзия казалась убежищем от оглушительного одиночества, которое ждало её за пределами этого вынужденного круга. Дверь на балкон второго этажа, выходившая в затемнённый коридор, отворилась бесшумно, пропуская в гулкое пространство над залом одинокую, подчеркнуто прямую фигуру. Аластор вышел и замер у перил. Отсюда, с этой высоты, весь безумный карнавал внизу казался сюрреалистичным, почти глупым зрелищем — копошащимся муравейником из плоти, света и звука. Он стоял неподвижно, его руки лежали на прохладном дереве перил, а лицо, освещённое снизу отблесками неона, было бесстрастной маской. Но внутри всё было тихим, ледяным адом. Его взгляд, холодный и методичный, как у хищной птицы, скользил по залу, без интерека отмечая знакомые и незнакомые лица, оценивая уровень деградации, достигаемый с каждой новой минутой этого «праздника». Он искал не кого-то конкретного. Скорее, подтверждение своей теории о тотальной никчёмности всего происходящего. И тогда он увидел их. Сначала это было просто движение — две фигуры в медленном, неестественно близком вращении на краю танцпола, там, где свет был особенно коварно приглушён. Пятно алого — её платье. И рядом — ядовито-тёмный силуэт с неестественно зелёными отсветами. Его пальцы, лежащие на перилах, впились так резко, что тонкая перчатка чуть не лопнула по швам. Всё остальное в зале расплылось, потеряло фокус. Сузилось до одной точки. Чарли. И Севиафан. Они танцевали. Не просто стояли рядом. Не спорили. Не обменивались колкостями. Она была в его руках. Её ладонь — в его. Его рука — на её спине. Тот самый дерзкий разрез на её платье, что он заметил ещё в дверном проёме, теперь был открыт для чужого взгляда, для чужого прикосновения. Время замедлилось. Грохот музыки превратился в далёкий, монотонный гул, словно из-под толстой воды. В его висках застучало что-то острое и горячее, синхронно с пульсацией статики, которая начала выползать из-под его контроля, тихо потрескивая вокруг кончиков пальцев и волос. Он видел, как она слегка наклонила голову, пока тот что-то шептал ей на ухо. Видел, как её поза оставалась напряжённой, но она не отталкивала его. Она оставалась. «Всё равно, что бы я ни делал... никому до меня дела нет...» Его собственные слова, выкрикнутые ей в лицо всего несколько минут назад, вернулись бумерангом и вонзились ему в горло с новой, невыносимой силой. Горькая ирония была совершенной, безупречной в своей жестокости. Его знаменитая улыбка не исчезла. Она застыла, окаменела, превратившись в оскал, который уже ничего не скрывал, а лишь обнажал костяную структуру черепа под кожей. Глаза, обычно сверкающие насмешливым огнём, теперь были абсолютно пусты и темны, как провалы в пространстве, поглощающие весь свет. Он не двинулся с места. Он просто стоял и смотрел, будто скульптура, возведённая в честь собственного унижения, — идеальная, тихая, и совершенно, абсолютно взрывоопасная. Аластор не понимал. Ярость, которая вздымалась в нём чёрным, клокочущим приливом, была слишком всеобъемлющей, чтобы иметь один источник. Она рвалась наружу со всех сторон, разрывая его изнутри. От его вида? От этой самоуверенной, ядовитой улыбки, которую тот сейчас, наверное, демонстрировал ей на ухо? Да, конечно. От одного этого его вида хотелось спуститься вниз и разорвать его на атомы под одобрительные крики толпы, просто чтобы доказать... Что? Что он сильнее? Он и так сильнее. Это ничего не доказывало. От неё? От того, что она допустила это? Что она стояла там, в его руках, и не отталкивала? Это жгло иначе. Глупее. Унизительнее. И тут мысль, острая и отравленная, вонзилась в самое нутро: а от чего, собственно, такая реакция? Несколько минут назад на том балконе он выкрикнул ей в лицо, что никому до него дела нет. И вот он стоит здесь, и его есть дело. До безумия. До потери самообладания. До этой немой, парализующей ярости, которая заставила его пальцы впиться в перила так, что дерево трещало. Неужели... за эти несколько минут он бессознательно пришёл к тому, что она — единственная, кому это «дело» могло бы быть нужно по-настоящему? Та, чьё мнение, чья реакция, чьё присутствие... имело вес? Нет. Это был абсурд. Опасный, слабоумный абсурд. Но тогда... нельзя. Нельзя доверять. Она же всегда... переживала? Заботилась? Суетилась? Но так же резко, в тот самый день под руинами, она плюнула и побежала к ангелу. А он пытался всё исправить. Терпел этот отель, этих людей, её отца. А сейчас... сейчас он плюнул. Отвернулся. Выгнал. И она ушла. Как и должна была. Как и поступает любой разумный человек, когда на него кричат. Так чего же он, чёрт возьми, ожидал? Что она вернётся на коленях, будет умолять его раскрыться, поделиться своей священной болью? Он, Аластор, Радио-Демон, сильнейший грешник Ада, ждущий утешения и понимания от принцессы-идеалистки? Что с ним происходит? Он не знал. Не знал, что происходит между ними. Не знал, что делать. Не знал, как себя вести. Это чувство полной, оглушающей потери контроля было хуже любой физической боли. Оно стирало все правила, всю его безупречно выстроенную личину. Такой демон, как он... париться? Из-за какой-то королевской побрякушки? Из-за девочки в слишком ярком платье, которая верит в сказки? Нет. Мысль ударила, как удар током, пытаясь вернуть порядок. Он же Радио-Демон. Ему нет дела. Нет дела до этого отеля, до её жалкого бывшего.. ...до неё. Но слова, даже продуманные, уже не работали. Они разбивались о картину внизу: о его руке на её талии, о её профиле, склонённом в неестественной близости. И от этого зрелища в его груди что-то сжалось невыносимой, чужой, человеческой болью, против которой у его демонической природы не было иммунитета. И в этот миг полного внутреннего распада его взгляд, острый даже в состоянии хаоса, заметил кое-что ещё. Севиафан, ведя Чарли в медленном повороте, поднял глаза. И его взгляд, полный торжествующей, ядовитой насмешки, напрямую встретился с взглядом Аластора на балконе. Он знал. Он всё это время знал, что за ним наблюдают. И этот танец, эта вся жалкая сцена — был спектаклем. Постановкой специально для него. Игра только что перешла на новый, смертельный уровень. Его пальцы разжали перила. Он отступил от балюстрады. Один шаг. Плавно. Бесшумно. Будто отодвигаясь от края пропасти. Он развернулся. Спина, всегда такая прямая и выразительная, теперь была просто спиной человека, который уходит. Ни гордого выпрямления, ни намёка на бегство. Просто уход. И он молча ушёл. В темноту коридора за дверью, оставив за собой бушующий зал, танцующую пару и собственное унижение, повисшее в воздухе балкона, как миазмы. Дверь закрылась за ним. Музыка медляка стихла, растворившись в воздухе последним томным аккордом, который будто выдохнул сам зал. Свет снова стал ярче, резче, возвращая миру чёткие, недвусмысленные границы. Чарли отстранилась. Плавно, но неумолимо. Её ладони, лежавшие на его груди, мягко надавили, создавая дистанцию, а затем опустились. Воздух между ними, секунду назад казавшийся таким густым, снова стал просто воздухом — прохладным, пахнущим алкоголем и чужим потом. Она подняла на него глаза. В её взгляде не было ни злости, ни смущения. Была лишь глубокая, окончательная усталость и та самая твёрдость, которую он когда-то знал, но всегда недооценивал. — Достаточно, — сказала она тихо. Но в тишине, наступившей после музыки, это прозвучало громко и неоспоримо. Это был не просьба, а констатация факта. Игра окончена. Севиафан смотрел на неё, всё ещё пытаясь уловить в её глазах хоть искру нерешительности, намёк на ту смятенную девочку, которую он помнил. Но её взгляд был пустым и ясным, как отполированное стекло. В нём отражалась лишь его собственная, натянутая улыбка. Он понял. Ход сделан. Реакция получена — не та, на которую он рассчитывал, но достаточно красноречивая. Давить дальше было бы уже не изящно, а грубо. А он всегда предпочитал изящество. Его улыбка смягчилась, приняв оттенок почти что благородной покорности судьбе. Он слегка склонил голову. — Тогда... хорошего вечера, принцесса. Его голос звучал почти искренне. Почти. В нём всё ещё плескалась та ядовитая капля насмешки, но теперь она была направлена не на неё, а на всю эту ситуацию, на его собственный просчёт. Он сделал шаг назад, освобождая ей путь, и широким, театральным жестом пригласил её пройти. Чарли не ответила. Она просто кивнула, коротко и без эмоций, развернулась и пошла прочь, оставляя его одного на краю танцпола, под любопытными взглядами нескольких пар демонов, уже начавших подбирать себе новых партнёров для следующего трека. Севиафан проводил её взглядом, а потом его глаза медленно, с нескрываемым удовольствием, поднялись к теперь пустому балкону второго этажа. Уголки его губ дрогнули. Ход был сделан.

***

Шум у бара, как ни странно, на несколько минут притих. Волна жаждущих схлынула, унося с собой клубки спорящих грешников к танцполу или в тёмные уголки. Хаск, воспользовавшись передышкой, с мрачным усердием истинного перфекциониста протирал стойку тряпкой, смахивая липкие кольца от бокалов и размазанные капли чего-то фиолетового и подозрительного. Именно в эту относительную тишину на соседний барный стул тяжело опустилась Вэгги. Она не садилась, а именно опустилась, будто её ноги наконец сдались под тяжестью вечера. Поставив пустой поднос на стойку, она вздохнула так глубоко, что, казалось, пыталась выдохнуть из себя весь шум, всю суету и всю накопленную усталость. — Налей воды, — произнесла она, не глядя на него, уставившись в какую-то точку на полированной деревянной поверхности. Хаск, не проронив ни слова, отставил тряпку, достал чистый стакан и наполнил его из-под крана кубиками льда и кристально чистой, холодной водой — единственным по-настоящему бесплатным и безупречным продуктом в его баре. Он поставил стакан перед ней с тихим стуком. Вэгги взяла его обеими руками, сделала несколько долгих глотков, закрыв глаза, и только потом опустила стакан, оставив на нём отпечатки пальцев. — Потерпи чуток, скоро закончится, — хрипло процедил Хаск, снова принимаясь за протирку. Он не смотрел на неё, но его фраза, пусть и грубая, была самой близкой к сочувствию, на что он был способен. — Да ещё даже середины ночи не прошло, — мрачно констатировала Вэгги, потирая виски. — Они только разогреваются. — По крайней мере, от тебя тут мало что требуется, — парировал Хаск. — Не тебе же отливать «Глазной яд» в глотки этим уродцам, которые через пять минут будут блевать тебе на новые ботинки. — Как это мало? — в её голосе впервые за вечер прозвучала острая, живая нота обиды. Она повернулась к нему. — Я делаю тут большую часть работы! Таскаю закуски, успокаиваю пьяных, убираю битые бокалы, ищу пропавших идиотов... Мало того, я делаю не только свою, а ещё и работу Аластора! — Она ткнула пальцем в воздух, будто указывая на невидимого демона. — Чё с ним вообще происходит? Этот придурок вообще отказывается помогать мне, будто он тут мебель, а не хозяин! Хаск закончил протирать очередной участок стойки, швырнул тряпку под бар и, наконец, поднял на неё свой тяжёлый, усталый взгляд. — Не знаю, — прохрипел он с мёртвой панорамностью. — Может, просто перестал вести себя как притворческий еблан. Откуда мне знать? — Он потянулся к полке, достал бутылку с тёмно-янтарной жидкостью и налил себе в стопку, не предлагая Вэгги. — Сначала он притворялся, что ему тут интересно. Потом — что он всё контролирует. Сейчас, похоже, устал притворяться даже в этом. Проще быть ебланом натуральным. Меньше энергозатрат. Он опрокинул стопку себе в глотку, поморщился не от вкуса, а, казалось, от всего окружающего бытия, и поставил стопку с грохотом. — Но мне плевать. — выпалила Вэгги, её голос сорвался на хрипоту от натуги. — Его работа — следить и защищать отель! Единственное, что я видела за весь день, — как он подъёбывал Севиафана и уводил Чарли куда-то, оставив меня тут разгребать это дерьмо! Хаск медленно повернул к ней голову. В его усталых глазах не было ни сочувствия, ни раздражения — только плоская, утомлённая реальность. — Ты блять мне решила поплакаться? — прохрипел он. — Заведи дневник. Мне платят за то, чтобы я лил алкоголь, а не выслушивал нытьё. Это дело принцессы. — Чарли сейчас нужен покой. — Покой? — Хаск фыркнул, и это прозвучало как выстрел. — Чарли только что плясала с этим зеленозубым на медляке. Не видно, что ей нужен покой. Видно, что ей нужен другой партнёр для танцев. Слова повисли в воздухе. Вэгги замерла, её рот приоткрылся от непонимания. — Стоп, — прошептала она. — Она... что!? — Ты многое пропустила, пока тут подтирала лужи, — безжалостно говорил Хаск, снова отворачиваясь, чтобы налить себе ещё. — Прямо там, на краю. Минут пять назад. Мило так кружились. Непонимание в глазах Вэгги сменилось шоком, а шок — кипящей, мгновенной яростью. Вся её усталость, всё чувство несправедливости, все часы бессмысленной беготни вспыхнули одним ослепительным, горьким пламенем. — Что за херня?! — её голос взвизгнул, привлекая пару любопытных взглядов со стороны. Она вскочила со стула. — Пока я тут подлизываю всем задницы ради неё, она просто... ТАНЦУЕТ со своим бывшим?! ОХ, ПРЕКРАСНО! ПРОСТО ЗАМЕЧАТЕЛЬНО! Она схватила свой стакан с водой и с силой швырнула его на пол за стойкой. Стекло разлетелось на сотни сверкающих осколков, брызги воды обрызгали нижние полки с бутылками. Хаск даже не вздрогнул, лишь смерил её тяжёлым взглядом. — Успокойся. Битьё посуды — моя прерогатива. И то, только когда кто-то не платит. Но Вэгги его не слышала. Она тяжело дышала, её плечи тряслись, а в глазах стояли не слёзы, а чистая, обжигающая обида. — Я тут ломаю себя, а она... она даже не сказала, — прошипела она уже тише, но с не меньшей горечью. — Просто ушла с ним, а потом... танцует. Я для неё что, служанка? Декорация? — Да хватит тебе, чего так взбесилась? — Хаск флегматично вытер стакан, даже не глядя на неё. — Он завтра уйдёт, и всё вернётся как было. Новый урод в отеле — не новость. — Как раньше уже не будет, — Вэгги ткнула пальцем в сторону, где мелькнул Севиафан. — Ты сам понимаешь, Хаск. — Тогда думай сама, — бармен с силой поставил стакан на полку. — Но лично я думаю, что если он и останется, то Аластор его рано или поздно выгонит. А может, это сделает даже Чарли. Она не так глупа, как кажется. — Аластору плевать на отель, — парировала Вэгги, её глаза сверкали. — А Чарли он пудрит мозги. — Не советую тебе лезть к нему, — голос Хаска стал на полтона ниже, в нём появилась опасная плоская нота. — Не в свои дела. — Ты его даже не знаешь! — выкрикнула она. — Было достаточно времени, пока он тут распивал, — прохрипел Хаск, наконец поворачиваясь к ней. Его взгляд был тяжёлым и безжалостным. — Он — опасность. Не для отеля. Для Чарли. И для всего, что она строит. Пусть с этим разберётся Аластор. Это, в конце концов, его работа. — Но Аластор бездействует! — её голос снова сорвался на крик. — Потому что Чарли ещё не позволит, — отрезал Хаск. — И тебе тоже. Вэгги замерла на секунду, дыхание сбилось. Потом её губы сжались в тонкую, решительную черту. — Мне плевать. Лучше сделать заранее, чем ждать, пока он всё испортит. Хаск медленно, с преувеличенной усталостью, покачал головой. Он налил себе ещё стопку, не спуская с неё взгляда, полного мрачного предчувствия. — Мм, — прозвучало его неопределённое, но полное смысла ворчание. Оно означало одновременно и «Делай что хочешь», и «Я тебя предупреждал», и «Сейчас начнётся настоящий пиздец». Он опрокинул стопку, поставил её с глухим стуком и повернулся к очередному клиенту, который, пошатываясь, тянулся через стойку. Разговор был окончен.