1. Роса

      Молочные всполохи утреннего тумана обнимали траву, покрытую рассветной росой. Астрид ступала босыми ногами по земле, чувствуя стопами маленькие острые камешки и прохладную влагу. Солнце едва поднялось на острыми пиками верхушек елей, плотно обступивших крохотную деревню у самого обрыва, куда с утробным ревом стекал водопад. Дом семьи Таубе находился на самом отшибе и уже неделю был погружен в тягучую тоску: старшая дочь семейства бесследно исчезла, не оставив ни следа.       Сана.       Ее имя звучало за полузакрытыми дверьми домов, на капище, у амбаров. Жители говорили, что ее унес туман или боги покарали ее за неверие, жнецы же полагали, что к пропаже девушки приложили руку враги или оголодавшие хищники. Разговоры закручивались вихрем, обрастая все новыми фантастическими подробностями, а уже спустя пять ночей Сану прекратили искать. Жнецы сказали, что она мертва или скрылась из деревни по своей воле.       Астрид знала, что это не так, знала, что сестра бы ее ни за что не оставила одну. Это значило, что она угодила в беду, страшную беду, из которой не может выбраться без чужой помощи.       Девушка присела на влажный камень, поросший темно-зеленым мхом, и втянула в себя воздух. Она не желала идти на капище этим утром, ведь постепенно вместо сочувствия, на нее и ее родственников начали сыпаться колючие косые взгляды, жгучие обвинения в дурном воспитании. Астрид не могла вынести этого, но еще противнее становилось от того, что родители ее смиренно глотали упреки и соглашались с домыслами, будто успели отречься от своей собственной дочери в угоду другим. Мама вышла из дома, плотнее запахивая накидку из овечьей шерсти. Это была ее любимая одежда, которую подарил отец в день закрепления их союза перед ликом богов. Неказистая, грубо выделанная куртка стала предметом гордости. Астрид поднялась, расправила плечи и направилась к матери.       — Ты взяла подношения? — устало спросила женщина.       — Не брала, — покачала головой она. — Что мы можем предложить богам, которые уже отняли у нас все самое дорогое?       Пощечина. На глазах выступили слезы, но не от боли, а от разъедающей обиды. Астрид схватилась за пульсирующую щеку и приоткрыла иссушенные северными ветрами губы.       — Не смей даже думать о таких вещах! — пригрозилась мать. — Твой язык дурной нас всех погубит. Боги, за что мне такие нерадивые дети…       Девушка опустила руки и сжала покрасневшие пальцы в кулаки, чтобы не ответить матери грубостью. Она понимала, что за маской злости скрывается та же кусачая боль, что съедает ее саму уже седьмой день.       — Возьми все необходимое, нам нужно успеть на ритуал, — пробормотала мама, стыдливо отворачиваясь, будто не желая даже думать о том, что только что ей пришлось поднять руку на собственную дочь.       — Сегодня ритуал? — пораженно спросила Астрид.       — Да. Приведи себя в порядок и волосы собери.       Девушка кивнула и направилась в дом. Первым делом она остановилась у мутного зеркала в прихожей, куда падал свет с улицы. В размытом отражении мелькнуло бледное осунувшееся лицо, полупрозрачные голубые глаза, поблекшие после нескольких проплаканных ночей кряду. Астрид попыталась не смотреть на себя, чтобы не расстраивать еще больше, ведь из зеркала на нее будто глядела Сана. Девушка откинула светлые волосы назад и наскоро завязала их в пучок, который поспешила спрятать под расшитый платок. Она не понимала, отчего богов так гневят женские волосы, но таков был обычай. С самого детства ее учили не задавать лишних вопросов, принимать слова как должное, а Астрид смиренно следовала этому правилу всю свою жизнь.       По крайней мере, до этой недели. Сейчас же все ее естество противилось словам жрецов о том, что Сана могла сбежать сама и встретить погибель в дремучих лесах. Это ведь немыслимо: как можно предположить, что она решила бросить семью и ринуться навстречу неизвестности в пустоту? Еще более странным было то, что родители в это поверили. Горе уступило место стыду.

***

       Астрид с матерью проходили мимо опустевших домов неспешно, пропуская вперед жителей, спешивших на капище. Они все торопились принести жертву разгневанным богам, чьей волей деревня вновь стала чуть меньше. Астрид и не могла заподозрить, что причиной такого ажиотажа является вовсе не богоугодность, а праздный интерес к тому, о чем шептались последние дни. Новый жрец, прибывший во спасение несчастных душ. До дома Таубе эти сплетни не доползли, острые языки жителей деревни пощадили горюющую семью, решив не отвлекать ее от оплакивания. Астрид понуро пинала камни на своем пути, стараясь не поднимать взор — ее сердце бы не вынесло еще один жалостливый или осуждающий взгляд. Вопреки ожиданиям, в душе разгоралась злость, пламя которой обжигало мысли и желания. Вчера эта тьма чуть не одержала верх. Один из жителей деревни, нерадивый гончар Фильц, принес к порогу букет белоснежных люпинов — цветов смерти и памяти. Астрид же не желала даже слышать о траурной церемонии в честь сестры, которая совершенно точно еще была жива. Девушка была твердо уверена: если ее Сана погибнет — она непременно почувствует это. Быть может, сердце заболит так, что будет казаться, что грудная клетка трещит по швам, или во сне ее сестра придет сказать последние прощальные слова. А пока ничего из этого не произошло, Астрид не потеряет своей надежды, не потеряет веры в свои силы, потому что накануне ночью она вознамерилась найти сестру любой ценой. Пусть даже ей будет суждено найти лишь кости.

***

      Капище представляло собой очерченный мелкими камнями круг, по центру которого вверх корнями взгромоздили дерево, пораженное молнией. Черная кора сыпалась от резких порывов ветра прямо на еловые ветки, что приносили с рассветом жрецы. Перед древом стоял длинный мощный камень удивительно белого цвета, прожилки в нем сверкали на солнце ярче обработанного кварца. На корнях дерева висели старые черепа животных, принесенных в жертву предками, освоившими непокорные земли для своих потомков. Их имена время стерло из памяти, однако безграничное уважение к стараниям пылало в сердце каждого жителя. Астрид опустилась на колени, чувствуя, как сосновые иглы, покрытые смолой, врезаются в огрубевшую кожу. Мама разместилась совсем рядом и тут же припала лбом к холодной земле, нашептывая себе под нос молитвы, которые никогда и никем не должны быть услышаны. Отец подошел чуть позже, но достаточно быстро занял свое место рядом с женой, без особого энтузиазма повторив религиозный обычай. Девушка невольно посмотрела вправо, где должна была быть Сана, что неизменно покачает головой и пошутит во время даже самого страшного ритуала, чтобы успокоить сестру. Быть может, за ее пренебрежение боги наслали проклятие, что увело бедную девушку прямо в ночной туман. Быть может, они тешили свое тщеславие, играя с жизнями неугодных, словно с тряпичными куклами.       Или же что-то другое выманило Сану из теплой постели? Из размышлений девушку вытянул низких звук барабанов. Наместник — юный помощник жрецов — сидел на земле и методично бил руками по натянутой на дерево выделанной коже. Жители деревни принялись в такт стучать ладонями по коленям, а Астрид присоединилась к ним просто по инерции, просто потому что в этом месте все люди соединялись в единый организм, подчиненный одному желанию: нести службу. Это была не просто прихоть, не обязанность, а необходимость, такая же как дышать, пить воду и утолять голод.       Астрид приподняла голову, чтобы посмотреть, как главные жрецы выходят к алтарю, куда жнецы уже тащили связанного оленя. В диком страхе он пытался брыкаться или боднуть рогами кого-то из своих палачей, однако все усилия были потрачены впустую. С большим усилием четверо жнецов взгромоздили тушку на камень и, тяжело дыша, отошли назад. Невольно девушка засмотрелась в безумные глаза животного, сердце пропустило удар от внезапно накатившей боли. Карие глаза оленя наполнились страхом, таким беспощадным и всеобъемлющим, невыносимым и распирающим.       Жрец, державший ритуальный клинок, был не знаком Астрид, хотя всех обитателей деревни она знала в лицо, а служителей культа, скрывавших свою внешность, уважали настолько, что их имена младенцы говорили раньше слова «мама». Девушка не могла ошибиться. Она была уверена, что все жрецы достаточно стары, чтобы вены на их руках выпирали, а возраст прибил некогда мощные тела к земле.       Этот же казался иным. Кожа на руках, выглядывавших из широких рукавов повязки, была совсем молодой и светлой, а ростом он казался на голову выше остальных.       На мгновение Астрид, погруженная в свои странные наблюдения, отвлеклась и совсем забыла, где находится. Мама грубо дернула ее за подол темной юбки, возвращая к реальности. Девушка тут же опустила голову и сжала пальцы так, что лунки ногтей погрузились во влажную от дождя землю.       Нельзя проявлять неуважение во время ритуала, нельзя разглядывать жрецов слишком долго, нельзя заглядывать под их маски — это были простые правила, известные даже малым детям.       Смотреть можно только на смерть.       В момент ритуала каждый житель мог открыть для себя великое таинство, став свидетелем конца нити жизни. Крик оленя был так похож на человеческий: надрывный, истошный, опустошающий. Астрид не могла его слушать, не могла вынести боль, наполнившую каждый звук, однако страшнее всего было то, что та боль была не физической. Животное чуяло дыхание смерти на своей шее, чувствовало холод, постепенно сковывающий мышцы.       — Это — наша жертва богам, — низким голосом произнес молодой жрец, сильнее стискивая клинок. — В надежде на милосердие и прощение мы молим о снисхождении, молим о прощении и жизни, но даже молить не смеем о благоволении. Мы принимаем нашу судьбу, желая лишь служить богам не из страха, но из нужды.       Это были привычные сутры, сопровождавшие каждый кровавый ритуал с подношением богам после голода, болезней, смертей или неудач. Астрид подозревала, что причиной внеочередного ритуала стала ее сестра, поэтому она закрыла глаза и возымела смелость попросить о ее возвращении.       Олень кричал в последний раз, пока жители, закрыв глаза, думали о своей судьбе. Животное разрывалось от предсмертной агонии, наполняя разум каждого очищающим воплем.       Астрид открыла глаза, ненароком подглядывая за действием жреца. Он вытер окропленное кровью лезвие о шерсть и наклонился к голове оленя, легким движением проводя пальцами по макушке.       — Прими тишину, — еле слышно прошептал он и медленно поднял голову.       Девушка пораженно замерла, осознав, что глядит прямо в пустые глазницы черепа, используемого в качестве маски. Страх сковал тело, не давая отвести взор или склонить голову в осознании собственной ошибки. Однако и жрец не спешил отвернуться или публично пристыдить Астрид. Они смотрели друг на друга бесконечно долго, потому что время замерло, будто озеро от затяжного жестокого мороза. Наконец мужчина жестом указал склониться, а девушка, очнувшись от небытия, повиновалась.       — Это животное убил не мой нож, — громогласно провозгласил жрец. — Сердце его остановилось до того, как лезвие коснулось кожи, потому что страх ядом растекся по его венам. Я хочу, чтобы вы помнили, что такое может случиться не только с оленем.       Жнецы подносили глиняные чаши, которые жрец щедро наполнял стекавшей на землю кровью, затем он зачерпнул отвар из стоявшей рядом миски и передал напиток сидевшим рядом людям.       — Страх и сомнение — главные посланники врагов, борющихся не за земли или пропитание, а за ваши сердца, — громко говорил жрец, пока люди поочередно испивали отвар. — Вы — стражи, такие же охранники, как наши жнецы, рыскающие по лесам в поисках следов животных и противников. Стойкость и вера — ваши щиты.       Чаша оказалась в руках Астрид, она с сомнением глядела на свое отражение в мутной коричневато-бордовом отваре. Исходящий аромат заполнял легкие запахом влажной земли и мокрого железа. Девушка закрыла глаза и приложила губы к чашке. Голова становилась тяжелой, а тело невыносимо легким, будто его могло подхватить порывом ветра и унести ввысь, к грузным тучам.

***

      Астрид сидела на краю обрыва, поджав под себя ноги, словно пытаясь защититься от ледяного ветра, который больно хлестал ее по лицу. Внизу бушевал океан, с глухим ревом разбиваясь о зубы скалы, разинувшей свою пасть в бесконечном голоде. Волны поднимались так высоко, что казалось, будто они хотят схватить девушку за ногу, стащить вниз, туда, где бесконечный мрак поглощает все живое. Астрид тихо всхлипывала, стирая с щек горячие слезы и ледяные брызги океана. Холод забирался под кожу, но в этом была своя прелесть. Боль физическая потихоньку вытесняла боль моральную.       Она зажмурилась, растворяясь в звуках природы: буйных и настойчивых. Они забирались прямо в черепную коробку и заглушали все мысли.       Глаза невольно приоткрылись, и боковым зрением Астрид заметила на окраине леса высокий темный силуэт. Она вздрогнула и вскочила на ноги, словно перепуганный кролик. Из-под тяжелых еловых ветвей выглядывали желтоватые рога. Однако принадлежали они вовсе не благородному оленю, а его останкам. Череп-маска, что носил тот самый загадочный жрец на утреннем ритуале, Астрид не могла спутать ни с чьим другим.       Они смотрели друг на друга, стоя на расстоянии сотен шагов. Две неподвижные фигуры, замершие перед важным и понятным шагом. Шагом, случится которому было не суждено. Жрец медленно развернулся и шагнул вглубь леса, а тот с готовностью поглотил его в своей утробе. Астрид на миг опешила, но затем знакомая волна злости обожгла кожу. Она почувствовала в груди колючее вязкое чувство, спирающее дыхание. Гонимая этим нетерпением она сорвалась с места и побежала в лес, но там не оказалось никого, словно жрец растворился в воздухе.       Или его никогда и не было там?       За спиной раздался шорох, Астрид резко обернулась, но заметила лишь стремительную тень, что нырнула в темноту чащобы. Девушка медленно отступила назад, слыша как ломаются мелкие веточки под ее ботинками. В этом лесу было нечто. Нечто, что следило за ней и не желало попадаться на глаза.

***

      Астрид шла по пустынной улице, ее шаги гулко отдавались от каменных плит. Дома выглядели призрачно: окна мерцали тусклым светом свечей, а на порогах темнели витиеватые символы, вырезанные в древесине. Мать когда-то говорила, что эти знаки защищают от «того, что приходит из леса». Но от чего именно — об этом знали только мертвые. И, быть может, Сана.       У порогов стояли корзины с недоделанными плетеными изделиями: в одной лежали нити для ковра, в другой — высушенные травы для обрядов. Через приоткрытую ставню виднелся деревянный верстак, заваленный инструментами — кто-то мастерил до заката, но бросил работу незавершенной. Деревня продолжала жить своей обыденной жизнью, словно ничего не произошло. Обитатели были безразличны к трагедии лишь оттого, что она не коснулась их лично. Сана стала одной из многих — ее имя звучало несколько дней, но интерес угас так же стремительно, как вспыхнул. От этого было больно и пусто одновременно. Астрид знала, что порой жители от скуки и усталости от сутолоки одинаковых дней желают позабавить себя обсуждениями и сплетнями, однако порой это переходило все границы и подрывало основы добрососедства и взаимопомощи, на которые и строился привычный быт.       Воздух был густым, напоенным запахом сырости и дымом. Где-то далеко, на границе леса, раздался протяжный нечеловеческий крик. Астрид невольно остановилась, прислушиваясь. Сердце заколотилось быстрее, но она сжала кулаки и заставила себя идти дальше. Лес всегда издавал такие звуки — жуткие, пронизывающие до костей. Но ни одна живая душа в деревне не обсуждала их. Даже дети, которые обычно охотно делились страхами, замолкали, стоило упомянуть тьму за деревней.       Шагать по улицам после заката было странно — жители обычно е покидали дома с наступлением ночи, если не было празднества или обряда. Астрид корила себя за то, что задержалась у обрыва и не уследила за солнцем. Пустые улицы освещались лишь слабыми отблесками огня из окон. Лес плотно обступал главную дорогу, и его обитатели то и дело разрывали тишину внезапными вскриками. Астрид старалась отвлечься, чтобы страх не отравлял кровь, но шорох и крики складывались в голоса, зовущие ее к себе, в самую чащу. Она зажала уши руками и ускорила шаг. Наконец почти добралась до своего дома на окраине и смогла выдохнуть. Опустила руки, встряхнула дрожащие кисти.       Поравнявшись с соседским двором, сквозь приоткрытую ставню услышала приглушенный разговор. Женский голос — это была вечно тревожная Рагнхильда, готовившая отменную оленину — говорил резко и торопливо.       — Лес снова забрал свое. Слышала? Тропинка на востоке теперь закрыта. Никто не может пройти. Даже жнецы не проверяют силки… Придется питаться одними кроликами да тощими белками.       Другой голос ответил тихо, почти шепотом, но Астрид уловила некоторые слова.       — Это знак… Боги предупреждают… Снова… дцать лет назад…       Шаги Астрид замедлились, она остановилась. Вопросы рождались в голове, как всегда при подобных разговорах. Почему боги требуют чего-то от людей, таких слабых и ничтожных? Но задавать эти вопросы было бессмысленно. Каждый раз, когда она пыталась узнать хоть что-то у матери или других взрослых, ей отвечали коротко, будто боялись сказать больше дозволенного.       Вера не нуждается в ответах.       — Подслушиваешь?       Женский голос раздался совсем близко, от испуга Астрид подскочила на месте. Она резко обернулась и увидела перед собой соседку. Астрид знала ее — невзрачная русоволосая соседка, передававшая добротное жирное молоко в их дом, пасла овец и коров на опушке. Она была дружна с Саной, часто звала ее с собой. Но после исчезновения ни разу не соизволила выразить соболезнования. Впрочем, как и все остальные.       — Нет, — поспешила оправдать Астрид. — Я просто шла мимо и…       Эллен не перебивала, не заминала конфликт. Она смотрела на девушку в упор. В тишине Астрид не смогла найти благопристойную причину, которая объяснила бы ее присутствие под соседскими окнами в столь поздний час, поэтому она решила просто молча ретироваться.       Однако Эллен остановила ее, крепко схватив за предплечье.       — Темновато для прогулок, — произнесла она.       — Задержалась у обрыва.       — Опасное место.       — Мне нравится сидеть там. Это единственное место во всем мире, которое не напоминает мне о ней… — Астрид стихла. — Она не особо любила соленый воздух и океан, ей по душе озера и леса. Были… — она хотела исправиться, но за секунду просто сдалась.       Хватка Эллен ослабла.       — Ты очень похожа на нее, — внезапно произнесла соседка. — На Сану.       Астрид выпрямила плечи и сжала челюсти. Вовсе не это она ожидала услышать.       — Спасибо, — прошептала она. — Я знаю… Я знаю, что вы с ней общались.       — Общались, — кивнула Эллен.       — И о чем?       — О многом, — уклончиво ответила она.       Что-то в ее тоне показалось Астрид странным. Она насторожилась, словно собака, учуявшая след раненного кролика.       — О многом? — переспросила она, сделав шаг вперед.       — Сану интересовали очень… Глубокие вещи. И вопросы. Она задавала много вопросов…       — Сейчас столько лишнего говорят про нее… — выдохнула девушка.       — Я слышала, — отстраненно кивнула соседка, скрестив руки на груди.       Как правильно выведать сведения и не накликать на себя беду? Если бы Астрид только знала ответ… К ее счастью, Эллен ей в этом помогла.       — Кто-то считает, что среди ночи она пошла к своему суженому и не вернулась, — произнесла она. — Кто-то лепечет про богов и туман… А кто-то считает, что мы съели всех оленей, а волки с голодухи бросаются на людей.       — Много ты знаешь о людских мнениях, — пробормотала Астрид.       — Немало, — согласилась она. — И могу тебе рассказать, если захочется чуть больше разузнать про Сану и… не только.       — Не только? — переспросила девушка.       Эллен украдкой оглянулась через плечо, слишком долго всматриваясь в темную кромку леса. Астрид невольно проследила за ее взглядом, а фантазия тут же нарисовала целый полк драугров, только и ждущих ее приближения.       — Приходи на пастбище завтра днем, — протянула Эллен, не отрывая глаз от леса. — А сейчас лучше поторопись в отчий дом. Целее будешь.       Астрид кивнула и направилась по узкой поросшей тропинке к своему родному дому. Она видела, что в окне горел свет, а из трубы ввысь поднималась тонкая струйка серого дыма. Эллен провожала ее взглядом, будто хотела убедиться, что та доберется в целости. Однако Эллен не знала, что настоящая опасность поджидает не в лесу, а внутри дома, где теплится семейный очаг.       Потому что уже с порога в воздухе витал запах бузинной настойки.

***

      Дверная щеколда всегда закрывалась предательски громко.       Звук отразился от стен, вибрировал в застывшем от страха теле Астрид. Ноздри обжигал горьковатый запах спирта, перемешавшийся с ароматом тушеного мяса. Это сочетание было хорошо слишком знакомо. В доме Таубе никогда не было недостатка в еде: отец, разделывавший туши, приносил к столу самые лучшие и вырезки, однако нередко по пути он сворачивал к бортнику и менял почечный жир на настойки или медовуху. В вечера, когда запасы открывались, лучше было не высовываться.       Астрид выглянула из коридора: отец лежал на столе, рядом с ним стоял глиняный кувшин. Мама Астрид, Тизо, подняла потускневшие глаза и еле заметно махнула головой в сторону спальни. Девушка благодарна кивнула и на цыпочках, стараясь обойти скрипучие доски, направилась к постели.       Но удача была не на ее стороне.       — Сана? — прохрипел отец, резко поднимаясь на ноги.       Голос отца — хриплый, надломленный — ударил ее в спину. Астрид обернулась. Он поднимался, шатаясь, опрокинул скамью. Огромное тело занесло в сторону — плечом он врезался в полку, глазурованные горшки загремели, один упал и раскололся.       — Сана! — отец шагнул вперед, широко раскрыв глаза. В них плескалась такая надежда, такое облегчение, что в горле у Астрид встал ком. — Вернулась… Наконец вернулась…— он икнул.       Мать вскочила, попыталась удержать его за руку.       — Это не она! — резко сказала Тизо. — Это Астрид!       Но отец не слышал. Он смотрел на дочь так, будто видел призрак. Будто она и правда была Саной, вернувшейся из тумана.       Сердце Астрид сжалось, кровь отхлынула от лица. Слезы обожгли глаза. Она хотела что-то сказать — но голос не слушался. Только стояла, прижавшись к стене, пока отец смотрел на нее мутным пьяным взглядом и улыбался. Улыбался впервые за неделю. Мать силой усадила его обратно на скамью. Он не сопротивлялся — обмяк, мигом из него высосали все силы.       — Иди, чего встала! — громко скомандовала мать, держа отца.       Астрид повиновалась — она проскользнула мимо и плотно закрыла дверь, подоткнув щель ветошью, чтобы никто ненароком не вошел в комнату среди ночи. Дыхание сбилось, щеки лихорадочно горели. Девушка стянула с головы платок, что был на ней с самого утра, и посмотрела в окно.       В запотевшем стекле мелькнуло бледное размытое отражение. Астрид наклонилась ближе — ее дыхание оставляло на поверхности влажные облачка. Она вглядывалась в собственное лицо.       И видела Сану.       Те же светлые волосы, выбившиеся из косы. Те же голубые глаза, только поблекшие, покрасневшие от слез. Те же скулы, те же губы. Чуть осунувшееся за неделю лицо, чуть больше теней под глазами — но все равно Сана. Всегда Сана.       Как мне жить с этим лицом? — подумала Астрид. — Как смотреть в зеркало и каждый раз видеть ее? Как не сойти с ума от того, что она везде — в отражениях, в чужих взглядах, в глазах отца, — везде, кроме того места, где должна быть?       Слеза скользнула по щеке. Астрид всхлипнула, зажмурилась.       Когда открыла глаза — отражение смотрело на нее спокойно.       Не плакало.       Астрид замерла. Моргнула — слезы текли. Подняла руку, стерла их с лица.       Отражение не двигалось.       Оно просто смотрело. Неподвижно. Пристально. Губы чуть приоткрыты — будто оно хотело что-то сказать.       Холод полз по спине. Астрид сделала шаг назад, не отрывая взгляда от стекла. Отражение осталось на месте.       Еще секунда — и оно медленно, очень медленно, улыбнулось.