2. Дым

      Астрид слышала о самлингах.       Предания о нечисти, плодящейся в ночи, с особым удовольствием рассказывают местные собирательницы и пекухи на праздниках урожая. Женщины устраиваются у костра, передавая друг другу глиняные чаши с горячим солодовым напитком, и делятся историями о том, что довелось увидеть за пределами деревни. Раньше Астрид обожала эти вечера за праздничную еду: каждый раз готовили особое блюдо из хлеба, меда и трав, которое по преданию защищает того, кто его съест. Девушка любила его не за магические свойства, а за сладкий вкус с легкой горчинкой, за то, как тесто таяло на языке, оставляя послевкусие дикого чабреца. Сейчас же в памяти всплывали лишь предания, что нашептывали старухи, склонившись к огню.       Самлинги — бесплотные духи, способные лишь обманывать скорбящих о потере близких. Они проникают в дома через щели, через трещины в дереве, через открытые окна, и питаются растерзанным горем, медленно, методично доводя человека до безумия. До самоубийства. Они подражают голосам мертвых, принимают их облик в темноте, манят к себе, обещая воссоединение.       Астрид медленно выдохнула, стараясь унять колотящееся сердце. Главное — отринуть страх. Дом защищен. По углам лежат сушеные цветки зверобоя, их терпкий запах въелся в древесину за годы, протертая полынь забита во все щели, в каждую трещину между досками. Мать каждую осень обновляет защиту, проверяет стены, шепчет молитвы над порогом. Самлинги не могут войти. Не должны войти.       Она отвернулась от окна, легла на постель Саны и натянула пуховое одеяло до подбородка. Запах сестры почти выветрился, остался лишь слабый след — смесь лаванды, которой Сана перекладывала белье, и чего-то неуловимо родного. Астрид зажмурилась, уткнулась лицом в подушку, пытаясь унять дрожь в руках, разливающуюся по телу холодную слабость.       Сон не шел.       За окном шелестел ветер, гнал сухие листья по земле, шумели деревья, скрипели ставни на ржавых петлях. Обычные ночные звуки, знакомые с детства. Астрид прислушалась — храп отца за стеной, тяжелый и неровный, потрескивание остывающего очага, шорох мышей под половицами. Все как всегда.       Но что-то было не так.       Шелест стал настойчивее, будто листья не просто летели, а скреблись по дереву. Только в этом звуке угадывалось что-то еще — ритм, слишком размеренный, похожий на дыхание. Астрид открыла глаза, уставилась в темный потолок, где тени от лунного света сплетались в причудливые узоры. Сердце забилось чаще, глухо отдаваясь в висках.       Шепот.       Тихий, едва различимый, просачивающийся сквозь щели в ставнях, сквозь трещины, что мать так тщательно затыкала ветошью. Сначала бессвязный, потом все четче, складывающийся в слова.       — Астрид…       Она замерла. Пальцы вцепились в одеяло так, что побелели костяшки.       — Астрид… открой…       Голос был знакомым. Слишком знакомым. Тот же тембр, те же интонации, что звучали неделю назад, когда они шептались в темноте.       — Мне холодно… так холодно…       Астрид села, не отрывая взгляда от окна. Ноги будто сами понесли ее к ставням, словно невидимые нити потянули вперед. Она знала, что нельзя подходить, знала, что это ловушка, что самлинги именно так и действуют, но руки уже тянулись к щеколде, пальцы скользили по холодному железу.       Вдруг это действительно Сана? Вдруг она вернулась, замерзшая, испуганная, ждущая помощи?       Пальцы коснулись холодного дерева.       За окном раздался смех — тихий, детский, но совершенно чужой. В нем не было ничего человеческого, только подражание, искаженное эхо того, что когда-то было живым.       Астрид отдернула руку, будто обожглась. Отшатнулась, споткнулась о край постели. Прижалась спиной к двери спальни, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Дыхание сбилось, превратилось в прерывистые всхлипы. За ставнями что-то скреблось — не листья, не ветки, что-то с когтями или ногтями — медленно обходило дом по периметру, задерживалось у каждого окна. Останавливалось. Прислушивалось. Царапало снова.       Астрид сползла на пол, обхватила колени руками, уткнулась лбом в холодное дерево двери. Не смотреть. Не слушать. Не отзываться. Переждать до рассвета, до первых лучей солнца, что прогонят тьму и все, что в ней таится.       Скребущиеся звуки не прекращались всю ночь. Иногда затихали, давая надежду, что все кончилось. Потом начинались снова.

***

      Утренний воздух был тяжелым, пропитанным влагой от ночного дождя. Туман клубился у самой земли, цепляясь за траву невидимыми пальцами, а лес выглядел еще мрачнее, чем обычно — словно впитал в себя ночную тьму и не спешил отдавать ее обратно. Астрид шла по узкой тропе к пастбищу, стараясь не оглядываться на дом. Отпечаток ладони на подоконнике жег память. Она не стала будить родителей, не стала рассказывать о ночи. Какой смысл? Отец все равно не услышит сквозь хмельной туман, а мать снова скажет, что это от горя, что нужно молиться и ждать.       На пастбище царила тишина, нарушаемая только блеянием овец. Туман здесь был особенно густым и липким, словно плотная паутина огромного ленивого паука, привыкшего к спокойствию и безмятежности. Астрид медленно шла, чувствуя, как мокрая трава прилипает к обуви, а утренний воздух холодными потоками проникает под одежду. Овцы медленно бродили по склону, их белые бока почти сливались с молочным туманом. Животные держались вместе, мелкими кучками, словно на подкорке знали: остаться в одиночку нельзя. Странное чувство тревоги, записанное в генах, передающееся от родителей к детям через поколения.       Быть может, люди не так уж сильно отличались от овец?       Вдали, у старого дуба, Астрид заметила фигуру Эллен. Женщина сидела на корточках, сосредоточенно привязывая хромую овцу к колышку. Движения были размеренными, почти медитативными — словно это был очередной обряд, а не простая рутинная работа.       — Ты пришла, — тихо сказала Эллен, обернувшись, когда услышала шаги. В голосе не было удивления. — Выглядишь… Вымотанной.       Астрид неопределенно кивнула.       — Трудная выдалась ночь. Самлинг не давал покоя.       — Самлинг? — переспросила Эллен. — Ты видела его?       — Был прямо под окном, — тихо произнесла девушка, оглядываясь на лес.       Эллен выдохнула, провела рукой по лицу. На мгновение она показалась старше — морщины у глаз углубились, плечи поникли.       — Скверно, — прошептала она. — Все хуже и хуже. Боги отворачиваются от нас, а что-то другое… что-то темное приближается.       Астрид молчала: она не понимала, к чему клонит Эллен. После бессонной ночи, полной ужаса, она едва переваривала слова, а тело грозилось вот-вот рухнуть на промерзшую землю. Вдалеке беспокойно заблеяла овца, послышался торопливый стук копыт по мокрой траве. Эллен лениво оглянулась через плечо.       — Вчера ты говорила о Сане, — решилась произнести Астрид, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Эллен медленно кивнула, подошла к поваленному стволу и опустилась на него, похлопав рукой по свободному месту рядом. Астрид не стала упрямиться — ноги подкашивались, и сидеть было легче, чем стоять. Села, оставив между ними небольшое расстояние.       — Сана порой приходила ко мне. Помогала с овцами, когда они окотились весной. Девочка была умелая, ловкая. Животные ее не боялись.       — Я не знала, чем она занималась, — прошептала Астрид. — Она ничего не говорила.       — Наверное, не хотела волновать, — в голосе Эллен прозвучала горечь. — Твоя мать, как и многие в деревне, не одобряет, когда юные девушки общаются со мной. После того как… после того как я потеряла нареченного и ребенка, люди стали сторониться.       Астрид посмотрела на нее. Эллен была не старой — лет сорока, может чуть больше, но лицо изможденное, руки натруженные, в волосах проступала ранняя седина.       — Что случилось с твоим нареченным? — осторожно спросила она.       Эллен помолчала, потом встала и подошла к краю поляны, где туман был особенно густым. Стояла спиной, и Астрид не видела ее лица, только сутулые плечи, напряженные пальцы, сжимающие край накидки.       — Фригг был хорошим человеком, — голос стал мягким, почти мечтательным. — Мастерил мебель, чинил протечки после бурь. Когда мы закрепили наш союз, он построил для нас дом… Целый дом своими руками. Говорил, что хочет, чтобы наши дети росли в крепком жилье.       Она замолчала. Астрид не перебивала.       — Когда я забеременела, он был счастлив, — продолжила Эллен. — Мастерил колыбель, вырезал игрушки… Он очень хотел сделать нашему малышу целое стадо овец, но у него никак не получалось вырезать шерсть… — она слабо улыбнулась воспоминаниям. — Я представляла, как наш ребенок будет играть с этим стадом на крыльце, пока я вяжу, а Фригг чинит стульчик.       Голос дрогнул.       — Но потом начались странности. Двадцать лет назад было страшное время, голодное и холодное… Сначала у Торвальда пропал урожай — просто сгнил за ночь. Потом у меня околела корова, здоровая, молодая. Потом пропал сын кузнеца, мальчишка лет двенадцати. Ушел в лес за хворостом и не вернулся. Нашли только его рубашку, разорванную в клочья.       Астрид почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Она слышала о темных временах, но никогда не знала подробностей. Это все было еще до ее рождения.       — Жрецы говорили, что это испытание богов, — Эллен обернулась, и на лице ее была такая боль, что Астрид невольно поднялась. — Говорили, что мы прогневали их, что нужно больше молиться, больше жертвовать. Фригг… он начал задавать вопросы.       — Какие вопросы?       — Разные, — Эллен покачала головой. — Почему боги требуют все больше, а беды не прекращаются. Почему жрецы не объясняют, в чем наш грех. Почему нельзя уйти за границу, посмотреть, что там, в других землях… А потом он пропал. В одно утро я проснулась — его нет. Постель холодная. Я искала, кричала его имя. Жнецы прочесали лес. Ничего. Он просто… исчез.       Слезы блеснули на глазах Эллен, но она не вытерла их.       — Через три дня я родила мертвеца, — голос сорвался. — Знахарка сказала, что плод был отравлен скверной. Но я знала. Мой ребенок умер от моей боли. Он вобрал в себя все мое горе. И не выдержал.       Астрид подошла, осторожно коснулась ее плеча.       — Мне так жаль.       Эллен накрыла ее руку своей ладонью, сжала.       — Спасибо, — выдохнула она. — Ты первая за два года, кто сказал мне это. Когда ребенок умер, никто не пришел. Я похоронила его одна. До сих пор помню, как копала мокрую землю на рассвете… Жрецы даже не провели обряд — сказали, что плод был проклят.       Она обернулась, посмотрела Астрид в глаза.       — После погребения ко мне пришли жрецы. Спросили, не говорил ли Фригг что-то странное перед исчезновением. Не сомневался ли в культе.       Астрид замерла.       — И что ты ответила?       — Соврала, — просто сказала Эллен. — Сказала, что он был благочестивым. Они ушли, — она помолчала. — А через неделю на моем пороге лежал букет белых люпинов.       Астрид почувствовала, как холод ползет по спине. Белые люпины. Цветы смерти и памяти.       — Кто их принес?       — Не знаю, — Эллен покачала головой. — Но это был… знак. Кто-то знал, что Фригг сомневался. И кто-то хотел, чтобы я помнила об этом.       Она вернулась к стволу, села.       — Я не говорю, что жрецы виноваты, — сказала она осторожно. — Я не знаю, кто виноват. Может, это действительно воля богов. Может, что-то другое. Но… — она подняла глаза на Астрид. — Странно, правда? Фригг задавал вопросы — и исчез. Сын кузнеца ушел в лес — и не вернулся. Сана…       Она не договорила, но Астрид услышала невысказанное. Сана тоже задавала вопросы.       — Она приходила ко мне за неделю до исчезновения, — продолжила Эллен тихо. — Спрашивала про многое. Про то, что за границами деревни. Про жрецов, про обряды. Говорила, что ей снятся странные сны.       — Я знаю, — прошептала Астрид. — Она рассказывала мне в ту ночь. Когда… когда пропала.       Эллен кивнула.       — Я не знаю, куда она ушла. Не знаю, что с ней случилось. Но если хочешь найти ее… — она выдержала паузу. — Нужно понять, почему люди пропадают. И кто это знает лучше всех?       Астрид поняла, к чему она клонит.       — Жрецы.       — Они знают о деревне больше, чем кто-либо, — согласилась Эллен. — Может, они знают и о Сане.       — Но как я добьюсь от них ответа? Они не станут говорить со мной.       Эллен посмотрела на нее долгим взглядом.       — Астрид, тот жрец в маске оленя… Ты ведь видела его на капище?       — Да, — кивнула Астрид.       — Если он появится снова, если позовет тебя на капище, если предложит помогать на обрядах… — она выдержала паузу. — Не отказывайся.       Астрид почувствовала, как сердце забилось быстрее.       — Ты хочешь, чтобы я…       — Я хочу, чтобы ты была внимательной, — мягко перебила Эллен. — Слушала. Смотрела. Жрецы говорят одно, но иногда их действия говорят другое. Иногда в мелочах скрыта правда. Надо собрать их в единую картинку.       — Но если они узнают, что я…       — Ты не делаешь ничего дурного, — Эллен сжала ее руку. — Ты просто скорбишь по сестре и ищешь утешения в вере. Жрецы сами учат нас быть благочестивыми, правда? Вот ты и будешь. Благочестивой. Послушной, — она помолчала. — И внимательной.       Астрид молчала, переваривая услышанное. В груди бушевал хаос — страх, злость, надежда.       — А если я узнаю что-то? — прошептала она.       — Приходи ко мне, — просто сказала Эллен. — Поговорим. А я буду слушать, что говорят в деревне. Старухи любят посплетничать у колодца. Может, кто-то что-то видел, слышал про Сану. Вдвоем легче, чем одной.       Астрид кивнула. Эллен поднялась, подошла ближе.       — Будь осторожна, — в голосе прозвучала настоящая тревога. — И если что-то пойдет не так — беги. Не геройствуй. Твоя жизнь важнее любой правды.       Астрид медленно поднялась и пошла к тропе. Туман начинал рассеиваться, открывая серое небо и темный лес за пределами пастбища.       — Астрид! — окликнула ее Эллен, когда девушка уже отошла на несколько шагов.       Она обернулась.       Эллен стояла у дуба, лицо наполовину скрыто туманом. Несколько секунд молчала, потом произнесла:       — Когда мне принесли люпины… Я поняла одно. Кто-то следит. Всегда, — она выдержала паузу. — У стен есть уши, а у леса и подавно. Помни об этом.       Астрид кивнула и развернулась. Пошла быстрее, чувствуя, как туман цепляется за подол юбки, как овцы блеют где-то сбоку. Когда обернулась в последний раз, Эллен все еще стояла у дуба — маленькая одинокая фигура среди белесой пелены.

***

      Спускаться обратно в деревню, прилепившуюся к подножию скалы, как устрица к камню, не хотелось. Там ждал дом, пропахший отцовской настойкой и материнским молчанием. Там ждала пустая постель Саны, от которой Астрид каждый раз отводила взгляд, будто отсутствие сестры можно было стереть, просто не замечая его. Ноги сами несли ее по знакомой тропинке — узкой, вытоптанной поколениями, петляющей между валунами, поросшими седым мхом. Астрид шла, не задумываясь о направлении, доверяя мышечной памяти. Стопы знали путь лучше, чем разум. Они вели ее туда же, куда тянулись все вопросы, все надежды, вся злость, не находившая выхода.       К капищу.       Солнце уже миновало зенит и медленно сползало к горизонту, окрашивая небо в блеклый серый цвет. В такое время на капище обычно пусто. Жители приходили на рассвете, когда туман еще липким саваном обволакивал каменный круг, или перед сумерками, когда тени от древа с корнями вверх вытягивались, словно пальцы мертвеца. Капище заполнялось лишь во время ритуалов — тогда люди стекались сюда, как муравьи к разлитому меду, покорные и безмолвные.       Но сейчас оттуда доносились голоса.       Астрид замедлила шаг, инстинктивно пригнулась, будто ее могли увидеть сквозь деревья. Сердце ударило чаще — не от страха, а от внезапной надежды. Может, она услышит что-то важное. Что-то о Сане. Что-то, что жрецы скрывают от простых жителей. Она юркнула за раскидистый куст дикой ежевики, чьи колючие ветви цеплялись за подол юбки, царапали руки. Астрид не обращала внимания на боль — вся ее концентрация сузилась до слуха. Она затаила дыхание, напрягла уши, вслушиваясь в обрывки разговора.       — …убежать далеко… — произнес скрипучий хриплый голос.       Астрид узнала его мгновенно. Отар. Старейший из жрецов, чей возраст никто не помнил. Говорили, он служил богам еще до рождения родителей Астрид.       — …искали… становится больше… — слова терялись в шелесте ветра, долетали лишь осколки фраз.       — …они начнут… врагов… — отвечал более низкий и властный голос.       Она знала голоса всех жрецов в лицо — вернее, в маску. Но этот… Этот был новым. Тот самый, что проводил ритуал с оленем. Тот, кто смотрел на нее через пустые глазницы черепа так долго, что время замерло.       — …терять время…       Послышались шаги, Астрид замерла, не шелохнувшись, даже дыхание задержала. Колючка ежевики впилась в предплечье, капелька крови проступила на коже, но она не пошевелилась.       Сквозь щель между листьями она видела, как Отар покидал каменный круг, опираясь на посох из черного дерева. Он направлялся по скалистой тропинке вверх, туда, где среди острых пиков скал прятались кельи жрецов. Говорили, что внутри они расписаны символами, которые нельзя видеть непосвященным. Говорили, что там жрецы разговаривают с богами напрямую, минуя молитвы и жертвоприношения.       Астрид никогда не верила в эти сказки. До этой недели.       Новый жрец остался стоять посреди капища, спиной к ней. Широкие плечи скрывала тяжелая мантия из грубой ткани, почти черной, выцветшей от дождей и солнца. Он смотрел на обугленное древо с корнями, вздымающимися к небу, будто замерев в молитве или раздумье.       Тишина растянулась, стала вязкой, давящей. Даже птицы замолчали.       — Выходи, — четко и громко произнес жрец.       Астрид вздрогнула, но не пошевелилась. Страх сковал мышцы, превратил ноги в камень. Может, он не про нее? Может, он обращается к кому-то еще?             — Ты можешь не скрываться, — продолжил жрец, и в голосе его не было ни угрозы, ни гнева. Только спокойствие, почти безразличие. — Я готов поговорить. И удовлетворить твое любопытство.       Он медленно развернулся.       Пустые глазницы оленьего черепа уставились прямо на куст ежевики, за которым сидела Астрид. Прямо на нее. Будто видели сквозь листву, сквозь ветки, сквозь саму кожу — до костей, до трепещущего сердца.       Астрид зажмурилась. От стыда, жгучего и всепоглощающего, начало сводить пальцы. Щеки полыхали огнем. Поймана. Как воровка. Как трусиха, подглядывающая из-за кустов. Нет смысла скрываться дальше.       Она разжала руки, отпустила колючую ветвь, оставившую кровавые царапины на ладонях. Медленно, неловко поднялась на ноги. Ноги затекли от долгого сидения, заныли. Юбка зацепилась за десяток веточек, Астрид торопливо, с раздражением оборвала их, расправила помятую ткань. Руки дрожали.       Она вышла из-за куста, чувствуя себя обнаженной под этим взглядом — взглядом пустых глазниц, в которых не было ничего, но которые видели все.       — Пройди сюда, — произнес жрец. Поднял руку — неспешный, почти ленивый жест, будто подзывал нерадивого ребенка или собаку.       Астрид сжала кулаки, ногти впились в ладони, в свежие царапины. Боль отрезвила. Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Земля под ногами показалась холоднее, будто капище забирало тепло у всего живого, что осмеливалось войти. Она остановилась в нескольких шагах от жреца. Молчание затягивалось. Астрид ждала, что он скажет что-то, но он продолжал стоять, и тишина становилась все более плотной, осязаемой. Не давящей — странно пустой. Как чистое полотно, на котором можно было написать что угодно. И от этой пустоты внутри что-то дрогнуло.       — Я не хотела подслушивать, — начала Астрид, но голос прозвучал фальшиво даже для нее самой.       — Хотела, — спокойно ответил жрец, не оборачиваясь. — Иначе не пряталась бы за кустом.       Астрид почувствовала, как щеки вспыхивают от стыда. Хотела огрызнуться, защититься, но вместо этого вдруг рассмеялась — коротко, нервно.       — Ладно. Да. Хотела, — призналась она, удивляясь собственной откровенности. — Думала, вдруг услышу что-то полезное.       Жрец медленно склонил голову набок, будто рассматривая диковинное животное. Пустые глазницы черепа-маски уставились на нее, и Астрид поймала себя на том, что пытается разглядеть что-то в этой пустоте, уловить хотя бы намек на эмоции, намек на того, кто скрывается за маской.       — И что ты услышала? — спросил он.       — Почти ничего. Какие-то обрывки фраз, ничего полезного, — быстро произнесла она.       До того, как папа начал пить, он часто рассказывал смешные истории про животных. Говорил, что горностаи часто переворачиваются на спину и обмякают, чтобы отбить интерес хищника, не желающего питаться мертвечиной. В детстве эти рассказы об окружающем мире казались забавными. Только позже Астрид поняла, что отец, работавший мясником, своим дочерям на ночь пересказывал истории жнецов, притаскивавших ему мертвые тушки.       Только сейчас Астрид поняла, что у этих животных можно чему-то поучиться, чтобы ее мертвую тушу не пришлось никуда тащить.       — Значит, зря подслушивала.       Интонация была ровной, без насмешки, но Астрид все равно вспыхнула.       — А что мне еще остается? — выпалила она, и голос зазвенел от сдерживаемой неделю ярости. — Ходить кругами по деревне? Спрашивать жителей, которым только и интересно посплетничать и разнести грязь? Умолять жнецов, которые уже прекратили искать? Молиться богам, которые, судя по всему, давно забыли, что мы существуем? Или…       Она замолчала, тяжело дыша, испугавшись собственных слов. Сказала вслух то, о чем молчала даже перед Эллен.       Жрец не ответил. Просто стоял и смотрел, и это молчание было невыносимо.       — Прости, — пробормотала Астрид, отводя взгляд. — Я не должна была…       — Продолжай, — перебил он тихо.       Астрид подняла голову, не веря своим ушам.       — Что?       — Ты не закончила, — жрец медленно подошел к алтарю, опустился на его край. Жест был простым, почти будничным, будто он не жрец на священном месте, а обычный человек, присевший отдохнуть. — Ты злишься. На жителей, на жнецов, на богов. Продолжай. Я слушаю.       В голосе не было ни насмешки, ни снисходительности. Только искренний интерес, будто ему правда было важно услышать. И от этого что-то внутри Астрид окончательно сломалось.       — Я злюсь на всех, — призналась она, и слова полились сами, будто прорвало плотину. — На жителей, которые неделю назад называли Сану милой девочкой, а теперь шепчутся, что она сбежала с каким-то парнем или что боги забрали ее за непокорность. На жнецов, которые искали пять дней и сдались, сказав, что ее либо сожрали звери, либо она ушла сама. На родителей…       Голос сел. Астрид сжала кулаки, ногти впились в ладони.       — На родителей, которые уже смирились. Отец пьет каждый вечер, а под дурманом зрение его подводит. Мать… мать ударила меня, когда я спросила, почему боги молчат. Сказала, что мой язык проклят. Что я навлеку беду на всю семью.       Астрид подняла глаза на жреца, ожидая осуждения. Но он просто сидел и слушал, не перебивая.       — И знаешь, что самое страшное? — голос задрожал. — Я злюсь на Сану. На собственную сестру. За то, что она ушла той ночью. За то, что не разбудила меня. За то, что я проснулась, а ее кровать пуста, и я не знаю, где она, жива ли, страдает ли, зовет ли меня на помощь, а я даже не знаю, в какую сторону идти.       Слезы обожгли глаза, но Астрид заставила себя не плакать. Не сейчас. Не здесь. Не перед ним.       — Я злюсь на нее за то, что она оставила меня одну со всем этим… Я не знаю, почему она пропала, но… Мне нужно признаться себе, что она встала из постели по своей воле…       Астрид обхватила себя руками, чувствуя, как тело дрожит.       — И я злюсь на богов, — прошептала она. — Больше всех. Потому что если они есть, если они правда слышат нас… то почему молчат? Вы разговариваете с ними, молитесь, просите… А я думаю… — она подняла взгляд на него, и в глазах плескалась отчаянная честность, — …я думаю, что им просто все равно. Что мы для них ничто. Что они дремлют, как вы сами говорите, и даже не замечают, как мы тут корчимся в агонии.       Тишина. Астрид ждала взрыва, обвинений, требований покаяться. Но жрец только тихо вздохнул.       — Ты не первая, кто так думает, — сказал он. — И, увы, не будешь последней.       Астрид недоверчиво уставилась на него.       — Ты… не будешь меня отчитывать?       — За что? — он склонил голову. — За то, что ты чувствуешь? Чувства не выбирают. Они просто есть.       — Но я усомнилась в богах, — настаивала Астрид, почему-то желая, чтобы он осудил ее, подтвердил, что она неправильная, плохая. — Я сказала, что им все равно.       — Ты сказала, что так думаешь, — поправил жрец. — Твои мысли не всегда соответствуют действительности. В голове каждого из нас отдельный мир, построенный на нашем восприятии, нашем воспитании, опыте… В этом мы подобны богам, ведь каждый из них отличается от другого. Если бы боги леса были неотличимы от богов океана, что бы был за мир, в котором мы живем?       Астрид медленно подошла ближе, не веря, что этот разговор реален.       — Почему ты так спокоен? — спросила она. — Отар… он бы сказал, что во мне скверна.       — Отар, — жрец усмехнулся, но в усмешке этой прозвучала горечь, — видит скверну везде, где есть непокорность. Он боится вопросов. Боится тех, кто не хочет просто склонять голову и молчать.       — А ты? — спросила Астрид, все еще не понимая, почему этот жрец так отличается от других. — Ты тоже боишься вопросов?       — Знаешь, что самое трудное в служении? — произнес он, глядя на корни, вздымающиеся к небу. — Не ритуалы. Не жертвы. И даже не молчание богов. А то, что люди приходят с болью и ждут ответов. А у меня их нет. Я могу только слушать.       Астрид подошла ближе, встала совсем рядом.       — Тогда зачем ты служишь им? — спросила она тихо. — Если нет ответов. Если боги молчат.       Жрец помолчал. Когда заговорил, голос звучал иначе — мягче.       — Потому что когда-то, когда все рухнуло и не осталось ничего, за что держаться… я увидел знак. Не ответ. Просто знак, что мир больше, чем кажется. Что молчание — это не всегда пустота. Иногда это пространство, где можно услышать себя. Тебе ведь наверняка хотелось этого: побыть наедине с собой вдали от суеты. И это желание у тебя не от земных забот, а от стремления к высшему, к богам. Это стремление есть глубоко внутри тебя, но ты заставляешь себя ненавидеть, потому что не можешь позволить себе печаль. Боишься утонуть в ней. И ты барахтаешься и барахтаешься, но иногда отступить — это не сдаться, это дать себе возможность увидеть картину целиком.       Он повернулся к ней.       — Я не обещаю тебе ответов. Не обещаю, что ты найдешь Сану. Но могу помочь тебе научиться искать не только глазами.       Астрид нахмурилась.       — Не понимаю.       Жрец подошел к небольшому мешку у основания древа, достал глиняную чашу и запечатанный бурдюк. Движения его были медленными, почти ритуальными.       — Вчера на ритуале жители пили отвар, — сказал он. — Ты тоже пила. Но этот отвар был скорее символом, чем чем-то действенным.       Астрид кивнула, вспоминая странное ощущение легкости и тяжести одновременно, как мир плыл перед глазами.       — Для жрецов испить отвара — не просто часть ритуала, а таинство, которое приоткрывает наше сознание навстречу вечному божественному сиянию.       — И что, вы видите богов?       Жрец не ответил. Вместо этого он открыл бурдюк и налил темную жидкость в чашу. Ноздри сразу заполнил резкий солоноватый запах. Астрид аккуратно взяла отвар и взглянула на его темную поверхность, отражавшую кроны деревьев и ее собственные глаза, полные сомнений.       — Я смогу увидеть Сану так?       — Возможно.       Страх сжал горло.       — А если я ничего не увижу?       — Значит у богов нет для тебя ничего, — глухо ответил жрец.       — Я боюсь, — призналась она тихо.       — Это правильно, — в голосе не было осуждения. — Страх говорит, что ты понимаешь серьезность. Только глупцы идут в неизвестность без страха.       Астрид посмотрела на него — на пустые глазницы черепа, на руки, спокойно лежащие вдоль тела, на фигуру, излучающую странную уверенность.       — Почему ты помогаешь мне? — прошептала она.       — Потому что когда-то был на твоем месте.       Такой ответ устроил Астрид, она закрыла глаза и выпила.       Отвар обжег горло — горький, землистый, с металлическим привкусом. Она допила до конца, поставила чашу, чувствуя, как тело начинает тяжелеть.

***

      Астрид будто погрузилась под воду: она лежала на самом дне озера среди мелких камней и водорослей. Их длинные, тонкие листья плавно качались под поверхностью воды, как ленивые змеи, скользящие в своем танце. Иногда они всплывали чуть выше, их кончики выглядывали из воды, словно тонкие зеленые пальцы, стремящиеся коснуться воздуха.       На мелководье водоросли казались изумрудными облаками, мягкими и пушистыми, но стоило углубиться взглядом, и они превращались в извилистые сети, тянущиеся к самому дну. Астрид всегда находила в этом нечто странно красивое. Они были похожи на волосы самой земли, которые вода расчесывала в своем вечном движении.       На свету некоторые из них отливали золотом, а другие — глубоким изумрудным оттенком, таким насыщенным, что он казался почти черным. Водоросли обвивали камни, словно древние украшения, забытые и спрятанные на дне.       В глубине вода темнела, и движения водорослей становились медленными, величественными, будто они подчинялись законам какого-то иного мира. Астрид всегда казалось, что они что-то знают. Как будто, если долго смотреть, можно услышать их шепот, увидеть образы в их движениях.       Раздались приглушенные звуки, чей-то искаженный смех, по поверхности воды пошла рябь. Кто-то опустил пальцы в озеро и дотронулся до водорослей. Астрид не могла пошевелиться, но вовсе не из-за того, что ее тело было сковано… А из-за того, что тела у нее вовсе не было. Она была бесплотным и безвольным наблюдателем. А наблюдала она за самой собой. И за Саной.       Из под воды она смотрела на себя и сестру — такие беззаботные девушки, что любили сплетничать и играть на мелководье.       Сана села на свой любимый камень и свесила ноги вниз, чтобы ступни касались мягкой воды. Она говорила о чем-то: ее рот открывался, она улыбалась и была… собой. Да, улыбка Саны никогда не оставалась без ответа, одним своим присутствием она делала день ярче и приятнее. Рядом с ней казалось, что все невзгоды по плечу, что мир простой и понятный, открытый.       Астрид изо всех сил старалась вслушаться в слова, уловить каждое из них. Сана наклонилась, касаясь водорослей, колыхавшихся на поверхности озера. Она оказалась совсем близко, и теперь ее слова будто стали отчетливее.       — В лесу бывает так холодно…       Темнота хлынула в воду, как кровь из раны, растекаясь черными облаками. Тьма — такая вязкая и игривая — клубами спускалась ко дну, затягивая вид на Сану. Астрид не могла ничего поделать: она была до удушения беспомощна.       Когда тьма рассеялась, мир уже изменился. Сана стояла на камне. Ее босые ноги были в крови и грязи, волосы спутаны, а на длинной развевающейся юбке виднелись прорехи и темные пятна. Она смотрела прямо в водную гладь, словно знала, что Астрид там. Совершенно беззащитная. Обездвиженная.       За ее спиной возник темный силуэт. Он загородил небо и отбросил тень. Его фигура была такой массивной, что казалось, что кончики ветвистых рогов царапают небосвод. Огромное существо на четырех лапах отдаленно напоминало оленя, однако присмотревшись ближе, Астрид различила сотни рук, вылезавших из того, что анатомически должно быть туловищем. Разные конечности: с копытами, перепонками, пальцами и когтями шевелились, хватая воздух. На спине рос целый лес: деревья, вырастали из серых ребер, позвоночник напоминал горные хребты. Голова существа одновременно была и оленьей, и человеческой, и ни той, ни другой. Астрид пыталась сфокусировать взгляд, но форма ускользала, менялась, отказывалась быть понятой. Вместо морды было нечто, напоминавшее сплетение человеческих останков. Узкие челюсти, усыпанные огромными зубами приоткрылись.       И наступила тьма.

***

      Астрид кричала. И крик освобождал ее, опустошая легкие. Ей казалось, что она задыхается, захлебывается. Она хваталась за землю, за чью-то руку, стараясь успокоить обезумевшее сердце. Чьи-то пальцы гладили ее по волосам, прижимали голову к груди. Астрид не понимала, где находится. В воздухе витал странно приятный аромат меда с молоком.       Когда мысли медленно заворошились в черепной коробке, она наконец подняла взгляд наверх. Небо окрасилось в холодный голубо-сиреневый цвет. Цвет озерной глади.       — Что ты видела? — поинтересовался жрец, его тихий голос прозвучал совсем рядом.       Вместо ответа она поднялась на дрожащие ноги, мельком окинула взглядом капище и побежала. Побежала туда, где впервые за неделю забрезжила надежда. К Хрустальному озеру.