33. Крах

      Дождь размыл землю под висельными столбами, с самого утра бедный плотник пытался возвести их на место, а падальщик достаточно лениво оттирал темные пятна с помоста. Тело Отара уже сбросили в Падальник, он встречал рассвет нового дня среди тел хворых овец и тушек кроликов, негодных на мясо. Несмотря на это все, деревня продолжала свою обычную жизнь, редкие жители уже подтягивались на капище, несли с собой миски с замоченной крупой или восковые скрутки. В толпе выделялась маленькая девочка, та самая, что еще ночью так радостно кричала «жечь». Она терла глаза и, наверное, не подозревала, что сегодня на столбе вздернут ее ровесницу. Наверное, она ничего и не поймет.       Эйндис стояла в стороне и смотрела на работу.       Плотник был молодой, лет шестнадцати, не больше. Он никак не мог забить столб в раскисшую землю, молоток уходил в грязь, столб кренился, он начинал все заново. На третьей попытке у него сломался деревянный клин. Он долго смотрел на обломок в руке, потом молча пошел за другим. Падальщик оттирал доски пучком сухой травы, и трава намокала и расползалась в пальцах, и он брал новый пучок. Темные пятна не исчезали. Они размывались, становились шире, светлее, почти незаметными, но Эйндис знала, что они там. Кровь невозможно оттереть до конца.       — Ты так и не поспала.       Рейвенн стоял рядом, она не слышала, как он подошел. Он всегда двигался тихо, даже по мокрой земле, хлюпавшей от каждого шага. Только Эйндис больше не вздрагивала от ее голоса, она даже не сразу поняла, что вопрос был обращен к ней.       — Нет, — сказала она.       — Это видно.       Она не ответила. Плотник наконец вбил столб, выпрямился, потер спину. Посмотрел на свою работу, щурясь от восходящего солнца, лучи которого сверкали в редких лужах тающего снега. Вчерашний ливень размыл его и смешал с грязью, но кое-где, под сенью деревьев, еще оставались небольшие белесые островки, усеянные семенами и хвоинками.       — Пленных уже привели, — произнес Рейвенн.       — Знаю.       — Жнецы сторожат их на опушке.       — Знаю.       Где-то за деревьями каркнул ворон, сначала один, потом второй, потом сразу несколько разразились отрывистыми гаркающими смешками. Они слетались с самого рассвета, садились на крыши и ветви, смотрели вниз с нетерпением и предвкушением скоро пира. С самого утра их приманивали гнилым мясом, чтобы перед казнью они собрались на капище.       — Ты готова? — спросил Рейвенн, мягко положив руку на плечо.       Эйндис сжала губы и оглядела высокие столбы, мокрые веревки. Затем перевела взгляд на растущую гудящую толпу, на падальщика, который все еще тер доски, хотя пятна уже давно стали такими бледными, что их можно было пропустить, если не знать, что произошло накануне.       — Это не имеет значения, — сказала она наконец.       Рейвенн промолчал. Это был правильный ответ на правильный вопрос, и оба они это знали.       Плотник собрал инструменты и спешно ушел, не оглядываясь, падальщик бросил последний пучок травы прямо на доски и тоже торопливо спрыгнул вниз. Помост остался пустым. Почти. На нем все еще были веревки, бледные коричневатые пятна, а самый наглый ворон уже облюбовал дальний столб и чистил свои блестящие перья.       Люди подходили все ближе. Эйндис плотнее надвинула капюшон, развернулась и зашагала к небольшой опушке, где сидели приговоренные мертвецы, ожидавшие свой последний вздох.

***

      Эллен шла ровно.       Эйндис ожидала чего угодно — слез, криков, попытки вырваться — но не этого. Она шла между двумя жнецами, со связанными за спиной руками, и смотрела вперед, и ни разу не споткнулась, хотя земля была раскисшей и неровной. Голова поднята, плечи расправлены, будто она шла не на плаху.       Эйндис, ждавшая конвой на середине пути, развернулась и медленно зашагала рядом.       Некоторое время они шли молча. Трава цеплялась за сапоги, вороны переговаривались на крышах. Все казалось до боли обыденным. На миг Эйндис даже удалось забыть, куда она идет и откуда.       — Красивое утро.       — Да… — тихо пробормотала Эйндис.       — Сана любила такие… Когда снег и солнце одновременно. Она говорила, что будто гуляет среди звезд, так ярко все сверкает.       Эйндис не ответила.       — Ты знаешь, девочка моя, — продолжила Эллен, и в голосе ее не было ни злобы, ни страха, только что-то похожее на усталое любопытство, — я никогда не понимала людей, которые думают, что все заканчивается, когда завершается их часть истории.       — Твоя часть завершится сегодня.       — Конечно, — она кивнула, будто Эйндис сказала что-то совершенно очевидное. — Но история — нет. История никогда не заканчивается, когда умирает один человек. Отар должен был тебя этому научить… Он ведь до последнего думал, что будет жить вечно, что боги даруют ему силу… А сам сдох как овца.       Помост был уже близко. Ворон на столбе повернул голову и посмотрел на них, склонив голову набок, щелкнул клювом.       — Ты думаешь, что выиграла, — продолжила Эллен.       — Я думаю, что делаю то, что должна.       — Это одно и то же, девочка моя. Так думают все, кто проигрывает.       Эйндис остановилась. Эллен тоже встала ровно и оглядела жителей с грустной полуулыбкой.       — Замолчи, — прошипела Эйндис, щурясь.       — Нервы сдают? Что же будет с тобой, когда ты узнаешь, что вы не всех переловили, а? Или когда ты сожжешь меня, и окажется, что твои проблемы только начинаются?       — Ты этого уже не увидишь.       — И хорошо… Потому что… Ты похожа на нее… — произнесла она тихо. — Хорошо, что на тебе эта уродская маска, иначе мне было бы даже грустно.       Она пошла дальше, к помосту, будто хотела поскорее закончить с этим. Эйндис осталась стоять на месте, глядя на толпу, на столбы, на ровную спину женщины. Она медленно коснулась ноющего бока и выдохнула, стараясь думать лишь о том, что скоро все закончится, и она сможет вернуться в келью, закрыть глаза и забыть, что мир за пределами пещеры существует. Однако до этого момента было, по меньшей мере шесть жизней.       — Эллен.       Та обернулась.       — Где она?       Эллен долго смотрела на нее, с потрескавшихся губ не сходила улыбка.       — Она ближе, чем ты думаешь.       Она отвернулась и пошла на помост.

***

      Жнецы знали свое дело.       Веревка легла на запястья, потом на щиколотки, Эллен не сопротивлялась, только смотрела вверх, туда, где небо было таким синим и таким холодным, что казалось ненастоящим. Вороны сидели на соседних столбах и ждали, изредка похлопывая мощными крыльями.       Эйндис поднялась на край помоста, в руке уже привычно лежал клинок. Рейвенн стоял позади, среди оставшихся жрецов, наблюдавших за казнью, он не сводил взгляд с тонкого силуэта Эйндис, однако она не замечала этого.       Она смотрела на Эллен.       А Эллен смотрела на небо.       Эйндис перехватила клинок и выдохнула. Удар пришелся точно, но не в сердце и не в горло. В живот. Женщина выдохнула резко, будто удивилась. Голова упала на грудь, потом поднялась.       — Ты была не права, Эллен, — прошептала жрица, дергая клинок вниз.       Лезвие раздирало плоть, освобождало темную кровь. Эйндис наклонилась ближе, к самому уху Эллен. В нос ударил запах пота, железа и гнили.       — Мы не будем сжигать тебя, — выдохнула она.       Накануне вечером они с Рейвенном приняли решение изменить привычную казнь, не разжигать костер, не перерезать горло. Пришло новое время, негоже было начинать его со старых ритуалов. Ночь напролет они спорили о способах, однако неизменно сходились лишь в одном: быстрая смерть была бы милостью. Эллен не просила о милости.       Кажется, до нее не сразу дошло, о чем именно ей сказали. Несколько секунд она прерывисто дышала, хватала сухими губами воздух. Ее глаза чуть закатились, но затем взглянули прямо в лицо Эйндис. И взгляд этот был прямым и удивительно ясным.       — Тогда я увижу… Как… Как ты убьешь… своего отца… — еле выдавила из себя она.       И засмеялась. От неожиданности жрица отшатнулась назад, глядя на кровь на собственных руках. На них было так много крови.       Смех был тихим сначала, почти беззвучным, только плечи тряслись, потом набрал силу, захлебнулся, и в нем появился странный булькающий звук, когда кровь наконец добралась до горла. Вороны на столбах беспокойно переступили лапами, нетерпеливо глядя на тело.       — Они идут, — прохрипела она, все еще смеясь. — Они уже идут, девочка моя…       Первый ворон сорвался с верхушки и спикировал вниз.       В этот момент со стороны опушки послышался крик жнеца.       — Рагнар бежал!       Жнецы торопливо седлали своих коней, направляли их на запад, в леса. Эйндис нахмурилась и подошла ближе к жрецам.       — Ты должен закончить за меня, — произнесла она тихо, чтобы это слышал только Рейвенн.       — Ты не можешь…       — Я должна искать его.       — Не должна, — покачал головой Рейвенн. — Жнецы справятся сами.       — Кто-то из них отпустил Рагнара, — полушепотом произнесла Эйндис, незаметно оглядываясь на охотников. — Я должна быть там.       Рейвенн кивнул, вытаскивая клинок из ножен. Он пошел к помосту, чтобы утихомирить взволнованную толпу жителей.       Эллен засмеялась громче. Смех ее все больше напоминал карканье: рваный, клокочущий, нечеловеческий. Кровь текла по подбородку, капала на доски помоста, на те самые бледные пятна, которые утром не смог оттереть падальщик. Она закашлялась и со стоном подняла голову вверх, слеза покатилась по щеке, смешалась с бордовой кровью. Тело ее обмякло, а кожа вдруг резко побледнела, будто вся жизнь вышла из нее разом вместе со смехом.       Эйндис смотрела на нее, будто не веря. Ворон сел на плечо Эллен, присматриваясь к глазу.       — Беги, — крикнула она сквозь смех и кровь. — Беги, Астрид…       И она побежала. Побежала прямо к Лискару, нервно перетаптывавшемуся на привязи. За ее спиной раздался крик, больше походивший на звериный рык.       Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что произошло. Она знала. Знала, потому что уже видела это дважды.       Вороны всегда сначала выклевывают глаза.

***

      Рагнар украл Грима.       Это она поняла сразу, как только увидела глубокие смазанные следы у конюшни. Он направился на северо-запад, оставляя за собой вереницу следов. Она знала, куда он направился.       — К северо-западной границе, — бросила она жнецам и легонько ударила Лискара пятками.       Деревья проносились мимо, сливаясь в невнятное зелено-коричневое пятно, конь выбирал дорогу сам, перепрыгивал ямы, огибал стволы деревьев. Лискар был кратно быстрее лошадей жнецов, видимо, поэтому его когда-то и выбрал Отар. Тело тряслось от скачки, каждое движение прокатывалось волной боли. Эйндис зажмурилась, силясь лишь удержаться в седле. И эта задача была непростой, потому что Лискар, почувствовав ветер в гриве и свободу, задал бешеный темп. Сопровождавшие жнецы потерялись позади, лишь изредка доносился хруст веток или крик, разносимый эхом меж стволов.       Эйндис догнала его у оврага, где лес редел и земля шла под уклон к замерзшему ручью. Грим стоял у воды и жадно пил, Рагнар спешился и смотрел на другой берег. Он услышал ее раньше, чем она успела остановить Лискара.       Развернулся, в руке сверкнул клинок, но не его, а чужой, короткий. Эйндис не сразу поняла чей.       — Стой! Не надо! — воскликнула она, натягивая поводья, однако Лискар продолжил нестись вперед.       — Надо, — ответил он, будто жрица обращалась к нему.       Он не бросился на нее. Просто шагнул в сторону, уходя с линии, где Лискар мог ударить копытом. Это было стремительное точное движение, которое Эйндис никак не могла предсказать.       Лискар все еще отказывался подчиняться, начал топтаться кругами и недовольно фыркать, поэтому она спрыгнула.       Земля у воды была скользкой, ноги разъехались, и она едва успела выставить руку, чтобы не упасть лицом в грязь. Первый его удар прошел по воздуху, Эйндис успела уклониться, ее тело сработало раньше, чем она успела осознать опасность. Клинок свистнул над ухом.       Рывком она развернулась и бросилась вперед, под руку так, как учила Эллен. Надо прижаться, не давать размахнуться. Он ожидал этого, перехватил ее за плечо, толкнул, она ударилась о ствол березы спиной, воздух вышел из легких разом. Бок вспыхнул болью, старая рана отозвалась с той яростью, которую она уже начала забывать.       Рагнар дал ей секунду подняться. Была это его ошибка или осознанный выбор, она не могла понять. Да и не было времени размышлять.       Жнецы уже спешились у оврага. Один зашел справа, второй остался у коней, держа Грима за поводья. Рагнар заметил первого краем глаза и отступил, меняя угол, теперь он стоял спиной к ручью, лицом к обоим, и это была правильная позиция, умная позиция, только вот местность сыграла против него. Берег здесь шел под уклон и у самой воды превращался в скользкую глину, черную от сырости.       Жнец атаковал первым. Рагнар парировал лезвие, ушел в сторону, поскользнулся на глине и на долю секунды потерял равновесие, но устоял на ногах, чуть присел, перенес вес. И тогда Эйндис прыгнула.       Они упали вместе, покатились по откосу к самой воде. Мерзлая трава резала ладони, колено ударилось о камень, она не сразу поняла, что ее клинок уже не в ножнах: потерялся где-то в этом перекате, выскользнул, ушел в грязь. Рагнар был тяжелее, он перевернул ее на спину и навис сверху, и она увидела его лицо совсем близко, все мокрое, сосредоточенное, но в нем не было злости.       — Дурная девчонка… — процедил он.       И занес руку.       Жнец ударил его рукоятью боевого топора по затылку.       Рагнар дернулся, потерял всего секунду, но этой секунды ей хватило. Колено Эйндис полетело в рану на боку, туда, где повязка уже расплылась темным пятном. Он задержал дыхание, тело скрутило, и она вывернулась из-под его тела, с трудом поднялась на четвереньки.       Он лежал на боку у кромки воды, придерживая бок, дышал тяжело и неровно. Смотрел на нее снизу вверх, но глядел на нее так, будто собирался опять пожурить в глупости. Разница была в том, что сейчас она не была уверена, кто из них глупее.       Жнец подвел коней и бросил моток толстой плетеной веревки. Эйндис с трудом поймала его, расправила трясущимися пальцами. Морозный воздух резал горло, обжигал легкие. Она вдохнула через нос и тяжело сглотнула, глядя на поверженного жнеца.       — Руки, — она старалась говорить ровно и уверенно, но голос все равно дрогнул.       Рагнар с неохотной покорностью вытянул вперед запястья. Она быстро обмотала их веревкой и завязала несколько узлов.

***

      Они шли обратно. Веревка тянулась от запястий Рагнара к луке седла Лискара, пленник шел пешком, жнецы по обе стороны от него. Лес был тихим, только ветер шуршал в верхушках и приносил далекое карканье. Эйндис осторожно отпустила поводья и потерла лицо руками. Из головы не выходили слова Эллен, не покидало ощущение, что она сдалась так просто, что спустя столько лет опустила руки после одного пожара и покорно пошла на собственную казнь. Эйндис старалась не думать об этом, старалась вытравить мысли из головы, однако неизменно перед глазами всплывало ее улыбающееся лицо. Она вела себя так, будто все шло как и должно, будто даже после смерти ее дело будет жить и отравлять деревню. Но мог быть побег Рагнаром частью ее плана, могла ли она отвлекать Эйндис разговорами, чтобы усыпить бдительность, могла ли вывести ее из себя тогда, в амбаре, чтобы она не успела тщательно допросить остальных? Мог ли сам побег быть лишь отвлекающим маневром? Она подумает об этом потом.       Потом, потому что Лискар вдруг остановился, недовольно фыркнул и мотнул головой. Эйндис натянула поводья. Конь стоял неподвижно, уши направлены вперед, ноздри раздуты. Жнецы переглянулись.       Голоса.       Но доносились они не из деревни, а с запада, оттуда, где начинались охотничьи угодья и граница с красной нитью. Короткие, отрывистые, совершенно чужие, то был не язык деревни, не говор жнецов, не то, что Эйндис когда-либо слышала за всю свою жизнь. Некоторые слова казались отдаленно знакомыми, другие же были совершенно чужими. Однако тон был понятен и так. Холодный, отточенный, решительный.       Эйндис спешилась, знаком велела жнецам сделать то же. Они залегли за поваленным сосновым стволом. Рагнар опустился рядом молча, он тоже слышал, и лицо его стало другим. Не испуганным. На миг он из добычи снова превратился в охотника. Наверное, он даже скучал по этому чувству.       — Сколько? — беззвучно спросила Эйндис, чуть приподнимаясь из своего укрытия.       Жнец качнул головой. Не было видно.       Несколько секунд они лежали и слушали. Голоса не приближались, но и не отдалялись, группа двигалась параллельно, пробираясь на восток, прямо к деревне. Эйндис повернулась к жнецам.       — Оставайтесь здесь, — одними губами. — Следите за ними, я предупрежу остальных…       Старший жнец кивнул, уже доставая лук. Он бесшумно натянул тетиву и медленно достал стрелу из колчана. Эйндис начала подниматься, и в этот момент Рагнар дернулся.       Резкое движение, короткий звук натянутой и отпущенной веревки. Она не сразу поняла, что произошло, лишь спустя мгновение увидела как веревка упала в грязь перерезанная чисто, одним движением. В его руке был клинок, короткий и очень знакомый. Ее клинок. Тот, который выпал в грязи у ручья.       Однако Рагнар не напал, он резко отошел на шаг назад и истошно закричал, птицы сорвались с ветвей, послышались шорохи.       Жнецы среагировали раньше, чем Эйндис успела осознать происходящее: со свистом стрелы разрезали воздух. Ответ не заставил себя ждать: резкий хлопок, незнакомый звук, и кора с ближайшей ели брызнула щепой. Те люди, если они были людьми, будто метали молнии, а за ними раскаты грома.       — Скачи! — крикнул жнец, уже перекатываясь за другой ствол.       Эйндис, пригнувшись, бросилась к Лискару. Он стоял там, где она его оставила, услышав громкий звук, конь встал на дыбы и громко заржал, а затем рухнул на земь и испуганно попятился задом.       — Тише, тише… — торопливо проговорила Эйндис, отвязывая поводья.       Она вскочила в седло, не вставляя ногу в стремя, просто прыгнула и схватилась за гриву. Лискар бросился обратно к деревне. За спиной еще раз хлопнуло. Потом еще. Она не оглянулась, продолжила нестись вперед, зная, что каждая секунда может стоить невинным жителям жизни. Деревья мелькали по сторонам, земля под копытами была мягкой после дождя, Лискар выбирал путь сам, огибал корни и низкие ветви.       Вновь разразился гром.       Лискар сбился с шага. Эйндис не сразу поняла это, потому что он продолжал бежать, однако что-то изменилось в его поступи, а спустя пару мгновений он всхрапнул и начал замедляться, врезаясь в низкие еловые ветки, спотыкаясь о камни.       — Нет, — проговорила она. — Нет, нет, нет… Давай же…       Она ударила пятками. Лискар сделал еще несколько шагов, потом передняя нога подломилась, и она успела выпрыгнуть из седла за долю секунды до того, как он упал на бок. Приземлилась на руки и колени, кожа содралась о корень, она перекатилась, поднялась, оперевшись о ствол.       Лискар лежал на земле. Бок его судорожно поднимался и опускался. В белой шерсти на ребрах темнело совсем крохотное пятно, оно растекалось медленно, становясь все больше и больше. Эйндис смотрела на него одну секунду. Всего одну секунду. Потом развернулась и рванула к деревне. Она знала, что не сможет помочь ему, знала, что он сам бы не вынес долго без Отара. Она могла лишь надеяться, что он умрет быстро и без мучений, а она сумеет добежать до родных краев.       Лес редел, Хрустальное озеро лежало справа, серое и неподвижное, и она пробежала мимо камня, на котором любила сидеть Сана, не замедляясь, не оборачиваясь, просто пронеслась мимо, и это было правильно, это было единственное что она могла сделать: бежать мимо всего, что было раньше.       Ноги сами знали дорогу, они знали эту тропу с детства, каждый поворот, каждый корень, каждое место где земля уходила под уклон и надо было придержать шаг.       Деревня показалась из-за пригорка.       Дым коптил небо. Сначала она подумала, что это ритуальные костры или обычный утренний дым из труб. Но чем ближе она подбегала, тем отчетливее слышала крики.

***

      Неверующие.       Они были уже мертвы.       Эллен висела на самом крайнем столбе, из раны на ее животе виднелись внутренности, но самым противным было не это. На ее лице сидел наглый ворон, одной когтистой лапой он зацепил ее волосы, другую умостил на губе, залезая чешуйчатыми пальцами прямо в рот. Клюв его методично погружался в глазницу, откуда он вытаскивал кровавые ошметки. Рядом был привязан Марко. На его животе виднелся тот же длинный разрез, но горло оказалось перерезано. Также как у Лисбет. Она уткнулась лбом в доски, и рыжие волосы, обгоревшие еще при пожаре, теперь слиплись в одну темную прядь.       Инги и отец лежали под столбами. Совсем рядом. Также как в амбаре. На их шеях виднелись одинаковые глубокие раны. Эйндис зажмурилась и отвернулась, переводя дыхание. Она осела на землю, стараясь прийти в себя.       — Боги, — сорвалось с ее губ.       Что-то помешало Рейвенну провести казнь как-то было задумано, но Эйндис не пришлось гадать о причинах. Тяжелые шаги послышались раньше, чем она успела подняться с колен, и она нырнула под помост, прижавшись щекой к сырым доскам.       — Они повесили их. Твою мать, они просто развесили здесь тела как чертовы елочные игрушки, — произнес мужской голос.       Перед собой Эйндис видела лишь странные диковинные ботинки, испачканные грязью. За ними появилась и вторая пара. Послышался странных шорох.       — Тут трупы, капитан… Все хуже, чем нам доложили, — произнес он.       — … оцепить деревню… никто не… обезвредить… — сквозь невнятный шорох доносились слова. Не все из них Эйндис понимала, но точно знала, что ничего хорошего они в себе не несут. — Группа «Бета»… возникли сложности… на западе…       — Ты слышал его, — произнес один. — На позицию.       Эйндис зажала себе рот рукой, наблюдая, как две пары ботинок удаляются. Она лежала, прислушиваясь к собственному сердцу, разрывающему грудную клетку, и к звуку отдаляющихся шагов. Когда те стихли, она еле выбралась из своего укрытия и поднялась на ноги. Жителей деревни не было видно. Ни простых людей, ни жрецов, ни жнецов. Захватчики отрезали путь к кельям, но оставаться на капище было нельзя.       — На все воля богов… — прошептала она, сцепив руки в замок.       Она на миг замерла и прикрыла глаза, прислушиваясь к шуму равнодушного ветра в ветвях. Она простояла так несколько секунд, чувствуя, что тело начинает будто растворяться, запахи обостряются, а шум елей складывается в слова. Лес вновь говорил с ней. И он велел искать иной путь.       Эйндис распахнула глаза и оглянулась на восток. Там не ведающий местность человек найдет погибель, но она выросла там, она знала тропы, знала холмы, знала иной путь к кельям. Вся ее жизнь: дом на отшибе, казнь, жречество, все сложилось в единую картину, в путь, что вел ее к этому моменту.       Она должна была спасти деревню, должна была пройти через потерю, смерть, пламя, чтобы сейчас ее воля не дрогнула. И она побежала.

***

      Лужи размокшего снега превращались в лед, удерживаться на тропе становилось все тяжелее, но Эйндис не сдавалась. Она обещала себе не смотреть вниз, на деревню, но взгляд то и дело метался туда, на крохотные дома и улицу, заполненную чернотой. Жителей не было видно, но было ли это хорошим знаком? Быть может, те воины уже перерезали горло каждому из них, а тела свалили в Падальник? Или все успели сбежать в леса, добраться до хижин жнецов и вооружиться?       Эйндис добралась до входа в пещеры. Она остановилась перевести дух на той площадке, где когда-то давно она сидела с Рейвенном и смотрела на звезды. Тогда она верила Эллен, скрывалась в ночи и сбегала, думая, что никто не замечает ее исчезновений. Кажется это было давно, в прошлой жизни, в ином мире… Эйндис замерла. Невольно она вспомнила разговор с Саной в ту ночь перед ее исчезновением. Быть может, она говорила именно об этом? О том, что порой жизнь меняется так круто за считанные дни или недели, что прошлое кажется сном?        Она качнула головой, схватилась за бок и зажмурилась. Пещера разинула голодную пасть, ожидая ее. И она вошла, вдыхая запах воска и сырости, ставший уже родным.

***

      Тишина. Она была такой обволакивающей, такой непреклонной, что секунду Эйндис не решалась сделать даже шаг. Вода не капала с потолка, из келий не доносился треск свечи, голоса эхом не разносились по тоннелю. Убежище жрецов будто погибло, превратившись в обычную пещеру.       Эйндис аккуратно шагнула вперед. Она не решалась подать голос, чернеющая бездна источала опасность. Жрица шагала по тоннелю, что уже знала наизусть, ей больше не требовалось держать руку на влажной каменной скале, чтобы не запнуться.       Привычный поворот налево, к келье Рейвенна.       И воздух выбило из легких от удара. Эйндис оказалась прижата к стене, кожу горла кольнуло лезвие. Рана запульсировала болью, а в горле застрял крик. В кромешной тьме она не чувствовала ничего, кроме животного страха. Она попыталась оттолкнуть нападавшего, но клинок лишь сильнее впился в глотку. Чья-то рука сильно сжала плечо, судорога прокатилась по телу.       И лишь спустя мгновение Эйндис учуяла знакомый запах молока и меда.       — Рейвенн? — испуганно прошептала она.       — Астрид… — выдохнул он.       Клинок исчез в темноте, а Эйндис почувствовала, как ее прижали в груди. Она зажмурилась, позволяя себе на миг забыться.       — Слава богам, ты цела… — прошептал Рейвенн ей в макушку.       — Что… Что нам делать? — она подняла голову, будто могла разглядеть его лицо.       Чем дольше молчал Рейвенн, тем страшнее становилось. У него всегда был ответ на любой вопрос, он всегда казался спокойным и рассудительным, но сейчас… Сейчас Эйндис была даже рада, что не видит его глаз, потому что страх заразителен.       — Мы могли бы сбежать вдвоем, переждать в одной из хижин жнецов, но… возвращаться будет некуда. Если мы не освободим жителей, от деревни ничего не останется.       — Где они?       — Их заперли в домах, отобрали оружие. Некоторых убили… Я думал, то и ты… — он выдохнул, продолжая гладить Эйндис по волосам.       — Кто они… Что им надо? Что это…       — Они наша кара, — отрезал Рейвенн. — Скверна жила в нашей деревне слишком долго. И мы должны за это заплатить нашей кровью.

***

      Поросшие мхом и лишайником ставни окон были плотно закрыты, а возле дверей стояли воины в черном. Лиц их было не разглядеть: они были закрыты плотными темными масками. Молча Эйндис указала на свой собственный дом, она могла обосновать свой выбор многими логическими доводами: он находился на отшибе и лес плотно подбирался к его стенам, в кладовой отец хранил свои ножи, которые можно было использовать как оружие, однако это все было бы ложью. Ее тянуло туда, потому что она хотела посмотреть на единственного, последнего члена своей семьи. На маму.       Рейвенн не стал спорить, он еле заметно кивнул, и они двинулись сквозь заросли шиповника, цеплявшегося за подол плаща.       У самого входа, на крыльце, стоял воин. Он лениво оглядывался по сторонам, на нем шуршал предмет: гладкий, четкий, идеально черный. Артефакт. Один из тех, что собирал Отар. Черные воины принесли с собой зерна морока. Рейвенн осторожно коснулся плеча Эйндис, и достал из ножен клинок.       Она не поняла сразу, что он хочет сделать, но кивнула, потому что точно знала, что Рейвенну она могла бы вверить свою жизнь, как уже сделала однажды. Он прокрался сквозь кустарники, жестом велев Эйндис ждать. И она повиновалась несмотря на то, что все тело бросило в жар, а воздух застрял в груди. Пальцы тряслись, пот стекал по спине.       Рейвенн дождался, пока воин отвернется, теребя в руках артефакт, и стремительно выпрыгнул из укрытия. Клинок сверкнул в свете ленивого солнца, но не пронзил горло. Вместо этого Рейвенн оттащил воина в пролесок, к кустарникам, где его не могли бы видеть его напарники. Эйндис тревожно оглянулась по сторонам и начала медленно пробираться туда.       Она уже видела хорошо знакомую маску из черепа оленя, видела выбившиеся из-под капюшона волосы, видела бледные руки, сжимавшие рукоять ножа. И видела, как дернулось его тело, когда воздух разорвал раскат грома.       — Рейвенн! — вскрикнула Эйндис, сорвавшись с места.       Она бросилась к нему. Воин еще не понял, что происходит. Он ткнулся лбом в землю и попытался перевернуться, рука потянулась к поясу, но Эйндис уже была рядом. Она упала на колени прямо в мокрую листву, схватила его за ворот и ударила клинком раз, еще раз, еще. Он перестал двигаться, но ей было все равно, она раз за разом погружала лезвие в плоть, пока слабые пальцы Рейвенна не потянули ее за край плаща.       — Все, — прошептал он. — Уже… все.       Она разжала руку. Она тяжело дышала, пальцы вновь залила кровь.       Рейвенн сидел, опершись спиной о ствол осины, одна рука прижата к боку. Между пальцами темнело медленно, неотвратимо, как-то пятно на белой шерсти Лискара. Эйндис смотрела на это и не могла двинуться, пока не поняла, что он смотрит на нее.       — Ты… — она подползла ближе, схватив его за руку, прикрывавшую рану.       — Не смотри туда… — сказал он тихо. — Смотри на меня…       Он еле пошевелил рукой, но Эйндис опередила его, торопливо сорвала маску. Однако она не была готова встретиться с его взглядом. Таким же, как у олененка на опушке. Таким же доверчиво-невинным и принимающим. Уголок его губ дрогнул, и лишь тогда она заметила кровь, собравшуюся во рту. Она отвела глаза. Артефакт воина лежал в листве рядом, экран его мерцал слабым голубоватым светом, как тот камень из тайника Саны. Эйндис пнула его ногой, он перевернулся и погас.       — Они скоро придут… Нам нужно бежать, я помогу тебе встать, я… — она судорожно оглядывалась по сторонам, ища пути отступления. — Я…       — Нет, Астрид… — он еле покачал головой, голос слабел с каждой буквой.       Где-то за деревьями раздались голоса. Чужие. Совсем близко. Эйндис обернулась, потом снова посмотрела на него, на его руку, на то, как неровно поднимается и опускается грудь, а рваные вздохи вырываются все реже и реже.       — Пожалуйста, Рейвенн… — голос дрогнул.       — В другом мире, — сказал он тихо, — я найду тебя первым…       — Я буду ждать! Я…       Он больше не слышал. Эйндис не нужно было проверять его дыхание или звать. Она видела это по его глазам, синим, холодным, как озерная вода в ноябре. В них отражалось небо, отражались пушистые облака и вороны, разрезавшие их своими мощными крыльями.       — Нет… — выдохнула она, нависнув над его лицом.       Она положила руки на щеки, еще теплые щеки, на которых теперь остались смазанные следы вражеской крови.       Она сняла свою маску тоже, надеясь лишь на то, что если в нем еще теплилась жизнь, он увидит ее лицо, а не падальщика, ждущего его смерти. Эйндис шмыгнула, слезы капали из ее глаз, прямо на его лицо, на губы, на нос, на веки, что больше не дрожали.       — Нет… — проскулила она, наклоняясь ближе, к груди.       Она хотела в последний раз вдохнуть запах меда и молоко, но чувствовала лишь кровь и нечто жгучее, похожее на огонь. Чужой огонь. Она наклонилась и коснулась его губ своими, чувствуя солоноватый привкус. Всхлип вырвался из груди, перерос в вой. Она прижимала его голову к себе, гладила по волосам, раскачиваясь из стороны в сторону.       Но ей не дали попрощаться, оторвали резко и грубо. Она попыталась вырваться, локоть ударил кого-то, послышался короткий чужой окрик. Двое тащили ее назад, сквозь кустарник, ветки хлестали по лицу. Эйндис оглянулась.       Рейвенн смотрел ей вслед. Лицо его было обычным, человеческим, таким, каким она видела его в хижине жнецов, когда он смотрел в огонь и говорил о том, что боится не успеть.       Его тело окружили воины, они были хуже воронов, хуже любых хищников. Один из них наклонился ниже.       — Нет! — завопила Эйндис, брыкаясь изо всех сил.       И лес смилостивился: скрыл от нее лицо Рейвенна, его погасший взгляд и стаю чужаков.       Дверь родного дома открылась с привычным скрипом, запах бузинной настойки и старого дерева ударил в нос. Ее толкнули внутрь. Засов лязгнул снаружи.       В темноте кто-то дышал.       — Мама? — всхлипнула Эйндис, оглядывая комнату.       Она не могла стоять, не могла сидеть, она соскользнула вниз, колени ударились о скрипучие доски, выбив дух из груди. Слезы текли по шее, срывались вниз.       — Мамочка… — вырвалось из груди полустоном.       — Она никогда не была твоей мамой.       Голос казался знакомым, словно просочился в реальность из далекого стершегося воспоминания.       — И моей тоже.       Эйндис с трудом подняла голову, чтобы увидеть то, что когда-то желала больше всего на свете. Живую сестру. Сану.

***      

      Нет шутки злее, чем обращение вожделения в отвращение.       Так однажды сказал Рейвенн, когда мир еще казался простым и понятным. Тогда Эйндис не поняла его, тогда она считала это мороком, бредом. Но сейчас она знала, что он был прав. Вновь.       — Астрид… — прошептала Сана, осторожно шагая вперед, будто собиралась укротить бешеного зверя.       — Не называй меня так! — она утерла слезы и сжала ладони в кулаки. — Астрид больше нет. Я Эйндис, преемница Отара… Я…       — Что они сделали с тобой?       Эйндис трясло. Она шагнула вперед, глядя на мать, испуганно забившуюся в угол. Она вглядывалась в лица дочерей с молчаливым неверием. Сана шагнула в сторону, будто хотела закрыть мать собой. Однако это было ошибкой.       — Скажи, что это не ты привела их сюда! — голос Эйндис стал громче, он наполнил комнату, словно выбивая воздух из пространства. — Скажи, что ты не стала врагом своего дома!       Сана нахмурилась и качнула головой. Лишь сейчас Эйндис заметила, как странно она стала выглядеть, уподобилась тем воинам, что пришли разрушить их деревню, обрезала прежде длинные волосы… Она ожидала найти сестру при смерти, изголодавшуюся, грязную, раненную… Так она бы могла оправдать ее уход, так она могла бы простить ее, решив, что боги наказали достаточно.       — Это не дом, Астрид… И никогда им не было. Они украли нас…       — Ложь! — в глазах Эйндис блестела злость, перемешанная со слезами. — Ты лжешь, ты…       — Успокойся, тише… — Сана шагнула вперед. — Они украли нас, украли, когда мы были детьми и…       — Нет! Нет-нет-нет…       Она закачала головой, закрыла руки ушами, как делала в далеком детстве. Эйндис с силой сжала волосы и потянула их вниз, потому что боль отрезвляла, помогала отринуть скверну. На мгновение в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь их прерывистым дыханием. Эйндис смотрела на Сану, ее глаза умоляли о чем-то большем, чем могли просить слова. Она хрипло вдохнула и схватилась за стену, но это не помогло, она не смогла подняться.       — Скажи мне, что это не ты, — прошептала она. — Я прошу тебя… умоляю, скажи, что я не проходила через все это ради предательницы!       Сана ничего не ответила, но в ее глазах зажглась искра, которая была сильнее любых слов. Она опустилась на корточки перед Эйндис, чтобы их взгляды встретились. Ее руки, слегка дрожащие, обхватили колени, а глаза наполнились слезами, которые она, казалось, сдерживала слишком долго.       — Ты не представляешь, сколько раз я мечтала снова увидеть тебя, — начала она, еле сдерживая слезы. — И сколько раз я боялась, что этот день никогда не наступит…       — Лучше бы он не наступил, — выплюнула Эйндис, дрожа от ярости. — Они все погибли из-за тебя!       — Они были чудовищами. Они потрошили животных, убивали невиновных. Эллен… — Сана замолчала, ее взгляд скользнул в сторону, как будто она искала силы продолжить. — Ты знаешь Эллен? Это наша соседка, пастушка… Она научила меня всему, помогла сбежать… А сегодня… она погибла. Ты знаешь, как она погибла? — ее голос стал резче. — Ее убили. Они…       — Я убила ее, — с удовольствием произнесла Эйндис. — Это была я… Не они.       Сана замолчала, пытаясь взять себя в руки, ее лицо исказилось от сдерживаемых эмоций. Она покачала головой, словно решила сделать вид, что не слышала этого.       — Я начала видеть сны, Астрид, — продолжила она после паузы, ее взгляд снова встретился с глазами Эйндис. — Нет, я не стану называть тебя Эйндис или любым другим именем, которое придумали тебе они, — она закусила губу, отводя взгляд в сторону. — Эти сны были как воспоминания. В них я была маленькой, мы с тобой были вместе. Мы жили в другом месте. Это был не лес, не деревня. Там были большие дома, дороги… все было таким странным, но знакомым.       Она улыбнулась сквозь слезы, ее голос смягчился.       — Я вспомнила нашу мать. Нашу настоящую мать, Астрид. Она любила нас, оберегала, читала сказки на ночь… Пока нас не украли у нее.       Эйндис напряглась, нахмурилась.       — Это были они. Те, кого ты называешь жрецами. Они привезли нас сюда. И отдали Тизо и Эйрику… — Сана протянула руки, желая коснуться сестры, но та отпрянула как от огня.       — Ты разрушила наш дом…       — Это не наш дом, Астрид. Это деревня — клетка. И всегда была клеткой.       Она выпрямилась, вздохнула, словно собирая силы, чтобы продолжить.       — Лучше бы ты умерла в лесу.       Сана подняла взгляд на Эйндис, ее глаза блестели от слез.       — Я искала тебя, Астрид. Все это время. Я вернулась, чтобы забрать тебя. Но теперь я не знаю… возможно, я опоздала.       Она замолчала, позволяя своим словам утонуть в тишине.       — Нет, — с тихим гневом произнесла она. — Ты ошибаешься. Ты не ведаешь, что говоришь.       Сана подняла голову, устало потирая осунувшееся лицо.       — Астрид… — начала она, но та оборвала ее.       — Замолчи! Это ложь! Все это ложь! Морок…       Она подалась вперед, ее глаза пылали яростью.       — Я видела их, Сана, — зашептала она. — Я видела богов. Я чувствовала их присутствие. Они говорили со мной!       Сана смотрела на нее, ее взгляд был полон боли, но Эйндис не могла избавиться от калейдоскопа навязчивых образов: кровь на руках, взгляд Рейвенна, бог из видения.       — Эти сны, твои воспоминания… — продолжала Эйндис, ее голос стал более уверенным. — Это не правда. Это морок, Сана. Это то, чем враги пытаются нас сломить. Ты стала одной из них, ты…       Она не смогла закончить. Ее голос сорвался, и она сжала зубы, стараясь сдержать слезы.       — Я видела правду, Сана, — прошептала она из последних сил. — Это они лгут, не боги.       Сана наклонилась ближе, ее лицо было всего в нескольких дюймах от лица Эйндис.       — Ты сама не веришь в это, — произнесла она, ее голос был мягким, но полным упрека.       Эйндис хотела ответить, но ее слова остались несказанными. В дверь громко постучали, и в комнату вошли черные воины.       — Заберите ее под конвой, — сказал один из них, коротко кивнув в сторону Эйндис.       Сана встала, ее лицо исказилось от боли. Она попыталась преградить путь, но ее мягко оттолкнули в сторону.       — Погодите, нет! Это ошибка, это моя сестра, это…       Ее никто не слушал. Эйндис рывком подняли на ноги, завели руки за спину. Послышался щелчок.       — Астрид! — Сана бросилась вперед.       — Я больше не Астрид, — произнесла она, поворачивая голову к Сане. — И если ты предала нас, боги тебя не простят.       Сана ничего не ответила, ее губы слегка дрогнули, но больше она не произнесла ни слова. Эйндис вывели из комнаты, и последний взгляд, который она бросила на сестру, был наполнен горечью и гневом, застывшими в ее глазах как незаконченная молитва.