2.

День начался не сладко, девушка, или же дама, заходившая вечером, когда я "спал", разбудила меня, и теперь я смею предположить, что это Сильвия. Зеркало в ванной показывало не очень хорошую картину: я всё ещё тот, кем и был вчера. Бледное лицо — вчерашняя розоватость пропала и заменилась на болезненный серый оттенок. Глаза тусклые и слегка красные, а под ними — небольшие мешки. Волосы полностью спутанны. Я чувствовал себя опустошённо, как будто я — выжатый лимон. Мои глаза находились словно под давлением, я хотел закрыть глазки и уснуть стоя. Мои движения были необыкновенно лёгкими, но мои плечи стали тяжелее обычного — к ним пришла усталость... не физическая, а та, что тяжелее камня. Смотря на себя, я ничего не чувствую — ни злости, ни страха, ни надежды. Внутри опять образовалась та пустота, что и вчера. Минуты проходят, а я так и не двинулся. Отражение маняще втягивало меня внутрь. Мои глаза, прикованные к моим волосам: я даже не могу вспомнить, какие мои волосы были прежде, когда я не был Им, когда жизнь была обычной... но какая она была? Вдруг я и есть Готье Хитклиф... может, я просто забыл? Какой-то неизвестный недуг коснулся меня, и мой мозг переписал всю мою память. Тогда почему я помню книгу?.. может, это всё просто дурной сон, да? Я всё это выдумал, и сейчас я нахожусь в... осознанном сне, да! Моя спина слегка сутулится, а глаза становятся стеклянными, губы перестают шевелиться, и я перестал задавать вопросы тому, кто стоит в отражении. Я не знал, радоваться тому, что я попал в свою любимую книгу, или плакать от того, что я забрал чужую жизнь. Я настолько долго смотрел на своё отражение, что рука, находящаяся под струёй горячей воды, начала сильно жечь, и боль вернула меня в нормальное состояние. Шипение от боли раздалось в тишине, и я быстро поменял воду на холодную, чтобы быстрее взбодриться, хотя... это мало чем помогло. Наконец я моргнул, так как мои глаза уже стали сухими за всё моё времяпровождение в виде разглядывания себя — или не себя — в зеркале. Я был рассеян настолько, что несколько раз спотыкался и неправильно одевал одежду, хотя это помогло мне немного оттянуть время. Расчёска несколько раз застревала в моих волосах, и я с болью продолжал водить её по белоснежным локонам — до тех пор, пока я не выбесился и, чуть ли не сдирая кожу с головы, агрессивно водил гребень по своей шевелюре. Я не был готов встретиться с людьми, которые теперь являются моей семьёй, потому что я — чужой. Я не Он. Я самозванец, занявший это тело. Даже если я не вспомню, кто мои родители, их лица, их голоса или что-то другое, я не могу считать этих людей, находящихся в этом доме, своими. Вдруг это больная фантазия моего разума, и единственное условие пребывания здесь — это то, что нужно «обыгрывать» владельца тела до тех пор, пока сам владелец не придёт обратно? Помню, как пытался зашифтиться, когда был ещё подростком: моё любопытство брало вверх, но тогда я не смог попасть в осознанный сон. Даже сейчас я вряд ли вспомню слово, которое вытащит меня отсюда, но навряд ли это сон, учитывая ощущения боли, голода, сухости, тревоги и другое... если не говорить о том, что всё вокруг чёткое, и события не сменяются так резко. Что будет, если я что-то сделаю не так, и всё пойдёт ко дну? Я бы не хотел такой участи для этого тела. Вдруг сам владелец тела вернётся и даже не поймёт, что произошло... а я так сломал ему жизнь своими действиями. Но я не хочу встречать персонажей этой книги вовсе — не хочу, и всё! Голова болела в области где-то возле висков и глаз, похоже, это было последствие вчерашней истерики, а нос полностью забился — похоже, я получил простуду: всё-таки окно и холодный ветер сделали своё дело. В ушах стояла лёгкая глухота, а горло сильно чесалось изнутри. Из-за этого зуда я слегка расцарапал кожу на шее в попытках унять это, но это лишь оставило красные следы. Вся пустота ушла, но осталось что-то тошнотворное и противное, которое осадком легло в желудок: я не имел желания вообще что-то есть, но я не хотел повредить не своё тело. Я не имею права вредить эту кожу, которую кто-то натянул на меня, даже если я уже навредил ей царапинами... но что уж поделать — паника есть паника. Царапина на щеке, которую я ранее получил в попытках «снять чужую кожу», покрылась красной коркой, а вокруг была маленькая краснота. Она слегка болела при попытке дотронуться и горела при контакте с горячей водой, похоже, вчера мои пальцы силы не жалели. Думать о том, что мне делать, совсем не хотелось: я даже не знаю, какой сегодня день, вдруг я пойду в учебное заведение... и самый главный интерес — в какое из? Вдруг я в третьей книги или вообще в событиях до начала основного сюжета. Лучше оставить эти душевные переживания на потом, когда вся боль пройдёт и меня никто не будет беспокоить, чтобы я мог спокойно рассуждать без лишнего шума в голове или на фоне. Мои прихорашивания прервал женский голос снаружи, который велел мне поторопиться, ведь мой завтрак скоро остынет. Мой ответ был криком, что я скоро спущусь вниз. Но я не хотел спускаться: от упоминания в голове, что внизу кто-то будет, сразу дало мне мурашек по всей коже — меня будто холодной водой облили. Я постоянно снова и снова смотрел на свой внешний вид: интересно, Готье так же одевался? Потому что я не знаю, какие из вещей были «на выход», а какие нет, ведь это может вызвать лишние вопросы, в которых я не нуждался. О боги, за что мне это всё. Сейчас я с некой тошнотой смотрел на еду, которая отвращала меня своим запахом. Кофе я слегка выпил, так как во рту было очень сухо после вчерашних слёз: мне бы не помешало выпить целый литр воды, а то и больше. Но с больным горлом выпить горячий кофе было больно, но зуд изнутри это слегка унял. Аппетит ещё давно сняло — ещё до запаха, потому что люди вокруг взволновали меня, и теперь мой желудок будто сжат. Это чувство было словно когда был мой первый экзамен... интересно, какой это экзамен был, и был ли вообще. Я не помню. Так ещё и раздражающая боль в голове давала о себе знать, иногда от неё я погружается в транс, хотя боль не была такая сильная, но достаточно чтобы оторвать меня от реальности, даже несмотря на то, что я сильно напряжён. За столом было всего трое человек — я, Габриелла и старший Хитклиф, Уильям, вроде, если я не забыл его имя из-за всего этого стресса. Я чувствовал на себе прожигающий взгляд, особенно на щеке, а на фоне был слышен детский лепет Габриэллы: она что-то говорила про своих подружек, и было слышно, как одна из... служанок, я не знаю как их называть, принесла на стол чашу с фруктами. Я с упором смотрел на чашку и никуда больше — ну или изредка разглядывал свои руки, которые были слегка сухи, но так же мягки и нежны, — и на окружение вокруг. Мои глаза явно не хотели встречаться с другими глазами. — Готье, всё в порядке? — вопрос остановил детский лепет на фоне, и я невольно поёжился и сжался сильнее, стараясь стать поменьше. — Всё в порядке, отец, — быстро сказал я. Голос был хриплым и едва слышимым, и, Господи, я был готов провалиться от страха, ведь это звучало, словно я провинился в чём-то и не хотел признаваться. — Твоя щека в царапинах, что-то случилось? — с его губ опять сорвался вопрос, и затем его выражение поменялось на недовольное. — К тебе опять приходил твой полукровка? Это он сделал? — Я бегло очертил комнату взглядом: что могло бы мне помочь сбежать из этой комнаты? Что могло дать повод уйти — уйти от человека, с которым я не знаю, как контактировать? Как бы повёл себя Готье? Так же, как и я? Уважительно, взгляд в пол, напряжённый вид... Нет, он бы наврядли делал бы так, на обычно завтраке. Я старался сделать максимально расслабленный вид, даже если я выглядел болезненно. С большим страхом я посмотрел на глаза "своего" отца и выпил ещё немного кофе, чтобы хрипота в горле ушла и я мог звучать не так глупо, даже слегка прокашлялся, чтоб наверняка. — Нет, отец, — сказал я тихо, настолько, насколько это возможно. Я убрал руки со стола, опустив чашку кофе обратно на стол; завтрак и столовые приборы, кроме чайной ложки, остались нетронутыми. Я ненарочно громко вздохнул и вновь посмотрел на человека, сидящего передо мной, уже, конечно, не в глаза, и сказал: — я пойду, мне что-то нехорошо. — Дама, вошедшая в комнату, которую я считаю Сильвией, громко ахнула и подбежала ко мне, усаживая обратно за стол, словно я маленький ребёнок. — Господин Готье! Вы же не ели со вчерашнего вечера! — нравоучительный тон прозвучал так громко, что я вздрогнул. — Вам следует поесть, вы выглядите очень больным! — Я... я чувствую себя плохо, — единственное, что я ответил, и, отодвинув тарелку в сторону, снова попытался уйти. — Мне не хочется есть. — — Но, Господин Готье, я же вижу, что вам... — — Отпусти его, Сильвия, — строгий, тихий тон отца, и руки, державшие мои плечи, отпустили меня мгновенно. — Я скажу Кевину, чтобы он отвёз тебя в больницу: ты плохо выглядишь. Я надеюсь, после этого ты поешь. Я сделал кивок и уже собирался уйти, но меня прервали вновь: — Обещай мне, Готье, я не хочу, чтобы мой сын умер от голода. — — Я обещаю. — Я протараторил и встал настолько быстро, насколько это возможно, и ушёл в свою комнату. Уходя, я услышал, как Габриелла о чём-то говорила с моим новообретённым отцом. Я даже слушать не стал, но мой слух уловил обрывки их диалога. — Пап, а Готье... — — Нет, он просто... — — Тогда почему... — Я закрыл дверь в комнату и внимательно посмотрел на ручку, чтобы найти защёлку. Найдя её, я немедленно закрыл дверь и рухнул на кровать от всего стресса. Я всё это время не дышал, и теперь воздух медленно проник в мою дыхательную систему. Я сжал свою грудь, словно это как-то успокоит моё сердце, которое бьётся как не в себя, словно пытается выйти наружу. Я сложил руки, переплетя пальцы между собой, и сделал глубокий вдох и через некоторое время выдохнул. Повторяя это несколько раз, я наконец-то обрёл, пусть и слабое, но спокойствие. Я раскинулся на кровати в позе звезды, размер моего спального места позволял это сделать, и взял ближайшую подушку к лицу. Прохладная ткань слегка успокоила мигрень в голове, но блаженство продлилось не долго, когда ткань нашрелась от моей кожи. Я перевернул подушку и повторил свои действия, а затем крепко обнял её, словно оно моё сокровище. Мне ничего не хотелось, голод словно рукой сняло, единственное моё желание сейчас это уснуть и проснуться в том месте, где я должен быть, даже если я не вспомню это место. Но я точно знаю, что место — где я прямо сейчас нахожусь — точно не там где я предназначен и где я должен быть. Даже запах подушки был чужой. Я пытался вспомнить кто я, имя вертелось на языке, но я не мог вспомнить. Теперь я понимаю, что я не знаю себя прежнего и похоже никогда не вспомню. — Ка.... нет, может Ма.. Мар... или.. не это, не то. — Мой разум хватался за остатки памяти, но в голове лишь прокручивались неважные моменты, которые я даже не мог связать с какой нибудь мыслью или подсказкой о том. что я здесь делаю. Разум опустел, когда я понял, что ничего не смогу сделать. Оставаясь неподвижным всё время, мои мышцы затекали, но даже так я не двигался. Просто не хотелось, несмотря на длительный сон, усталость начала закрадываться в моё тело. Я оставался в таком состоянии до тех пор пока не услышал звук сообщения, где-то сбоку внизу, примерно где тумбочка, возле которой вчера я от паники сидел. Подождите... телефон? Как я мог про него забыть, это же не 18 век, всё таки. Я потянулся за ним и даже пришлось привстать, чтобы взять этот кирпич в руку. Я включил его и яркий свет ударил по глазам, слишком ярко. Слегка сщурив глаза я увидел сообщения от какого-то приложения, он довольно похож на мессенджер, сообщение мне прислал контакт Скэр. Блять.