глава седьмая: поцелуи возле фонаря (modern!au; no magic! au)

С наступлением осени Оксфорд снова оживал и готовился встречать отдохнувших студентов и тех, кому только‑только предстояло знакомство с величественными стенами альма‑матер. Для профессора Ремуса Люпина это место за столько лет, которые он сначала проводил за партой, а потом вещал возле кафедры, стало вторым домом. Здесь он проводил намного больше времени, чем в своей квартире, в которую порою и вовсе не хотелось возвращаться. Ибо, оставаясь наедине со своими мыслями, Люпин понимал, что хандра всё сильнее овладевала им. «Кризис среднего возраста подкрадывается?» — любил шутить Люпин, но прекрасно знал, что причина заключалась в другом. Ибо он вёл жизнь, в которой за последние годы не случалось ничего необычного и нового. Не то чтобы он был против перемен. Но, как правило, они случались исключительно в рабочей сфере. Ремус привык к своему неменяющемуся расписанию. Он пил утренний американо в маленькой кофейне, расположенной в его районе; после этого ритуала следовала небольшая прогулка по двору Оксфорда, помогающая настроиться на рабочий темп. Далее стартовала череда размеренных лекций и семинаров по английской литературе, во время которых он сосредоточенно рассказывал студентам о романтизме или своих любимых поэтах. Выходные и свободные вечера Ремус проводил, как правило, в компании друзей, либо дома, устроившись с книгой на коленях, или будучи занятым проверкой студенческих работ. Когда снисходило вдохновение, он писал эссе и короткие рассказы для университетской газеты, но всё больше осознавал, что его тяга к сочинительству сходит на нет. Его быт представлял собой в какой‑то степени рутину. Да, Ремус обожал преподавать. Это было его призванием, но порою создавалось впечатление, что из‑за этого страдала его личная жизнь. А возможно, Люпин сам dj dctv виноват. В конце концов, никто насильно не заставлял его ставить на первое место работу. Пусть это и помогало справиться с личной трагедией, но время шло, а он так и не избавился от этой дурацкой привычки. У него складывались хорошие взаимоотношения с коллегами по университету, а студенты, как правило, не пропускали его пары. Он всё время находился в кругу людей, но не переставал чувствовать себя одиноким в свои тридцать три года. Его лучшие друзья и знакомые уже давно остепенились, женились и растили детей, а Ремус продолжал топтаться на одном месте. Научный сотрудник. Профессор. Он и не заметил, как превратился в человека, который старался никого слишком близко к себе не подпускать. И, казалось, надо же смириться с этим. Никто же, кроме него, не виноват в том, что он предпочёл заглушить свою боль за мягкой улыбкой и чтением лекций. Однако на второй учебной неделе всё изменилось после разговора с деканом. Ремуса быстро ввели в курс дела. Произошла небольшая проблема: преподаватель интердисциплинарного курса по литературе и визуальной культуре ушёл на больничный. Необходимо было срочно найти замену. Ремус почти рассмеялся. Это предложение вызывало у него крайнее недоумение. Он же преподавал литературу и всё, что с ней было связано. При чём здесь визуальная культура и студенты‑дизайнеры? Но ему объяснили, что нужен человек, который умеет вести дискуссии о прочитанных текстах. Ремус, недолго думая, согласился. В конце концов, это такой же очередной курс. Студенты этого факультета вряд ли чем‑то отличались от тех, кто учился на его профиле. Ремус вошёл в аудиторию, освещённую мягким дневным светом, и сразу понял, что за партами расположились дизайнеры. Студенты были склонны к самовыражению, вели дискуссию, и на столах у них лежало много бумаг с набросками. Увидев нового профессора, они притихли, и Ремус начал стандартную процедуру — знакомство с группой. Обменявшись контактами со старостой, он принялся читать вводную лекцию и по привычке ходил между рядами. Так его взгляд впервые остановился на ней. Девушка с короткими розовыми волосами, в забавном свитере с Миньонами, сидела на предпоследнем ряду, но внимательно слушала то, что он говорил. Она напоминала ему фею-пикси из фольклорных преданий. Ремус также заметил, что несколько раз студентка умудрилась уронить ручку, и под конец пару он даже поймал её, проходя мимо. — У вас отличная реакция, профессор, — сказала она. — Спасибо. Ремус только и успел кивнуть, потому что девушка сразу же скрылась из аудитории, спеша на другой предмет вместе со своими товарищами. Это была Нимфадора Тонкс. Её имя Ремус он узнал позже, просматривая список группы на следующем занятии и отмечая присутствующих. Но само впечатление — резкое, искрящееся — появилось с первой секунды. Она вызывала у него странный интерес. Ремус никогда не чувствовал неловкости при общении со студентами, но Нимфадора оказалась какой‑то другой. А ещё она обожала задавать вопросы. Причём не шаблонные, а каждый раз всё более нестандартные. Ремус усмехался, и ему нравилось ломать голову над формулировкой, чтобы также неординарно дать ей ответ. Ему приходилось думать, искать формулировки, улыбаться, объяснять материал глубже. Он был приятно удивлен, что среди дизайнеров литература нашла такой отклик. А Нимфадора Тонкс напоминала Ремусу неспокойную воду, которая впервые за долгое время вышла из берегов тихой гавани, в которой он существовал. Ремус не сразу заметил, как они стали сближаться. Тонкс удивляла его тем, что требовала обращаться к ней исключительно по фамилии. Иногда она заходила к нему в аудиторию во время перерыва и один раз долго возмущалась на тему «Грозового перевала». Ремусу было занятно слушать не рассуждения про разрушительную эгоистичную любовь. Обычно другие студентки предпочитали жалеть либо Хитклифа, либо Кэтрин, а то и двоих сразу. Но только не Тонкс. Она считала этих персонажей неадекватными, и с этим было трудно не согласиться. Она расспрашивала, почему ему нравился Эдгар По, и интересовалась, не думал ли он сам написать книгу. И эти беседы стали слишком естественными. Иногда Тонкс показывала свои наброски. Ремус всё чаще ловил себя на том, что ждал её появления в аудитории, запоминал её жесты и черты. И чаще улыбался, когда она шутила. У нее было потрясающее чувство юмора и удивительная способность спотыкаться на ровном месте. Из-за этого она категорически игнорировала существование туфель и предпочитала удобные кеды. Чем чаще они видели, тем сильнее Ремус чувствовал забытый трепет в области сердца. В конечном итоге осознание очевидного накатило на Люпинв тихо, как утренний туман, незаметно обволакивающий всё вокруг. Ремус заглянул в библиотеку, собираясь подготовить материал для семинара, когда вдруг поймал себя на том, что думал о Нимфадоре. О том, как сияли её глаза, когда она говорила про любимых художников. О том, что его тянуло к ней. Намного сильнее, чем он ранее подозревал. Он закрыл глаза, пальцы дрогнули на клавиатуре ноутбука. О чём он только думал! Столько неправильных мыслей давно не посещало его голову. Сразу проснулась совесть, гласящая, что это всё неправильно и крайне непрофессионально с его стороны. Мало того что Тонкс его студентка, так ещё и младше его! Но всё это не отменяло главного: Ремус снова влюбился. Тонкс ворвалась в его аккуратно упорядоченную жизнь, словно солнечное пятно в комнату с задернутыми шторами. И впервые за долгие годы Ремус понял, что его жизнь решила изменить привычный курс. Он просто ещё не знал, что делать с этим чувством. Отвык от него. Последний раз нечто подобное Ремус испытывал только рядом с Доркас Медоуз.

***

Ремус Люпин никогда не забывал Доркас Медоуз. Иногда, сидя поздно вечером в пустой аудитории, когда окна отражали его собственное лицо поверх темноты за стеклом, Ремус ловил себя на том, что ждал её появления, пусть это и было невозможно. Его память выбирала именно те моменты, когда он был особенно уязвим, чтобы мягко — а иногда жестоко — напомнить о том, что он однажды любил так, как, возможно, уже не сможет полюбить снова. В нём жила тихая, давно принятая боль утраты, но настолько глубоко спрятанная, что только редкие вечера позволяли ей поднять голову. Она была частью его, и Ремус научился существовать рядом с ней. Когда Ремус вспоминал Доркас, перед ним возникала картина юности, когда мир казался огромным, но удивительно понятным, а чувства — простыми и честными. Он познакомился с ней в старшей школе. Она сидела на ступеньках перед зданием с большим альбомом на коленях и рисовала, полностью погружённая в мир линий и теней. Чёрные волосы были собраны в небрежный пучок, а пальцы перепачканы краской. Тогда Ремус впервые понял, что можно любить человека за то, как он смотрит на мир — внимательно, бережно, будто сама реальность нуждалась в её прикосновениях, чтобы стать завершённой. Доркас была настоящим творцом. Она замечала то, что не видел никто: отражение в чужом взгляде, странный изгиб ветви и оттенок заката. Они встречались долго, почти шесть лет, переживая переход из подростков во взрослых людей. Даже когда он поступил в университет, а она пошла учиться в художественную академию, они не потеряли связи. Ремус собирался сделать ей предложение, когда они окончат учёбу. Но потом наступил день, который он очень долго пытался вычеркнуть из памяти, но так и не смог. Если бы он знал, чем всё обернётся, то стал бы более настойчиво просить её никуда не ехать. Но Доркас не могла дождаться утра и собиралась сообщить ему важные новости. Они договорились встретиться в любимом месте, но она всё не появлялась. Ремус волновался, собираясь идти на остановку. Потом раздался звонок, в котором голос незнакомой женщины звучал ровно, безэмоционально, будто она зачитывала сухую сводку про очередную автомобильную аварию. Он помнил то странное состояние, когда тело продолжало двигаться, а сознание ничего не соображло. Помнил дорогу в больницу, стерильный запах, вопросы, на которые он не мог отвечать, растерянный взгляд отца Доркас и ту тишину, которая потом стала частью его жизни на многие годы. Потеря была настолько внезапной, что Ремус долго не мог поверить, что она реальна. Он всё ждал, что Доркас выйдет из‑за угла, скажет, что вся эта история — ошибка, что это нелепое недоразумение, и в их жизни всё будет хорошо. Но этого не случилось. Врачи сделали всё, что могли, но Доркас не выкарабкалась. После её смерти в нём словно что‑то закрылось. Не так, как захлопывается дверь — скорее, как постепенно зарастает ледяной коркой озеро. Непривычно, не сразу, но неизбежно. Он не давал себе клятв о вечном одиночестве — просто каждый новый день становился чуть тише, чуть ровнее, а попытки строить новые отношения всегда заканчивались одинаково. Он был вежлив, внимателен, честен, благодарен — но не влюблён. Его чувства были слабым эхом прошлого, которое не получалось вернуть к жизни. Иногда Ремусу казалось, что он просто разучился чувствовать так, как когда‑то. Что его сердце функционировалр на уровне привычки, обязательности, но не страсти. Если он и допускал в свою жизнь женщин, то это были короткие истории, лишённые сумасшедших порывов и этой необъяснимой магии, какой обладала Доркас. Они приходили и уходили, а он оставался всё таким же — внимательным, корректным, но недоступным в самых важных, глубоких местах. Повезло, что рядом оставались друзья. Джеймс Поттер и Сириус Блэк сильно поддержали его в тот непростой период, когда все воспринималось в черно-белом свете. И вот теперь, когда спустя годы Люпин вдруг обнаружил, что Тонкс каким‑то ненавязчивым неумолимым образом начала проникать в те зоны души, которые он давно считал закрытыми, Ремус испытывал сильное волнение. Она была слишком яркой, слишком живой, слишком… настоящей. И именно это пугало его больше всего. Потому что напоминало о его прошлом. Потому что открывало старые двери. Потому что показывало: он не так уж мёртв внутри, как когда‑то решил. Нимфадора разбудила в нём не только свет, но и боль, и надежду, и странное ощущение, что жизнь всё ещё способна повернуть в сторону, которую он давно перестал ожидать.

***

Постепенно, по мере того как курс продвигался вперёд, между Ремусом и Тонкс возникло едва уловимое, но стойкое понимание. Их взаимоотношению напоминали дружбу. Его влюблённость в неё трансформировалась в более сложное и глубокое чувство. Он ловил себя на том, что ждал её вопросов и резких, порой дерзких реплик, которые умели выбивать его из прежней академической ритмики и заставляли вновь почувствовать живой азарт обсуждения. Тонкс слушала внимательно, вдумывалась, спорила и предлагала совершенно неожиданные интерпретации текстов, порой сбивавшие его с привычной научной структуры. Но каждый раз Ремус ловил себя на тихой благодарности: она напоминала ему, каким было преподавание в самом начале, когда он ещё только мечтал о кафедре. И она, казалось, тонко чувствовала его настроение, подстраиваясь там, где нужно, и отстаивая свою позицию там, где важно. Их общение постепенно перестало быть просто академическим: оно обрело ту теплоту, которая возникала между людьми, говорящими на одном языке, пусть и пришедшими из разных миров. Ремус даже ловил себя на мысли, что рядом с Тонкс особо и не чувствовал разницы в возрасте, которая, казалось бы, наоборот, должна помогать сохранять дистанцию. Однажды поздним октябрьским вечером, когда дождь начал моросить ещё в первой половине дня и к вечеру превратился в затяжной, холодный ливень, большинство студентов поспешили покинуть здание, укрывшись под зонтами или натягивая капюшоны. Ремус задержался, проверяя работы, и, выходя, увидел Тонкс на ступенях лестницы. Она стояла под навесом, заложив руки в карманы куртки, и смотрела на дождь с выражением человека, который понимал, что ему не уйти сухим, но всё равно надеялся что‑нибудь придумать. Зонта в руках не наблюдалось. Она явно забыла его и теперь молча решала, бежать ли до автобусной остановки или всё же не рисковать промокнуть до нитки и переждать здесь. Ремуса она заметила не сразу, но приветливо кивнула ему. Он даже не успел подумать, прежде чем предложил подвезти её. Голос сам нашёл нужный тон — спокойный, почти нейтральный, но тёплый. Тонкс попыталась отказаться, пробормотав: — Профессор Люпин, я вообще‑то не сахарная, не растаю. Но очередной порыв ветра, забросивший противные капли на её лицо, выдал всё лучше любых слов. — Всё‑таки я буду чувствовать себя отвратительно, если ты пойдёшь домой пешком в такой дождь, — усмехнулся Ремус. В её глазах мелькнуло что‑то необычное. Не благодарность, а, скорее, признание того, что она ценит его отношение. Нимфадора кивнула. В машине они говорили удивительно легко, будто этот короткий отрезок пути вытянул из них последнюю неловкость. Музыка играла негромко, но Тонкс все равно умудрялась подпевать. Получалось у нее очень хорошо. Фары скользили по мокрому асфальту, а мир снаружи казался размытым и далёким. Тонкс рассказывала Люпину что‑то о своём новом дизайнерском проекте. Он слушал, на удивление искренне увлечённый, и задавал уточняющие вопросы. Она оживлялась, размахивая руками, едва не задев его плечо, и каждый её жест был таким наполненным жизнью, что Ремус чувствовал, как внутри поднималась тёплая волна. Когда он остановился у её дома — маленького кирпичного здания на тихой улочке — она повернулась к нему и пожала его ладонь. — Спасибо, что предотвратили мою попытку заболеть, — на её красивом лице было непередаваемое выражение — смесь удивления, нежности и лёгкого смущения. Ремус хотел ответить непринуждённо, но голос подвёл его, сделавшись ласковее, чем он намеревался. — Всегда рад помочь, — а спустя небольшую паузу Люпин решил свести всё к шутке, — Я же должен следить за тем, чтобы студенты не пропускали пары. Нимфадора усмехнулась. Когда она вышла из машины, и свет фонаря на секунду осветил её фигуру, он понял, что не уедет до тех пор, пока она не скроется за дверью. И только когда Ремус поехал обратно, оставшись в одиночестве под стук дождя по крыше, ему вдруг стало страшно ясно: что бы он ни говорил себе о профессиональной дистанции, что бы ни вспоминал о прошлой боли — его сердце уже сделало выбор. И этот выбор вёл к ней.

***

Выходные порадовали хорошей погодой. На кухне квартиры Блэков горел мягкий тёплый свет, и на столе уже стояла открытая бутылка виски, которую Сириус берёг «для особых случаев», а по факту открывал каждый раз, когда они собирались втроем, а его дети были заняты в другой комнате. Джеймс сидел на табурете, потягивал из бокала и что‑то записывал в свой блокнот, где хранил тактические схемы для юношеской футбольной команды, которую с недавних пор тренировал два раза в неделю. Из гостиной раздавались голоса Кассиопеи и Альфарда. Дети спорили о том, можно ли кошке дать имя «Небула». Как успел понять Ремус из короткого разговора: Кассиопея и Альфард отыскали нового члена семьи во время прогулки на улице и решили, что родители не будут против. Сириус сначала предложил своей банде отдать кошку дяде Ремусу. Мол, ему неплохо завести какое-нибудь животное. Но Ремус, несмотря на любовь к животым, сказал, что затея неудачная. Он же больше времени проводил в стенах Оксфорда. А у Поттеров уже жила одна пушистая лютельница поточить когти об обои, поэтому и запасной вариант оказался неудачным. В конечном итоге Сириус не стал препятствовать желанию детей. Оставалось только придумать, как кошка будет уживаться с их собакой. Ну и заодно сообщить об этом Марлин, которая пропадала в магазине. — Знаешь, Ремус, — Сириус положил ладонь на плечо Ремуса, усаживая того за стол. — Мы уже думали, что ты погиб под тяжестью английской литературы. — Или под грузом бюрократии, — добавил Джеймс. — Серьёзно, Рем, ты слишком много работаешь. Ремус усмехнулся. Он провёл ладонью по волосам и сел, наливая в стакан виски. Они обменивались новостями, но Джеймс и Сириус то и дело как‑то странно переглядывались, будто были в курсе последних событий, происходящих в его жизни. Ремус не то чтобы собирался держать всё в секрете — в конце концов, эти двое были его лучшими друзьями, — но всё‑таки не собирался сразу же говорить, что влюбился в свою студентку. Но чем дальше продолжалась беседа, тем больше он понимал, что всё к этому и шло. — У тебя такое лицо, будто кто‑то умер, Лунатик, — усмехнулся Сириус. — Ты, как всегда, настроен оптимистично, — хмыкнул Ремус. — Ладно, лучше вы узнаете сейчас. У меня возникла проблема. — Какая проблема? — Джеймс серьёзно посмотрел на него. — Мне нравится третьекурсница, — просто ответил Ремус. — И да, я уже наперёд знаю всевозможные шутки на этот счёт. — Ну, Ремус, это своего рода клише, — философски заметил Джеймс, усмехнувшись. — Но я не вижу в этом ничего плохого! — А я уже стал думать, что ты дашь обет безбрачия до конца жизни, — хмыкнул Сириус. — При чём тут это? — Ремус подлил себе виски. — Мы даже не встречаемся, какой брак? — Ну, где одно, там и другое, — резонно отметил Сириус. — Я вот тоже думал, что в тридцать с небольшим буду колесить по стране с гитарой, а потом случилась Марлин МакКиннон. — Не прибедняйся, Бродяга, — Джеймс похлопал его по плечу. — Ремус, а ты уже говорил с ней на эту тему? — Нет, — Ремус покачал головой. — Я слабо себе это представляю. Так непрофессионально с моей стороны. — О‑о‑о, — театрально протянул Сириус, откидываясь на стуле. — Запретный роман — и скандал обеспечен! — Сириус, перестань, — сказал Ремус, хотя в его тоне слышалась больше усталость, чем злость. — Я знаю, как это выглядит со стороны. — Но это не преступление, — добавил Джеймс. На мгновение в кухне воцарилась тишина, которую тут же нарушил какой‑то грохот в гостиной и вопль Кассиопеи: «АЛЬФАРД, ТЫ СЛОМА‑АЛ!» Джеймс прикрыл рот рукой, чтобы не рассмеяться, а Сириус пошёл проверить, что вытворяли его дети. — Как её зовут, кстати? — поинтересовался Джеймс. — Нимфадора Тонкс, — Ремус провёл пальцами по краю бокала. — Подожди… Нимфадора? — сразу же спросил вернувшийся Сириус и полез в карман за телефоном. — Эта Нимфадора? — Ты её знаешь? — Ремус удивлённо рассматривал снимок Тонкс. Только на нём она выглядела года на четыре младше, и её волосы были каштанового цвета. — «Знаю» — мягко сказано, — Сириус фыркнул. — Я держал её на руках, когда она была вот такой маленькой, — он показал рукой что‑то размером с тостер. — Дора — дочь моей кузины Андромеды. И Ремус вдруг вспомнил. — Подожди… Ты же частенько сидел с ней, когда мы учились в выпускном классе? — Точно. А ещё он стал жертвой тех косичек, — Джеймс рассмеялся, и Ремус тоже не сдержал улыбки. — Нашли что вспомнить, — Сириус хмыкнул, и теперь уже Джеймс демонстрировал экран смартфона, на котором шевелюра Сириуса Блэка смотрелась крайне необычно. Ремус рассмеялся. Это навевало ностальгию. В те дни они даже представить себе не могли, что их друг готов выполнять такие прихоти ребёнка в ущерб своей репутации. — А ещё говоришь, что мы с Джимом братья по разуму, — Сириус покачал головой, глядя на Люпина. — А вообще завидуйте молча. С вашими волосами никто так не экспериментировал! — Ну, извините, у меня и без экспериментов, как говорит Лили, всегда гнездо на голове, — Джеймс ухмыльнулся, пожимая плечами. — И у Гарри точно такое же, — кивнул Ремус. — Кстати, даже странно, что ты сразу не сложил два и два, — заявил Сириус. — Ремус, ты же один раз прочитал мне целую лекцию на тему того, что нельзя возить маленьких детей на мотоцикле! — Потому что ты водишь так, будто участвуешь в нелегальных гонках, — пробормотал Ремус, закатив глаза. — Одно другому не мешает! — поспорил Блэк. — Я отлично вожу! — Никто и не говорил, что ты плохо водишь, Бродяга, — вклинелся в начавшуюся перепалку Джеймс. Так тёплое ощущение тут же сменилось тревожным. Ремус опустил взгляд в свой бокал — янтарная жидкость качнулась, словно отражая его собственные мысли. — И всё‑таки это так неправильно… — он не договорил. — Рем, ты живой человек, — Сириус пожал плечами. — Всякое бывает. Вряд ли ты единственный во всём Оксфорде профессор, который стал жертвой запретной влюблённости. Ремус снова закатил глаза от такой формулировки. — Поговори с ней, — Джеймс усмехнулся. — Ты же спец по части разговоров. Ремус на мгновение прикрыл глаза. Голоса друзей, их шум и поддержка, детские споры за стеной — всё это складывалось в ощущение настоящего дома, которого у него давно не было. — Я просто… не знаю, куда меня это приведёт, — признался Люпин. — А вот это, мой друг, самая интересная часть, — Сириус хмыкнул и хлопнул его по плечу. В этот момент дверь на кухню хлопнула так стремительно, что трое мужчин одновременно повернули головы и увидели Марлин. Она прошла в помещение, не удосужившись снять пальто, светлые кудри были слегка растрепаны, а пакет из супермаркета она прижимала к бедру. Вид у неё был такой, будто она вернулась не из магазина, а по меньшей мере с поля сражения. — Приветик, мальчики! — она улыбнулась. — Марлс, мне готовиться прятать труп на заднем дворе? — весело поинтересовался Сириус, взяв ее пакет. — Нет, у тебя более важная миссия, — Марлин звонко чмокнула его в скулу, — ты же не забыл, что завтра идёшь на родительское собрание? Сириус в ответ не менее обаятельно улыбнулся. — Марлс, в этот раз разве моя очередь? — Да, дорогой, — они вдвоем выгрузили продукты, — Я завтра встречаюсь с Лили и Алисой. А ты — свободен. Так что идёшь разговаривать с миссис Хадли о том, почему Альфард опять подрался с мальчиком из параллельного класса. — Боже, опять эта миссис Хадли, — возмутился Сириус. — Она такая нудная. — Ну, ничего, уверена, ты найдешь с ней общий язык, — Марлин усмехнулась. — Кстати, Джим, делюсь важной информацией Гарри с Роном прогуляли экскурсию. Ремус едва заметно улыбнулся. Это заявление напомнило об их школьных проделках. — О, Сохатый, мы в одной лодке, получается, — Сириус усмехнулся. — А почему прогуляли, ты не знаешь? — спросил Джеймс, и Марлин в ответ лишь загадочно пожала плечами. Марлин пошла в гостиную, когда Сириус рассказал ей о кошке, и они с Джеймсом и Ремусом продолжили свой разговор.

***

Кофейня «Moon Light» была одной из тех маленьких уютных точек на карте города, куда люди заходили не по привычке, а для создания особенного настроения. Дизайн напоминал настоящую астрономическую башню, но больше всего очаровывали ароматы корицы и свежей выпечки. Ну и ещё здесь готовили восхитительный горячий шоколад. Ремус оказался тут случайно: ему нужно было снять напряжение после пар, а поездка домой казалась не совсем подходящей затеей, не хотелось возвращаться в пустую квартиру. Поэтому он решил заглянуть сюда, но остановился, когда среди столиков заметил знакомую фигуру. Нимфадора расположилась у окна, закинув ногу на ногу, прикусив нижнюю губу и хмуря лоб над планшетом и кипой набросков. Она обновила оттенок волос на ярко‑красный и выглядела… чересчур увлечённой. А ещё такой красивой, что трудно было соображать в её присутствии. Поэтому Ремус уже собирался тихо уйти, не потревожив её, но тут Тонкс подняла голову — и их взгляды встретились. В её глазах сразу вспыхнула смесь узнавания, удивления и чего‑то тёплого, и Ремус почувствовал себя крайне глупо, потому что не мог двигаться. Будто его заколдовали. — Профессор Люпин? — Тонкс улыбнулась так, будто увидела не обычного знакомого, а человека, которого действительно рада встретить. — Вы тоже спасаетесь кофеином от реальности? — Горячим шоколадом, — поправил он её. — На мой взгляд, это более эффективное средство. Ремус уже хотел сказать что‑то формальное, но Тонкс кивнула на свободное место напротив себя: — Присоединитесь? Если, конечно, у вас нет срочных дел. И он понял, что уйти будет ошибкой. Ремус сел. И что‑то в воздухе изменилось. Их разговор начался с пустяков — о погоде, о её семинарском задании, о том, как сложно бывает угодить строгой наставнице кафедры дизайна. Тонкс рассказывала о своих идеях для макета: она хотела создать пространство, где люди не будут чувствовать себя зажатыми, где архитектура будто подталкивает дышать свободнее. Её глаза сияли, когда она говорила о форме, линии, структуре — и Ремус слушал, очарованный тем, как живо она переживает за то, что делает. В какой‑то момент Люпин поймал себя на том, что давно уже не смотрит на часы. Шоколад остыл, дождь на улице перестал барабанить по стеклу, и вечер незаметно стал таким приятным. Когда они вышли на улицу, Тонкс предложила пройтись, и Люпин согласился, даже не успев подумать. Город встретил их запахом мокрого асфальта и тихим сверканием фонарей. Они шли рядом, их руки почти соприкасались; изредка они обменивались короткими фразами. Но между словами витало нечто куда более насыщенное, чем простой разговор. Небольшая площадь оставалась почти пустой. Возле высокого фонаря они остановились будто по договорённости, хотя никто ничего не сказал. Тонкс чуть повернулась к нему. Свет ложился на её лицо нежно, подчёркивая скулы, мягкость губ и блеск в глазах. И Ремус вдруг почувствовал, что сейчас самый подходящий момент. Но вместо признания, так давно терзавшего его, Люпин сделал шаг ближе… и, прежде чем успел отказаться от собственных намерений, поцеловал её. Тонкс замерла на долю секунды — и тут же ответила на поцелуй. Её пальцы дрогнули у него на щеке, губы были тёплыми, осторожными, и в этом поцелуе раскрылось всё: желание, сдерживаемое слишком долго, и нежность, которой он так страшился. Её губы были мягкими, податливыми и сладкими. Вкус клубники кружил голову. Но вместо того чтобы углубить поцелуй, Ремус наконец опомнился и отстранился. — Прости, — выдохнул он. — Нимфадора, я… Мне не следовало. Это неправильно. Я твой преподаватель, и… и это моя вина. Полностью. Тонкс моргнула, перевела дыхание и чуть нахмурилась. В её взгляде не было обиды — только недоумение. — Тогда, — парировала она, — я тоже виновата. Потому что я этого хотела. Не меньше тебя. Он замолчал. Слова повисли в воздухе, обжигающие. — Мы… мы не можем, — сказал Ремус после долгой паузы. — Не сейчас. Мне нужно закончить вести ваш курс. Когда он завершится… тогда вернёмся к этому разговору. Тонкс долго смотрела на него, будто взвешивая что‑то внутри себя. Потом медленно кивнула. — Хорошо, — согласилась она. — Я подожду. На прощание Тонкс улыбнулась, и Ремус понял, что сегодняшний вечер он не забудет никогда. Потому что иногда достаточно одного поцелуя под фонарём, чтобы изменить целую жизнь.

***

После того поцелуя Ремус пытался держаться профессионально. Он дал себе обещание: никакого намёка на личное, никакого лишнего взгляда, никаких разговоров, которые выходят за рамки преподаваемой дисциплины. Он считал, что сможет. Он всегда считал себя человеком слова, тем, кто умел держать чувства на расстоянии вытянутой руки. Нимфадора, конечно, тоже старалась. Сидела за первой партой и выглядела почти прилежной студенткой, хотя глаза всегда искрились — особенно когда он говорил о поэзии, о ритм, о той невидимой волне, что соединяет автора и читателя. Иногда, когда аудитория шумела перед началом пары, она задерживалась у кафедры под предлогом уточнения задания или обсуждения плана семинара. И всё начиналось очень правильно, академично… но заканчивалось неизменно одинаково. Она наклоняла голову чуть вбок, а он замечал малейшие изменения. Ремус делал вид, что эта близость его не волнует и старался рассматривать работы, будто они что‑то значат в данный момент. Иногда Тонкс задерживалась на кафедре после пары под предлогом, что хочет проконсультироваться по анализу текста. Ремус кивал, а потом вдруг оказывалось, что они говорят уже не о литературе, а о жизни: о её бабушке, которая коллекционировала марки и о его родителях; о его увлечении древними рукописями; о том, что одиночество не всегда одно и то же и иногда оно вполне терпимо, пока не встретишь человека, который делает его невозможным. И каждый раз Ремус чувствовал, что флирт будто возникал сам собой: в его тоне, когда он произносил её имя; в улыбке Тонкс, когда она читала ему строчку из стихотворения; в паузах между словами. Всё это было… прекрасно. А еще Ремус знал: если курс не закончится скорее, он сорвётся.

***

Когда настал последний день занятий, студенты устроили что‑то вроде маленькой импровизированной благодарности: принесли печенье, написали шуточную открытку, попросили сделать коллективное фото. Всё было естественно, тепло, немного сумбурно — как и должно быть в конце семестра. Тонкс стояла чуть сбоку, улыбалась, и Ремус чувствовал, что каждый её взгляд прожигал насквозь. Когда аудитория опустела, она задержалась. — Ну что ж, — сказала Токс, собирая свои конспекты, — похоже, теперь ты не мой преподаватель. — Похоже на то, — Ремус кивнул. Она подняла на него глаза — и в этом взгляде было всё: ожидание, лёгкая тревога, надежда, то самое обжигающее тепло, от которого он потерял покой ещё несколько месяцев назад. Он сделал шаг к ней и взял за руку. — Нимфадора… — начал Ремус, и голос слегка дрогнул. — Я хочу спросить тебя… Тонкс чуть улыбнулась, будто подбадривая его. — Спрашивай, профессор Люпин. — Ремус. Просто Ремус. — Он покачал головой — Хорошо. Ремус. — Хочешь… пойти со мной на свидание? Нимфадора замерла лишь на секунду. А затем её улыбка стала такой яркой, что он не смог не улыбнуться в ответ. — Да. Очень хочу. После этого всё окончательно и безповоротно изменилось. Они встретились вечером на набережной Виктории. Ремус волновался сильнее, чем за весь семестр вместе взятый, но Тонкс была спокойной, уверенной и какой‑то удивительно домашней. Они гуляли вдоль реки, разговаривая обо всём. Потом зашли в маленькую кондитерскую, заказали горячий глинтвейн и пирожные. И Ремус смотрел на Тонкс — живую, тёплую, непосредственную — и понимал, что ему нравится проводить с ней время. Когда они вышли на пустынную улицу, ветер подул сильнее, и Тонкс засмеялась, поправляя волосы. Под фонарём её лицо было ярким, а глаза сияли так, будто внутри них спрятана собственная маленькая вселенная. Ремус больше не мог держать себя в руках. Он наклонился и поцеловал её. Она ответила ему сразу, мягко прижавшись ближе,наслаждаясь долгожданным прикосновением губ к губам и крепкими объятиями. — Ты отлично целуешься, профессор, — пошутила она, потеревшись носом об его скулу. — Дора, пожалуйста, не называй меня профессором, — мягко попросил Люпин. — Теперь я для тебя просто Ремус. Она взяла его за руку. — Тогда пойдём. У нас впереди ещё много вечеров. И они пошли — двое людей, которые наконец перестали прятаться от собственного счастья.