a hard line and a hard ride (твердая позиция, твердая хватка)

      За окном было позднее, чем хотелось бы Гермионе.       И Хьюго Ходжсон был живее, чем хотелось бы Гермионе.       Она ворчит случайную комбинацию этих мыслей в свой ежедневник, когда стена за ее спиной звенит, провоцируя очередное доказательство ее раздражения — легкое капризное «пф», — пока Гермиона, как горгулья, нависает над кучей барахла на своем столе.       Ходжсон стопорит ее комитет домашних эльфов, чертов придурок, и она находится на пределе своих возможностей из-за ночных заседаний и лавины его инициатив, явно предложенных с целью отсрочить ее проект.       Гермиона знает, что он пытается заставить ее организовать встречу, все еще недовольный отсутствием у нее желания преклонить колено, но она делает все, что в ее силах, чтобы лишить его этого гребаного удовольствия.       Отсюда работа допоздна, бумажная волокита и минимальное количество свободного времени.       Есть небольшая вероятность того, что причиной ее более нервозного, чем обычно, состояния, было изменение в их с Малфоем… отношениях.       Сей факт стал постоянным источником возобновляющегося раздражения.       Гермиона не замечала раньше, насколько сильно она позволяла себе наслаждаться обществом Малфоя, как часто они общались вне обозначенных минут еженедельных встреч, пока не перестала учитывать взаимодействие с ним в своем нумерологическом уравнении при составлении расписания на день.       Обмен записками, беседы в коридоре, их перепалки во время послеобеденных перерывов на кофе…       Откровенно говоря, сейчас, задумавшись об этом и склонившись над своим столом в отсутствии даже чашечки чая, способного унять ее усталость, она осознает, что большинство блюд, съеденных ей в столовой Министерства, большинство укрепляющих чаев, выпитых ей, были предоставлены самим координатором фракции большинства.       Ее недовольство нашло потайное дно.       Она также не разрешила себе проанализировать детали того, что случилось между ними, чтобы оценить ущерб.       Гермиона не обделена здравым смыслом: между ней и Малфоем есть химия.       Иначе почему она чувствовала себя так, словно проглотила набор «Фокус-покус», стоило им оказаться рядом, или могла отчетливо вспомнить, как его большой палец ощущался на ее горле? Почему они, сами того не осознавая, притягивались друг к другу, как две маленькие планеты, сдающиеся силе магнетизма большой черной дыры, находящейся между ними?       Но, как показала беспечность Малфоя на прошлой неделе и его нынешнее холодно-профессиональное поведение, с его стороны все заканчивалось просто химией.       Он больше не предпринимал попыток восстановить их… «дружбу» нельзя было назвать подходящим словом, но Гермиона не уверена, что такое слово вообще существовало.       (Точно не то, что описывало бы двух людей, которые по странным и нелепым причинам продолжали оказываться в объятиях друг друга в кабинете Малфоя и которые, если быть честными, были разочарованы тем фактом, что подобное больше не повторится.       (Последняя мысль горечью осела в горле. Гермиона была готова наложить на себя Обливиэйт, когда «разочарованы, что больше не повторится» сложились в ее голове в одну связную мысль.))       Нет. Если Малфою было до нее дело на эмоциональном уровне, он бы принял что-нибудь, чтобы они снова заговорили. Пригласил бы на чай, возможно, или встретил многозначительный взгляд в законодательной палате в ответ на попытку Ходжсона пустить в ход все свое отсутствие обаяния. В конце концов, облажался именно он, так что примирение лежит на его совести.       Но Малфой придерживался другого плана: избегал зрительного контакта, обходил стороной в коридорах. В прошлую пятницу он прибыл на их еженедельную встречу ровно к обозначенному времени, собранный, степенный, и оговорил с ней несколько повесток (сокращение финансирования летних исследований келпи в обмен на увеличение оного в следующей смете для того, чтобы перераспределить средства на безобидное празднество в честь дня летнего солнцестояния; ее подпись на предстоящей инициативе о сохранении памятников истории взамен на его гарантию того, что Традиционалисты одобрят ее законопроект о репарациях кентаврам, когда придет время) с такой производительностью и учтивостью, что вздохнуть полной грудью Гермиона смогла только после того, как он покинул ее кабинет.       Подумать только: она скучает по его лукавому голосу, по тому, как он падает в ее кресло, вытянувшись, стройный, расслабленный, слегка дерзкий.       Все это говорит о том, что Гермиона отчасти… Что ж, она расстроена тем, что Малфой не предпринял никаких попыток к примирению, и она злится оттого, что расстроена.       Стена за спиной снова привлекает ее внимание.       — Заткнись, — рычит Гермиона, и дверь ее офиса распахивается.       — Вы просили меня зайти и передать вам «Теперь вам точно нужно идти, член Визенгамота Грейнджер» через десять минут, — беспечно говорит Морган, входя в комнату с маской спокойствия на лице. — И я здесь.       Гермиона в отчаянии выдвигает один из ящиков стола — магическое новшество ее кабинета — в поиске перекуса на случай непредвиденных обстоятельств, которого, она знает, там не окажется, потому что когда у нее могло появиться время пополнить запасы?       — Я знаю, я знаю.       — Вы также просили напомнить — во время того, как неизменно пытались от меня отмахнуться, — что некая Джиневра Поттер оторвет вам голову, случись вам пропустить еще один ужин в ее компании.       — Морган, я в курсе.       — Вы использовали такие слова как: «Представь, что мои волосы — это поводок, и тяни до тех пор, пока я не залаю».       Гермиона с громким стуком роняет голову на стол, пока ее рука тщетно шарит по ящику:       — Боги, я знаю.       Все, что в ответ говорит Морган, это «хм».       — Мне нужно лишь закончить сопоставление последнего предложения Ходжсона о переклассификации магических существ с предыдущим, и после я…       Ее ладонь… находит что-то.       Озадаченная, Гермиона поднимает голову, поворачивается и следит за тем, как ее рука неведомым образом извлекает из стола батончик пастилы.       Персиковая. Ее любимая.       Она одаривает собственное спасение растерянным взглядом.       Когда она только успела зайти за ним? В последнее время ее график был настолько изнурительным, что ей не помешал бы Маховик времени, не поклянись Гермиона больше никогда не использовать его по вполне очевидным причинам.       — Чем же вас так обидела пастила, что вы пытаетесь растопить ее взглядом?       Все еще хмурясь, Гермиона качает головой:       — Он просто появился здесь?       — Несмотря на то, что магия существует, мы знаем, что еда не может быть создана из ничего из-за…       — Закона Гэмпа, — произносит Гермиона одновременно с Морган, голоса сливаются воедино.       Мерлин, она сходит с ума.       Она возмущенно машет персиковым батончиком:       — Видишь, Морган? У меня так много дел, что я даже не помню, как пополнила свой запас перекусов на случай непредвиденных обстоятельств!       Лицо Морган заполняется теплотой и нежным умилением, вокруг глаз появляются морщинки — результат попытки сдержать смех.       — Боюсь, вы собственноручно подталкиваете себя к сумасшествию. Наилучшим решением было бы оставить всю пыльную работу мне, а самой отправиться восвояси.       Не оборачиваясь, Гермиона наблюдает за тем, как рассеянное свечение от стены с расписанием становится все интенсивнее по мере приближения дедлайна: яркий белый свет отражается от ее ежедневника и поверхности стола, третируя зрачки.       Но…       — Это значит, что пыльная работа падает на твои плечи, — грустно отзывается Гермиона, отчего улыбка Морган становится еще шире.       — Да, мисс Грейнджер, для этого и нужны приспешники. — В голосе слышится смех, когда они протягивают раскрытую ладонь, намереваясь заполучить обозначенную стопку бумаг. — Я заберу их домой, просмотрю их во время ужина, облачившись в любимые джоггеры, и это будет грандиозно.       — Но я…       — Проведете прекрасный вечер с подругой, расслабитесь, а завтра вернетесь к работе полная сил и энергии для того, чтобы расправиться с Хьюго Ходжсоном, — безапелляционно заканчивает Морган, все еще улыбаясь.       Она чувствует, как подчиняется словам ее тело еще до того, как осознает это: Гермиона оседает под тяжестью собственного вздоха от облегчения. Боги, неужели она также поступает с окружающими? Наседает приказами до тех пор, пока не покажется здравый смысл?       Она могла бы расцеловать Морган. Или сделать им прибавку к зарплате.       — Хорошо… Хорошо. — Гермиона кивает, жадно раскрывая упаковку персикового батончика, и щедро откусывает. — Без тебя я просидела бы здесь еще несколько часов.       Морган слегка наклоняется вперед, чтобы заговорщицки подмигнуть Гермионе; в голосе проявляется брумминский акцент:       — Значит хорошо, что я здесь, не правда ли?       Чуть позже, направляясь к уже практически пустому атриуму Министерства, Морган прищуривает глаза и без предупреждения отдергивает Гермиону в сторону.       — Маклагген. — Голос падает до неотложного шепота, когда они отводят ее за колонну, осматривая помещение. Несколько мгновений уходит на анализ ситуации, после следует кивок: — Идите к восьмому камину, я с ним разберусь.       Гермиона тянет Морган за рукав на прощание:       — Я вполне возможно когда-нибудь сделаю тебе предложение.       На лице снова проявляются морщинки веселья:       — У моей жены, вероятно, поначалу возникнут свои мысли на этот счет, но я думаю, что личность героини войны Гермионы Грейнджер повлияет на исход.       — На пути истинной любви обязательно должны быть препятствия, — отвечает Гермиона, и они смеются до тех пор, пока решимость не возвращается во взгляд Морган, и викс расправляет спину.       — Вперед. — Они разглаживают ткань своего оливкового пиджака. — Он не узнает, что вы были здесь.       Гермиона цокает каблуками по направлению к другому концу зала, по-детски прикрывая смех рукавом, когда слышит голос Морган, отскакивающий от кафеля, полный презрения:       — Сидишь в засаде, Маклагген?       Бросаясь в зеленое пламя, Гермиона позволяет камину унести себя прочь, с радостью оставляя темные плиты и гулкие стены атриума позади.       

***

       Сова Морган прилетает ровно в тот момент, как Гермиона устраивается за столом со своей овсянкой и утренним чаем; сверток толстый, почерк викс — аккуратный.       «Ходжсон перенес обсуждение своей реклассификации магических существ на два часа дня. Мой совет — поработать из дома, чтобы подготовить возражение».       Мерлин храни Морган, викс были великолепны.       «Беру ответственность за изменения в вашем расписании — вам нужно время; стратегический ланч Ньютонианцев в полдень».       О, чудесно. Благодаря этому у Гермионы появляется два часа на то, чтобы найти выход своей бурлящей ярости, и около одиннадцати прибыть в кабинет, чтобы настроиться.       Довольная сложившимися обстоятельствами она продолжает читать:       «Маклагген утром все еще слонялся по атриуму, поэтому я предлагаю нелегально воспользоваться камином координатора фракции большинства Малфоя, если вы сегодня в настроении для мелких преступлений.»       Гермиона действительно готова расцеловать Морган Хён и их прелестные розовые губы. Честно.       Ходжсона, однако…       Его нужно сжечь.       Ее поистине удивляет тот факт, что страницы блокнота, который она использует для зала заседаний, не возгораются в процессе письма.       Гермиона разносит в пух и прах бесполезный законопроект Ходжсона, подчеркивая все волюнтаристские правки, которыми тот надеялся прикрыть злой умысел, спрятанный между строк.       Перевести кентавров в класс существ XXXXX опасности, чтобы облегчить возможность стереть их с лица земли в юридическом плане и отобрать их земли для того, чтобы какой-то богатенький выродок смог приватизировать их под место для развития бизнеса?!       Он развязал войну.       Гермиона выделяет себе точно полтора часа на разработку чернового варианта речи, прежде чем успокоить нервы за галлоном чая, прерываясь на сборы.       Быть готовой к бою — значит выглядеть так, как подобает уверенному в себе члену Визенгамота, поэтому Гермиона складывает свой образ по частям с целью выглядеть собранно, интеллектуально одаренно и горячо. (Сексуальная фигура может играть на руку, и она не испытывает абсолютно никаких угрызений совести, когда использует ее в своих интересах.)       Она выбирает хлопковый топ насыщенного темно-зеленого цвета. Длинный рукав с легким объемом у плеч и глубокий V-образный вырез, заканчивающийся чуть выше середины груди. Лиф украшен корсетной строчкой, придающей верху мягкую женственность, и дополнен перламутровыми пуговицами: блестящие, белые цельные жемчужины, проходящие через петли по центру.       Она заправляет его в брюки кофейно-коричневого цвета, крой которых явно навеян «сигаретной» моделью пятидесятых годов с облегающим силуэтом на бедрах, переходящим в прямой у щиколоток.       Она тратит время на то, чтобы уложить волосы в красивые незамысловатые волны, контрастирующие с ярко-красными губами, и завершает образ тяжелой золотой подвеской и блестящими лакированными туфлями на каблуках цвета слоновой кости.       — Ну как? — спрашивает она у Живоглота, стоя перед зеркалом и одаривая себя критическим взглядом.       Тот отзывается простым «м-мрф», которое Гермиона расшифровывает как «Мама, ты выглядишь бомбически, и Хьюго Ходжсон подавится воздухом, когда увидит тебя, а после того, как ты уничтожишь его дерьмовый законопроект, сляжет с мучительными осложнениями».       Гермиона кивает:       — Похоже на правду.       Часы на стене останавливаются на половине одиннадцатого, и этого времени более чем достаточно.       — Пожелай мне удачи, Глотик, — кричит Гермиона и подхватывает сумку, все еще сжимая в ладони раскрытую папку. Горсть зеленого порошка, громкое «Кабинет Драко Малфоя в Министерстве магии», — и на ее месте остается лишь дымный силуэт, увлеченный бумагами в руке.       Она даже не собирается связываться с Малфоем.       Если его нет — отлично. Если он у себя, то у нее чертовски много работы, и ее не остановит ни его холодный нрав, ни нелепое соглашение о ПРОЕБе.       И хорошо, что она напоминает себе об этом, потому что она едва успевает показать из камина носок ее блестящих шпилек цвета слоновой кости, когда…       — Член Визенгамота Грейнджер.       Закатывая глаза, Гермиона вздыхает. Он кажется удивленным. Как будто с трудом может поверить, что она здесь.       — Да-да. — Она не потрудилась даже оторвать взгляд от папки, в которой, хмурясь, читала заметки Морган, отмечающие очередные детали бесполезной инициативы Ходжсона. — Я воспользовалась твоим камином, как я посмела.       Она слышит, как трется ткань — Малфой поднимается с дивана.       — Вовсе нет. Ты можешь пользоваться им, когда…       — У меня сегодня ужасно много дел, Малфой. — Она продолжает строчить, внезапно раздраженная вежливой и спокойной манерой его разговора.       Две недели назад они разделили обед и беседу о предпочтениях в чернилах. Теперь же они делят только общий воздух.       Она не хочет поднимать голову, чтобы воочию отметить его грубую, недовольную реакцию.       — Конечно, ты…       Она говорит на ходу, делая пометку попросить Морган проверить историю Ходжсона на таких законопроектах как Закон о регистрации оборотней, поскольку она глубоко сомневается в том, что он вообще отдавал свой голос:       — Поэтому я была бы признательна, если бы ты занял свое место, и мы могли покончить с этим.       — Покончить с чем? Я как раз собирался сказать…       — Нет необходимости, мы можем опустить светские разговоры. — Наконец удостоив его взглядом, Гермиона тычет фолиантом в сторону дивана, рядом с которым стоит Малфой. — Прошу.       Он отвечает своим одновременно нейтральным и каким-то образом балансирующем на грани фрустрации; между бровями появляется едва заметная складка:       — Грейнджер.       Боги, с нее хватит.       — Просто сядь, — рявкает Гермиона, толкая Малфоя то тех пор, пока тот не падает на подушки с шумным «уф!» Раздраженная, она седлает его и опускается на мужские колени с силой большей, чем, вероятно, требовалось.       Странный сдавленный звук — почти лай — вырывается из него. Он самоуничижительный и доставляет ей огромное удовольствие.       — Я должна успеть доработать это чертово возражение, так что ты позволишь мне сесть вот так, и тебе это понравится.       Ее папка и ручка падают на спинку дивана за его головой, и она продолжает редактировать черновик своей речи, стараясь изо всех сил сделать очевидным для всех остальных, как для самой себя, тот факт, что голова Хьюго Ходжсона находится глубоко внутри его собственной задницы.       — Проблема заключается совсем не в том, что мне не понравится, Грейнджер. — Малфой произносит это сквозь стиснутые зубы, тело напряженно между ее бедрами, и Гермиона ехидно улыбается, уткнувшись в бумаги.       — Прости за магглорожденную кучку прямо под носом, Малфой, но, если ты хотел избежать неудобств, тебе, возможно, следовало выбрать другое наказание.       Малфой фыркает под ней, лицо практически зарыто в тонкий хлопок ее блузки, слова скользят по ее ключицам, изгибу шеи:       — Ты, конечно, можешь назвать это неудобством…       Гермиона не удостаивает его ответом, отвлекаясь от дела только для того, чтобы наколдовать пятнадцатиминутный таймер.       Все хорошо. Малфой — не самый худший стул, на котором она когда-либо сидела, и, устроив папку на спинке дивана, прямо над его левым плечом, она вполне может писать, наклоняя фолиант так, чтобы почерк не был скрыт мягкими завитками светлых волос у его затылка.       Да, Малфой горячий — жар, исходящий от него, мог посоперничать с пламенем камина, — и ей в ногу упирается что-то непонятное. Это не очень комфортно. Но пятнадцать минут едва можно считать за целостный промежуток времени, и, Мерлин знает, она выдерживала гораздо более скверные отрезки.       Гермиона облизывает палец, чтобы перевернуть страницу, когда слышит глухой возглас малфоевской агонии, который категорически игнорирует в поиске раздела, идеального для бескомпромиссного завершения ее возражения.       Ей удается найти то, что нужно, и она делает примечание с нужными ссылками в конце своей речи, пытаясь заново влиться в ритм работы.       Только бы ее перестало беспокоить нечто, упирающееся в бедро.       Будто в кармане брюк у Малфоя лежит что-то, и ее поза почему-то подталкивает это нечто вверх, прямо к внутреннему шву ее…       Оу.       Гермиона моргает, осознавая, что тем, что медленно и с возрастающей настойчивостью все это время вонзалось во внутреннюю поверхность ее бедра, был…       Когда она поворачивает голову, темно-серые глаза уже устремлены на нее, зрачки расширенные, обжигающие. Она бросает взгляд туда, где соприкасаются их тела…       Не то чтобы она может что-то рассмотреть, на самом деле ноги все перекрывают, но…       Все же. Она не может сопротивляться любопытству. Она смотрит вниз.       Место, где она чувствует его, откровенно говоря, впечатляющую эрекцию, скрыто тенью. Но округлость ее бедра заметно возвышается по сравнению с другой ногой, и Гермиона шумно сглатывает, снова встречая взгляд Малфоя.       Слабый румянец окрасил его бледные щеки, серебристо-голубой оттенок глаз испарился, поглощенный жгучим черным.       Жар разливается по груди, шее Гермионы, трепещущее, нервное чувство проносится по венам, и она понимает, что не в силах отвести взгляд, не в силах слезть с колен Малфоя…       Ее папка — та, что когда-то починил Малфой, — выскальзывает из внезапно ослабевших рук, и Гермиона тянется за ней, наклоняясь вперед, стремительно накрывая Малфоя своей грудью, своими волосами, пытаясь схватить свои бумаги, свою ручку.       — О, боже, я…       Она соскальзывает. Теряет хватку. Практически падает…       И с громким шлепком ладони Малфоя обхватывают ее, с легкостью возвращая ее…       Назад. Прямо. На его колени.       Однако положение их тел изменилось во время незапланированного акробатического этюда Гермионы: теперь вместо того, чтобы прижиматься к ее бедру, твердая линия члена Малфоя находилась прямо под ней, а ее руки безвольно расположились на его плечах.       Она могла отследить бешеный ритм его сердца под своей ладонью.       «Химия», — обреченно думает она; каждая клеточка тела загорается от подтверждения теории.       Пальцы Малфоя сжимаются вокруг нее, ладони едва касаются места, где начинается изгиб ее задницы, и Гермиона отстраненно думает о том, когда к ней в последний раз прикасались подобным образом. Не вежливо пожимали руку или аккуратно похлопывали по плечу, чтобы привлечь ее внимание, а держали крепкими уверенными руками.       Да, у нее есть руки, игрушки и воображение ярче, чем у большинства, и обычно этого было вполне достаточно.       Но это? Великолепный мужчина, пойманный в ловушку между ее бедер, доказательство его желания прикоснуться к ней, даже если он терпеливо ждет сигнала, знака, благословения?       Прошла целая вечность. Может даже целая жизнь.       Она уже забыла, каково это. Ладони, руки, ноги. Дыхание на коже, живое, пылкое, выжидающее.       Чувствовать, как напрягаются пальцы, наблюдать за тем, как расширяются зрачки. Следить за тем, как кто-то следит за тобой, ощущать взгляд прикосновением к коже.       Это было… многообещающим.       Должно быть, что-то значительно изменилось в выражении ее лица или, может, языке тела, потому что Гермиона видит, как глаза Малфоя вспыхивают чем-то похожим на триумф, и шумный выдох вырывается из мужской груди.       Его пристальный взгляд непрерывный, почти вызывающий, когда ладони тянут ее бедра вперед, а после медленно, размеренно двигают назад.       Гермионе едва удается сдержать удивленный вздох. Оу.       Удовольствие пробегает по ее нервным окончаниям, перспективные сверкающие маленькие искры.       Серые глаза не открываются от ее ни на секунду, когда он повторяет маневр, на этот раз увеличивая давление своих рук, прижимая сильнее, притягивая крепче.       Выпуклость его брюк упирается в шов, влажный материал трусиков прилипает к промежности, скользит, обеспечивая трение…       Она не может контролировать себя на этот раз: из горла вырывается сдавленный крик.       Выражение триумфа возвращается на его лицо. Он кивает, надавливает сильнее, качает бедрами.       — Вот так, да?       Еще одно скользящее, великолепное, сводящее с ума движение, и Гермиона кивает, сражаясь за доступ к воздуху:       — Да.       Ее мозг покидает здание.       Все, что остается, — запах чистой одежды Малфоя и его возбуждение, трущееся о ее. Судорожные вздохи и мягкие, дрожащие выдохи. Огонь его взгляда, тяжесть его рук.       Только благодаря невероятному усилию воли Гермионе удается сдержать стон, когда его головка — черт возьми, он огромный — ударяется о ее набухший клитор, посылая поток осколков блаженства по ее нервной системе.       Большие пальцы лениво поглаживают ее бока, ткань скользит по коже, и даже это вызывает наслаждение, повышает чувствительность. Каждая частичка ее тела жаждет отдаться декадансу тактильности, полной аннигиляции, которую предлагает сибаритство.       — Этот топ. — Пальцы Малфоя внезапно оттягивают материал, словно грязную тряпку, и отпускают, чтобы снова обхватить ее по обе стороны, скользят еще немного вверх, пока огромные ладони не накрывают грудную клетку. — Его следует объявить вне закона.       Гермионе требуется больше усилий, чем она хотела бы признать, чтобы связать мысль воедино.       Как она может говорить, когда звездный свет струится по ее венам, исходит из нутра, готовый разгореться ее личными Персеидами?       — Я… — Она вынуждена прерваться, чтобы сглотнуть, глаза на мгновение закрываются, пока Гермиона пытается взять себя в руки. — Он один из моих любимых.       — Один только вырез определенно нарушает несколько международных положений. — Его большие пальцы опускаются на ее живот, с силой натягивая ткань, порождая небольшие складки, щекочущие твердеющие соски. Одна из жемчужных пуговиц услужливо высвобождается из петли, отчего его лицо искажается гримасой: — Только посмотри на это: он сейчас разойдется. Не очень подходит для работы, не так ли?       — Потому что ты дергаешь… — начинает Гермиона, но Малфой перебивает ее недовольным цыканьем, качая головой и вздыхая мученически и неодобрительно.       Теперь он позволяет себе вольности: проводит руками вдоль ребер, задевая пальцами кожу чуть ниже груди.       — Готов поспорить, они красивые, м? — Малфой наклоняется к месту, где расстегнулась первая пуговица, и шумно втягивает воздух. — Спорю, они сочные. — Он высовывает язык и скользит им вверх по ее грудине.       Соски Гермионы затвердели настолько, что причиняют боль, и едва ощутимого прикосновения ее рубашки оказывается недостаточно.       Она во фрустрации хватает его за руку и прижимает ее к своей груди.       — Просто, блять, потрогай их, Малфой, боже мой. Если бы я хотела дразнящих прелюдий, я бы отправилась домой и насладилась бы сеансом долгой дрочки.       Он быстро моргает — несколько раз, — но эти искусные пальцы все же ласкают и гладят так, как нужно.       — Вот так, хороший мальчик, — шепчет Гермиона и получает в награду абсолютно восхитительную массу красных пятен, растекающуюся по шее Малфоя, претендующую на бледные щеки.       Следующие несколько минут тишину прерывают лишь выдохи и глухие звуки шуршащей ткани, время от времени — щелчок малфоевского горла, когда тот сглатывает.       Приятный еле слышный гул раздается внутри Гермионы, когда она вращает бедрами, подстегиваемая тем, как Малфой гладит вершину ее груди большим пальцем, жадно глядя на то, как тот прижимается к материалу ее рубашки.       Он неожиданно щипает один из сосков, слабо, почти безболезненно. Если бы в мире существовала справедливость, Гермиона ответила бы вскриком или отвесила ему рефлекторную пощечину.       Вместо этого, к сожалению, ее бедра подаются вперед, а в горле застревает бесплодный вопль.       — А-а. — он говорит так, словно понял что-то важное. Словно его предположение подтвердилось в действительности.       Зажмурившись, Гермиона замирает, разрываемая позором и оглушающим возбуждением.       — Посмотри. — Она размыкает веки и прослеживает вниз за взглядом Малфоя, туда, где Гермиона накрывала собой толстый изгиб его члена. Но серые глаза снова поднимаются к ее, рот кривится в усмешке. Злой, хитрой усмешке. — Там мокрое пятнышко.       (Это было правдой.)       Она была так, так близко. Невыносимо близко.       Оргазм щекочет ее нервные окончания, это напряжение внутри, вдоль позвоночника.       С горящими щеками Гермиона поддается вперед так, что их носы почти соприкасаются.       — И если бы я расстегнула эти прекрасные шерстяные брючки, мы увидели бы мокрое пятно и на твоих роскошных трусишках для мальчиков.       Раздраженная, разгневанная и смущенная, она прижимается сильнее и возобновляет толчки.       Пошел нахер, если считает себя вправе вести себя как придурок и портить ей оргазм. Наслаждение нарастает почти мгновенно, а ее ярость и нетерпение вызывают довольный рокот у мужчины под ней.       Это злит ее еще больше.       — Возможно. — С благоговейным видом он проводит ладонью по тому месту, где ее сосок грозит прорваться сквозь ткань. — Впрочем я убежден в том, что ты продолжишь ездить на мне до тех пор, пока я не обкончаюсь в штаны, как какой-нибудь третьекурсник.       — Заткнись, Малфой.       Если его и беспокоит ее гнев или сексуальные домогательства от средней до тяжкой степени серьезности, он этого не показывает. Вместо этого она замечает едва заметные складки в уголках его рта и таинственную задумчивость в потемневших глазах.       — Заткнусь, если ты просмотришь со мной оставшуюся часть чернового варианта проекта праздника летнего солнцестояния. — Он обхватывает нижнюю часть ее груди, наслаждаясь ощущением тяжести в своей руке. — И позволишь мне довести тебя до оргазма. — Теперь он наклоняется, губы касаются ее ключицы, пока Малфой говорит: — Впрочем, может, не в таком порядке. — Облизывает.       Звук, вырывающийся из нее, грубый. Дикий.       Правила игры меняются. В тот момент, когда его губы снова нашли кожу Гермионы, она потеряла всякое подобие самоконтроля.       Он стонет в ответ на ее возобновившийся жар и прикусывает чувствительную кожу там, где бьется пульс, а затем успокаивает боль легким посасыванием.       Принимая ласку его пальцев, ласку его языка, Гермиона отказывается поддерживать иллюзию того, что она не хочет этого: ее ладонь путается в его волосах, удерживая, и дыхание исходит из него горячими, влажными волнами, когда она выгибает спину, чтобы предоставить больше места для его жадного, талантливого языка.       — Блять, — выдыхает Малфой, а после набрасывается на кожу, втягивает, скользит языком.       Она чувствует толчок его члена между своих ног: он толстый, горячий, соблазнительный. Всего одно движение заставляет ее надавить сильнее, покрутить бедрами в погоне за тем, что зарождается внутри, согласное выплеснуться наружу из-за того, что этот прелестный рот делает с ее шеей.       Зубы царапают то место, где, — она знает, — он оставил отметину, губы блуждают, оставляя за собой дорожку из липких поцелуев, прежде чем добраться до уха, прикусить мочку, нежно пососать, вновь петляюще спуститься к изгибу шеи.       Его левая рука сжимает ее грудь, сначала нежно, он находит новое место, которое, по-видимому, хочет заклеймить, проводит по нему поверхностью горячего языка, снова втягивает в рот, на этот раз с легким стоном признательности.       — О, боги. — Гермиона берет его свободную ладонь в свои руки и ведет ее к заднице, смакуя прерывистость его дыхания, наслаждаясь давлением его пальцев, когда он начинает помогать ей скользить по нему.       — Блять. — Его голос хриплый, напряженный, вкусный. Она ощущает еще одну волну ужасно многообещающей пульсации его члена, когда его бедра приподнимаются навстречу ее. — Вот так, львенок.       Она хочет.       Поцеловать его.       Невероятно сильно.       Проигрывая в голове воспоминание о том, как его большой палец вскинул ее подбородок, как его язык скользил по ее языку, Гермиона запрокидывает голову, двигаясь настойчивее. Так чертовски близко.       — Малфой…       — Я здесь. — Он лижет, цепляет зубами дорожку обратно к ее уху, его голос растекается пьянящим низким рокотом: — Используй меня, Гермиона. Пожалуйста.       Оргазм не накрывает ее — он, блять, разрывает ее на части.       Она рассыпается в кольце сильных рук, кричит в потолок еще до того, как успевает осознать потенциал своего наслаждения, содрогаясь, издавая звуки, которые, вероятно, смутили бы ее, не ощущала бы она тяжелого дыхания Малфоя у своей шеи, не слышала его стонов, сопровождающих ее высвобождение.       Ладонь на ее груди сжимается, аккуратно щипает сосок.       — Боги, ты настолько… — Мысль обрывается, она чувствует, как его член становится толще, дергается, пока она извивается от очередной волны удовольствия.       Она кончает так ярко, что начинает дрожать, его руки скользят по бедрам, поддерживая ее в вертикальном положении.       — Чертовски великолепна, — шепчет он, притягивая ее ближе, крепче прижимаясь тазом, — абсолютно совершенна.       По телу пробегают послеоргазменные искры энергии, и Гермиона стонет, когда он набирается наглости повернуть бедра так, чтобы найти слишком правильный угол соприкосновения.       Он ужасно быстро учится.       — Малфой, — предупреждает она и больше чувствует, чем слышит, как он смеется, уткнувшись в ее ключицу.       — Давай же, подари мне еще один. — Он прокладывает дорожку поцелуев вниз, к груди. — Я мгновенно кончу.       Теперь Гермиона презирает мысль о том, чтобы дать этому придурку то, чего он хочет.       Но, запрокидывая его голову, потянув за волосы, она обнажает его горло для торжества справедливости и думает о том, что тоже не отказалась бы от второго оргазма.       Она пробует его «Блять» на вкус, когда то проходит дрожью по его кадыку, упивается ритмом его сердца, когда скользит языком по его коже.       — Ебаный Мерлин, Салазар и Основатели, ты ведьма.       Он произносит это как комплимент высшего порядка. Она слышит это в раскатах его отчаяния, чувствует между своих бедер.       Где-то в кабинете раздается приглушенный звон, и Малфой снова стонет, на этот раз определенно не от удовольствия.       — У меня встреча с министром. — Он подталкивает ее головой, проводит губами по щеке. Нос касается ее уха, заменяется языком. — Подари мне еще один, и можешь отправить это жалкое зрелище прямиком к Брустверу.       Именно это — к ее стыду — заставляет ее кончить во второй раз, надежда в его тоне — немаловажный фактор, и Гермиона щедро вознаграждается тем, как содрогается его член между ее ног, как прерывисто выдыхает Малфой в ее ухо, как его ладони сжимаются на ее заднице.       — Конечно тебе это понравилось, — упрекает он голосом, полным удовлетворения. — Жестоко.       Они оба кончают, хватка Малфоя то усиливается, то ослабевает, когда его тяжелые вздохи пробегают по ее волосам, его экстаз отчаянным, лихорадочным образом подстегивает ее собственный.       Гермиона чувствует возбуждение и нужду.       Боги, что ей хочется вытворять с Драко Люциусом Малфоем.       Что-то ужасное, отвратительное, восхитительное.       Она не может даже думать о том, что человек, на котором она ездит прямо сейчас, — это Драко Малфой, или о том, как ей хочется направить то, что в данный момент дергается в его штанах, в свое отчаянно пульсирующее влагалище, или о том, что она блядски близка к тому, чтобы просто привязать его к этому дивану и исполнить его просьбу — использовать его.       Подумать только: эти потрясающие оргазмы достались ей благодаря Кормаку Маклаггену и гребаному Ходжсону.       Она ведет плечами и отстраняется, чтобы оценить свою работу.       Голова откинута на спинку дивана, тяжелое дыхание, бледные щеки Малфоя пылают, краска заливает кожу поверх его воротника, растекаясь по подбородку, оставляя точечные узоры в тех местах, где она оставила следы помады на его шее. Волосы растрепаны, губы красные — он абсолютно точно выглядит помятым в результате распутных действий.       Один симпатичный серый глаз приоткрывается, чтобы посмотреть на нее, на щеке появляется тень улыбки.       — Как думаешь, Кингсли поверит, что я пролил чай себе на колени, потому что опаздывал на встречу?       Они оба опускают взгляд. Чуть выше от места, где сидит Гермиона, едва заметно влажное пятно. Он поднимает глаза и встречается с ней взглядом, затуманенным вожделением.       — Ты бы действительно пошел так?       — Вот что я тебе скажу, Грейнджер: я скрою весь свой беспорядок чарами гламура, если ты зачаруешь свой. — Он многозначительно смотрит туда, где, должно быть, оставил засосы и следы от укусов, прежде чем сделать еще один ленивый круг бедрами до ужаса самодовольным выражением лица.       Гермиона щипает его за ухо:       — Дикарь.       Его улыбка обнажает зубы:       — Безусловно.       Она чувствует, как еще раз пульсирует его член, опускает взгляд, видит, как увеличивается влажное пятно, и позволяет себе ехидную ухмылку.       Малфой скользит глазами по ее губам и стонет с несчастным видом:       — Мне действительно пора идти. — А после снова прижимается к ней тазом.       Вздыхая, Гермиона двигает бедра в ответ, упиваясь тем, как его голова со стоном вновь откидывается назад.       — Как скажете, координатор фракции большинства Малфой.       Лицо Малфоя искажает гримаса боли, а его ладонь падает между ними, чтобы обхватить — блять — неприлично огромное очертание его члена.       Боги, он прячет в штанах не палочку, он прячет в них гребаный ствол, из которого была вырезана эта палочка.       — Иисусе, — инстинктивно бросает она, а Малфой делает два глубоких вдоха, чтобы успокоиться.       Кажется, ее глаза округляются до мультяшных размеров, пока она наблюдает за этими пальцами, такими красивыми и элегантными, сжимающими член, так сильно в этом нуждающийся.       Она, конечно, ощущала ширину — за неимением лучшего термина — его члена, когда использовала его для собственного оргазма. Но теперь Гермиона была достаточно уверена в том, что один взгляд даже на его очертания радикально изменил то, что она знала о своих предпочтениях. Понятие «сайз-квин» проносится у нее в голове.       И даже это — вид того, как сверкает печатка Малфоя, пока тот пытается взять себя в руки, — заставляет Гермиону облизнуть губы, допустить мысль о том, чтобы подпортить Малфою жизнь, просто чтобы понаблюдать за его страданиями.       Его, должно быть, сжигает изнутри оттого, как его тело жаждет ее.       Обхватив себя чуть крепче, Малфой касается ее костяшками пальцев, и Гермиона чувствует, как от предвкушения по спине пробегают мурашки.       Могла бы она… кончить трижды? Могла бы?       — Боги, я бы с удовольствием это проверил, правда.       (О, черт возьми, она что, сказала часть про третий оргазм вслух?!)       Он поднимает голову с дивана, глаза снова темнеют:       — И если ты все еще будешь в этом кабинете, когда я вернусь, мы это выясним.       Ладонь, все еще лежащая на ее заднице, притягивает ее ближе, и он делает несколько очень старательных рывков; член, костяшки пальцев, пальцы — весь набор зажигает абсолютное большинство чувствительных нервных окончаний ее жадного влагалища.       — Особенно учитывая тот факт, что, стоит мне ступить за пределы этой комнаты, ты очень предсказуемо начнешь изводить себя миллионами ненужных вопросов.       Это размыкает электрическую цепь наслаждения Гермионы, заменяя ее потоком раздражения.       — Я так не делаю.       — Ты хронически много думаешь. — После, без особых хлопот, уже во второй раз за небольшой период времени, Малфой поднимает ее со своих колен и поворачивается, чтобы усадить ее на освободившееся место. — У нас общая беда.       И, поскольку ему просто необходимо усугубить ситуацию, он наклоняется, чтобы оставить поцелуй на ее горящей щеке. Отстранившись, он проводит руками по своему торсу, бедрам.       — Как я выгляжу? Так, словно только что пережил катастрофу?       Маленькое темное пятно на его брюках заполняет Гермиону волной злорадства, жара и, если быть честной с самой собой, гордости. Она позволяет своему взгляду блуждать по складкам на его одежде, по растрепанным волосам.       — Выглядишь ужасно.       Уголок его рта приподнимается, глаза ярко сверкают, и затем, небрежным взмахом руки, он произносит невербальное заклинание, которое разглаживает его одежду. Он на мгновение оставляет влажное пятно, бросая на Гермиону пристальный взгляд, но, верный своему слову, накладывает чары.       Резко вздохнув при мысли о том, как Малфой страдает в беспорядке, произведенным собственным телом, Гермиона прикусывает губу.       Он обвиняюще указывает пальцем в ее сторону:       — Не смей.       Гермиона вскидывает руку в знак капитуляции:       — Я ничего не делала.       — О, я думаю, мы оба знаем, что это заявление категорически не соответствует действительности. — Он приподнимает бровь и улыбается кончиком губ перед тем, как направиться к двери, на ходу натягивая пиджак.       Просто поразительно, каким собранным он выглядит спустя всего тридцать секунд.       Малфой оборачивается, поправляя воротник.       — Когда ты неизбежно решишь сбежать, постарайся не корить себя слишком сильно.       Она прищуривает глаза, глядя на него, и он злобно смеется, выходя из кабинета, даже не взглянув на нее напоследок.       Гермиона оседает на подушках дивана, чувствует приятный жар клубнично-красных пятен на шее и смотрит на закрытую дверь, размышляя над тем, как бы ей хотелось, чтобы у Малфоя не было встречи, и что бы это могло значить.       На послеобеденном собрании, когда Хьюго Ходжсон представляет публике свой «законожопет», Малфой смотрит на нее с другого конца стола, взгляд задерживается на ее ключице, пальцы поглаживают мягкие, пухлые губы, которые растягиваются в легкой улыбке.       Гермиона не может вспомнить ни одной причины, по которой она должна бы беспокоиться по этому поводу.