Часть 4

Лето после окончания восьмого класса наступило словно внезапный выдох — долгожданный, тёплый, пахнущий свободы и приключений. Последний звонок отгремел, оставив после себя смесь светлой грусти и радостного предвкушения. Одноклассники, ещё вчера сидевшие за общими партами, разъезжались по дачам и лагерям, обещая поддерживать свясть, что, как все понимали, вряд ли продлится дольше середины июня. Для Ромы и Евы эти первые недели свободы стали настоящим раем. Они были предоставлены сами себе, их дни были длинными и ничем не регламентированными. Они встречались с утра, как только солнце начинало припекать асфальт, и расходились поздно вечером, когда фонари уже зажигали свои жёлтые глаза. Они исходили весь город вдоль и поперёк, открывая для себя новые, потаённые уголки. Заброшенный гараж на окраине стал их личной крепостью — там, среди ржавых автомобильных дисков и пахнущих пылью и машинным маслом, они прятались от палящего зноя, делились бутылкой холодной воды и своими мыслями. Они лежали на старом, прожжённом солнцем диване, и Рома читал ей вслух отрывки из книг, которые находил на полках в подвале, а Ева слушала, закрыв глаза, чувствуя вибрацию его голоса где-то глубоко внутри. Они купались в мелкой, прогретой речке за городом, куда добирались на велосипедах. Вода была мутноватой, дно илистым, но им было всё равно. Они брызгались, как дети, ныряли, пытаясь поймать друг друга за ноги, а потом вылезали на берег и загорали на большом полотенце, их пальцы сплетались, а кожа пахла речной водой и солнцем. Они ели одно мороженое на двоих, сидя на парапете набережной, и смотрели, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в нежные shades розового и персикового. В эти моменты мир сужался до них двоих, до точки их соприкосновения, и будущее казалось безоблачным и бесконечно светлым. Но постепенно, словно лёгкая дымка на горизонте, предвещающая грозу, реальность начала напоминать о себе. Идеальные летние деньки не могли длиться вечно, и жизнь вносила свои коррективы. Рома, посовещавшись с отцом, устроился на подработку курьером в местную службу доставки еды. Работа была несложной, но физически утомительной. С девяти утра и до семи-восьми вечера он разъезжал по городу на велосипеде с огромным терморанцем за спиной, развозя пиццу, суши и бургеры. Город, который ещё недавно был полем для их игр и прогулок, превратился для него в маршрут из точек А в точки Б. Он мок под внезапными летними ливнями, изнывал от жары в пробках и торопился, чтобы не получить выговор за опоздание. Он возвращался домой вымотанным, пропахшим потом и бензином. Мускулы ног горели огнём, спина ныла. Иногда он заваливался на кровать и засыпал, даже не успев принять душ, с телефоном в руке, на экране которого мигал значок непрочитанного сообщения от Евы. Деньги, которые он зарабатывал — вполне приличные для его возраста, — он не тратил на себя. Он аккуратно складывал купюры в конверт, который прятал в ящике стола. На вопрос Евы: «На что копишь?» — он лишь пожимал плечами и уклончиво отвечал: «На будущее. Пригодится». В его глазах она видела какую-то новую, взрослую озабоченность, которую не могла до конца понять. Ева же в середине июня поехала к бабушке в деревню, как делала это каждое лето. Деревня находилась всего в двухстах километрах от города, но разница в укладе была колоссальной. Здесь не было ни шума машин, ни суеты, ни даже стабильного интернета. Дни текли медленно и однообразно: помощь бабушке по огороду, чтение запылившихся на полке книг, долгие, скучные прогулки по полям и лесу, где не с кем было поговорить, кроме воробьёв и берёз. Их с Ромой переписка, такая оживлённая в первые дни, постепенно хирела и становилась всё короче, формальнее. Его сообщения сводились к лаконичным: «Привет. Всё ок. Устал. Заказов много». Её ответы были не намного содержательнее: «Привет. Я тоже. Тут дождь. Скучно». Расстояние в двести километров начало ощущаться как непроходимая пропасть. Она ловила себя на том, что всё реже вспоминает его улыбку и всё чаще — его усталое, озабоченное лицо в их последние встречи. Он же, погружённый в рутину работы, иногда с удивлением ловил себя на мысли, что целый день не вспомнил о ней. Это пугало его, заставляло чувствовать вину, которую он тут же глушил усталостью. Настоящий кризис, долго зревший где-то глубоко внутри, как нарыв, громко заявил о себе в самом конце июня, когда Ева вернулась в город. Она готовилась к их встрече весь день, с самого утра. Надела его любимое голубое платье, потратила час у зеркала, чтобы сделать макияж идеально, распустила волосы, как он любил. Сердце бешено колотилось от нетерпения. Она представляла, как он, как в старые добрые времена, будет ждать её под её подъездом, улыбаясь своей особенной, чуть кривой улыбкой, как они обнимутся, и всё снова станет как прежде. Она ждала с четырёх, условленного времени. Пять. Шесть... Солнце клонилось к закату, окрашивая стены домов в золотистые тона, а его всё не было. Телефон молчал. Тревога, похожая на тошноту, подкатывала к горлу. Может, с ним что-то случилось? Может, он попал под машину, разъезжая на своём велосипеде? В семь часов, когда её терпению пришёл конец, и она уже собиралась ему звонить, телефон наконец завибрировал. Одно-единственное сообщение: «Прости, завтра. Задержался на работе, не могу сегодня. Завтра?» Она сидела на краю кровати в своём нарядном платье, которое теперь казалось ей глупым и ненужным, и смотрела на эти слова, пока они не поплыли перед глазами от слёз. Горьких, обидных, жгущих щёки. Он даже не позвонил. Не нашёл двух минут, чтобы услышать её голос. Просто отписался. Отмахнулся. А Рома в это время действительно разгружал очередную партию коробок с продуктами у чёрного входа ресторана. Руки дрожали от усталости, футболка прилипла к спине. Он смотрел на закат, на багровое небо, и чувствовал, как что-то важное, хрупкое и бесценное, безвозвратно ускользает сквозь пальцы, как песок. Но поделать с этим он ничего не мог — нужно было работать. Взрослая жизнь, о которой он так мечтал, оборачивалась к нему своей самой неприглядной, будничной стороной.

***

Неделя после неудавшейся встречи стала для обоих пыткой молчания. Ева, сидя в четырёх стенах своей комнаты, перебирала в памяти каждый их момент, каждый взгляд и прикосновение. Её обида медленно перерастала в гнев. Он что, не понимал, как она ждала? Не ценил её усилия? А может, всё это время он просто притворялся, а теперь, получив желаемое, охладел? Она писала ему гневные, длинные сообщения, полные упрёков, но стирала их, не отправляя. Вместо этого её ответы на его редкие «как дела» были сухими и односложными: «Нормально», «Всё ок», «Занята». Рома же чувствовал пропасть между ними с болезненной остротой. Он видел её холодность, но не знал, как её растопить. Работа поглощала всё его время и силы. Вечером, падая от усталости, он брал телефон, чтобы написать ей что-то тёплое, что-то настоящее, но мозг отказывался выдавать нужные слова. Получались лишь унылые формальности, которые, как он понимал, только усугубляли ситуацию. Он злился на себя, на работу, на обстоятельства, но выбраться из этой ловушки не мог. Единственным его утешением был тот самый конверт с деньгами, который понемногу толстел. Он представлял, как вручит его Еве, и всё снова станет хорошо. Но это была смутная, далёкая перспектива, а боль от происходящего здесь и сейчас была куда реальнее.

***

Судьба, в лице Семёна, решила вмешаться. Уставший наблюдать за страданиями друга, он в пятницу вечером практически силой выволок Рому из дома. — Хватит киснуть! Идём в парк, там концерт какой-то, народ гуляет. Отвлечёшься. Рома отнекивался, но в итоге сдался. Они бродили по заполненной народом набережной, и Семён тщетно пытался развеселить друга, когда Рома замер. Его взгляд уткнулся в небольшую очередь за мороженым у киоска. Там, смеясь чему-то с подругой, стояла Ева. Она была в простых джинсах и футболке, без всякого макияжа, и выглядела такой же прекрасной, как и в том самом платье. Сердце Ромы ёкнуло. Он не видел её почти три недели. — Ну, иди, герой, — подтолкнул его Семён. — Судьба даёт тебе шанс. Сделав глубокий вдох, Рома направился к ней. Увидев его, Ева сначала окаменела, затем её лицо стало безразличным, каменным. — Привет, — сдавленно произнёс он, подходя. — Привет, — холодно ответила она, отвернувшись к подруге. Неловкая пауза повисла в воздухе. Подруга Евы, поняв, что происходит, буркнула «я подожду там» и отошла. — Ева, послушай... — начал Рома. — Мне нечего слушать, — перебила она, глядя куда-то мимо него. — Ты же занят. У тебя работа. Не буду отвлекать. В её голосе была такая обида, что ему стало физически больно. — Я знаю, что облажался. Я не оправдался. Но я могу всё объяснить. Дай мне шанс. Она молча смотрела на него, и в её глазах он видел борьбу — желание услышать и страх снова получить боль. — Пять минут, — наконец сказала она. — У тебя есть пять минут. Они отошли подальше от толпы, к парапету, за которым темнела вода. Вечерний ветерок трепал её волосы. — Я коплю деньги, — начал Рома, не видя другого выхода, кроме правды. — Всё, что зарабатываю, я откладываю. Ева удивлённо подняла на него глаза. — Зачем? — Чтобы съездить с тобой в Венецию на осенние каникулы, — выпалил он. — Ты всегда говорила, что мечтаешь там побывать. Я хотел сделать тебе сюрприз. Купить билеты, снять хостел... Всё сам. Он видел, как гнев и обида в её глазах постепенно сменялись недоумением, а затем — медленным, осторожным пониманием. — Поэтому ты так много работал? Поэтому... ты от меня отдалился? — Я не отдалялся! — горячо возразил он. — Я просто... Я так уставал, что боялся написать какую-нибудь глупость. Боялся сорваться. А в тот день... меня действительно задержали. Штраф бы вычли, а это полторы тысячи. Почти два дня работы. Он замолчал, дав ей время переварить его слова. Она смотрела на воду, её плечи были напряжены. — Ты мог просто сказать, — наконец тихо проговорила она. — Я бы поняла. А так... я думала, что ты просто нашёл кого-то повеселее. Или что я тебе надоела. — Никогда, — он сделал шаг к ней. — Ты не представляешь, как ты мне нужна. Она обернулась, и в её глазах стояли слёзы, но теперь это были слёзы облегчения. — Идиот, — прошептала она, и в её голосе снова послышались тёплые нотки. — Лучше бы ты мне купил цветок на эти деньги, чем так себя изводил. Он неуверенно улыбнулся. — Так... ты прощаешь меня? — Я подумаю, — сказала она, но уже подходя ближе. — Но твой пятиминутный лимит истёк. — Давай продлим, — он осторожно обнял её за талию, и она не стала сопротивляться. — На всю оставшуюся жизнь. И когда их губы наконец встретились после долгой размолвки, этот поцелуй был другим. Не страстным, как в порыве первой влюблённости, и не отчаянным, как в моменты страха. Он был... взрослым. Полным понимания, прощения и тихой, зрелой надежды на то, что они смогут пройти через любые трудности. Пока они вместе.