Альтернативный сюжет 2 ("Эпилог в двух мирах")

Последние дни Рома почти не чувствовал холода. Голод сменился странной, плавающей лёгкостью. Он сидел в своём шалаше, подпираемом старыми ветками и тряпьём, и смотрел на иней, узорами расцветавший на гниющей древесине. Руки уже не слушались, почерневшие пальцы не могли разжечь последнюю, отсыревшую спичку. Он думал не о Еве. И не о ребёнке, которого никогда не увидит. Он думал о тепле. О тепле её комнаты в тот вечер, о тепле её кожи под его ладонями. О тепле какао, которое они пили в парке, когда всё только начиналось. О тёплом свете лампы на кухне у матери, где она всегда оставляла ему ужин. Ему было жаль не себя. Жаль матери, которая, наверное, теперь плачет по ночам. Жаль отца, чьё лицо исказилось от стыда. Жаль Семёна, который, наверное, ищет его. Даже Еву было жаль. Ту, прежнюю, которая смеялась, запрокинув голову, а не ту, что с холодными глазами послала за ним полицию. Последним связным образом в его затуманивающемся сознании стал не образ человека, а ощущение. Ощущение полёта в тот момент, когда он выпрыгнул из её окна. Чувство свободы и ужаса. Тогда он прыгал, чтобы убежать от гнева. Теперь он оставался в этом лесу, потому что бежать было больше некуда. И не за чем. Он закрыл глаза, подставив лицо слабому зимнему солнцу, пробивавшемуся сквозь голые ветви. И больше не открыл их. Его нашли лишь через две недели. Когда грибники осторожно разгребли вход в шалаш, их встретил не запах смерти — его перебивало морозом, — а тишина. Совершенная, безжизненная тишина места, где даже время, казалось, остановилось. В кармане его джинсов был смятый, намокший листок — старая совместная фотография с Евой, распечатанная на принтере, лица уже расплылись в рыжих разводах от влаги. Ева ходила в школу как призрак. Живот ещё не был виден под мешковатой одеждой, но она уже чувствовала его каждую секунду — как клеймо, как тяжкий груз. Разговоры о Роме постепенно стихли, сменившись другими сплетнями. Она стала невидимой, и это было лучшим, на что она могла надеяться. Она не плакала, узнав о его смерти. Она просто сидела в своей комнате, глядя в стену, и ощущала, как внутри неё что-то каменеет, превращается в лёд, который, казалось, уже никогда не растает. Её мать теперь разговаривала с ней только односложно, по необходимости. Дом стал тихим склепом. Иногда по ночам она просыпалась от того, что ей казалось, будто она слышит его шаги под окном, или его смех в соседней комнате. Она вставала и подолгу смотрела в темноту за стеклом, туда, где когда-то он стоял, провожая её. Но там никого не было. Только пустота и отражение её собственного бледного лица. Она начала читать книги о беременности. Холодно, методично, как будто готовилась к экзамену по нелюбимому предмету. Она перестала бояться родов. Она боялась того, что будет после. Крошечного существа, которое будет полностью от неё зависеть. Взглядов соседей. Вечного вопроса «а где папа?». Она боялась, что однажды посмотрит в глаза своему ребёнку и увидит в них его — Рому. И не знала, сможет ли её сердце выдержать это. Однажды весной, когда снег уже сошёл, она прошла мимо того самого парка, где они когда-то пили какао. На их скамейке сидела другая пара, подростки, они смеялись, обнявшись. Ева остановилась и смотрела на них, и впервые за много месяцев что-то дрогнуло у неё внутри. Не боль, не жалость. Зависть. Дикая, горькая зависть к их простоте, к их неведению, к их будущему, которое ещё не было загублено одним неверным шагом, одной роковой ночью. Она положила руку на живот, где уже шевелилась новая жизнь — жизнь, начавшаяся от любви и обречённая на существование в тени смерти и отчаяния. И она поняла, что их история не закончилась. Она просто разделилась надвое. Одна её часть навсегда осталась в холодном лесу. Другая — шла по городским улицам, неся в себе вечное, живое напоминание о том, что было, и о том, чего уже никогда не будет. Финал был написан. Но жизнь, жестокая и неумолимая, продолжалась. И теперь ей предстояло жить не только за себя, но и за того, кого больше нет, и за того, кто ещё даже не родился. Её путь только начинался, и он вёл в туманное, страшное будущее, где не было ни Ромы, ни надежды, ни любви. Только долг. И тишина.