Альтернативный сюжет (читать после главы "Финал... Наверное?")

Прошли три недели. Ева и Рома существовали в одном пространстве, но в разных вселенных. Она отвечала на его редкие «привет» односложно, он перестал пытаться. Семён, видя эту ледяную стену, сначала пытался помирить их, но вскоре махнул рукой. Только одна вещь не давала Еве покоя — задержка. Сначала она списала на стресс. Потом на переживания. Но когда прошёл месяц, а симптомы только усилились — утренняя тошнота, головокружение, дикая усталость, — она в панике купила тест в аптеке в соседнем районе. Две полоски. Чёткие, неоспоримые. Она сидела в ванной, сжимая пластиковую палочку в дрожащих руках, пока края не впились в ладонь. Мир сузился до размеров этой крошечной комнаты, до этого кусочка пластика, который перечеркнул всю её жизнь.

***

Она не пошла к матери. Не пошла к врачу. Она три дня ходила в школу как робот, а после уроков запиралась в комнате и гуглила. «Аборт», «последствия», «беременность в 15 лет». Её тошнило от одной мысли о клинике, о чужих руках, о боли. Но ещё больше её тошнило от мысли о ребёнке. О криках по ночам, о подгузниках, о взглядах окружающих, о том, что её жизнь закончится, не успев начаться. Она написала Роме. Первое сообщение за месяц. Ева: Встречаемся после школы. У подъезда. Важно. Он ответил почти мгновенно. Рома: «Хорошо». Он ждал её, засунув руки в карманы. Выглядел она ужасно — бледная, с тёмными кругами под глазами. — Что случилось? — спросил он, и в его голосе слышалось беспокойство, которое он не мог скрыть. Она молча протянула ему тест. Он взял, посмотрел, и его лицо стало абсолютно пустым. — Это... шутка? — выдавил он. — Нет. — Как... когда? — Тот вечер. Перед тем, как нас застукали. Он медленно опустился на холодные ступеньки подъезда, уткнувшись лицом в ладони. — Чёрт... чёрт, чёрт, чёрт... — Мне нужно сделать аборт, — сказала она монотонно. — Дай денег. Он поднял на неё глаза. — Конечно. Я всё найду. Я... — Но я не сделаю, — перебила она. Рома замер. — Что? — Я не убью своего ребёнка, — её голос дрогнул, но в нём послышалась та же сталь, что была в голосе её матери в ту ночь. — ТЫ С УМА СОШЛА?! — он вскочил, его голос прозвучал так громко, что из окна выглянула соседка. — Ева, нам по шестнадцать! ШЕСТНАДЦАТЬ! Что мы будем с ним делать? Ты думала хоть минуту?! — Я думала три дня! — крикнула она в ответ, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз. — Я не могу! Я не смогу потом жить с этим! Ты не понимаешь, что это такое! — А ты понимаешь, что такое растить ребёнка?! — он схватил её за плечи. — Бросить школу? Жить на мою зарплату курьера? Ты хочешь такую жизнь?! — Я не знаю, чего я хочу! — рыдала она. — Но я не могу его убить! Они кричали друг на друга на холодном ветру, пока у Евы не закружилась голова и она не прислонилась к стене. — Хорошо, — тихо сказал Рома, его руки опустились. — Делай, что хочешь. Но я не буду в этом участвовать. Ты хочешь быть матерью в шестнадцать? Будь. Одна.

***

Ева рассказала матери. Та сначала кричала, плакала, угрожала выгнать из дома, но в итоге просто замкнулась в молчаливой, ледяной ненависти. Она повела Еву к гинекологу, сделали УЗИ. Срок — семь недель. Маленькое пятнышко на экране. — Решайтесь быстро, — сухо сказал врач. — После двенадцатой недели будет сложнее. Но Ева не решалась. Дни текли, а она просто существовала, нося в себе эту тихую, растущую катастрофу. Она видела Рому в школе. Он её игнорировал. Всё свободное время он теперь проводил на работе или с Семёном. Он отгородился от неё высоким, непреодолимым забором. Однажды после школы её окружили «доброжелатели» — подружки Насти, которая, конечно, всё уже узнала. — Слышали, Диденко, ты скоро мамочкой станешь? — хихикнула одна. — А папашку кто? Небось, тот бомж Рома? Ева попыталась пройти мимо, но её толкнули. — Чего молчишь? Или сама не знаешь, от кого? — ехидничала другая. В этот момент мимо проходил Рома с Семёном. Он услышал. Увидел её унижение. И... отвернулся. Прошёл мимо, как будто не заметил. В этот момент в Еве что-то сломалось окончательно. Если он так легко отказался от неё, от ребёнка, если он позволил её травить, значит, он её вообще никогда не любил. Всё, что было между ними, было ложью. И она не будет молча страдать одна.

***

Она пришла в полицию с мамой. Рассказала всё. Про то, что он её якобы принудил. Про то, что она боится его. Про то, что он угрожал ей. Она плакала, дрожала, и следовательница смотрела на неё с жалостью. — Ему только шестнадцать, — мягко сказала она. — Строгого наказания не будет. Но мы поговорим с ним, припугнём. И с родителями. Но для Ромы этого хватило. Когда к нему домой пришли участковые, его мать чуть не поседела. Его отец, вернувшийся из командировки, выгнал его из дома после часового крика. «Урод. Позор семьи. Чтобы духу твоего здесь не было». Рома вышел на улицу с одним рюкзаком. Денег у него почти не было — всё ушло на подарки Еве и на те самые отложенные «на будущее». Он несколько дней ночевал у Семёна, но родители того, узнав историю, мягко, но настойчиво попросили его найти другое место. Он стал спать в подъездах, в заброшенных гаражах на окраине. Потом ушёл в лес за городом, где когда-то они с пацанами строили шалаш. Осень стояла холодная, дождливая. Работать он не мог — его искали. Есть было нечего. Он пытался ловить рыбу в речке, собирать грибы, но умения не хватало. Отчаяние и холод делали своё дело. Он злился на Еву, ненавидел её, но больше всего — ненавидел себя. За свою трусость тогда, в ту ночь. За то, что не защитил её. За то, что бросил её с ребёнком. За то, что всё испортил. Его мир, такой яркий и полный надежд всего несколько месяцев назад, сжался до размеров мокрого, холодного леса и постоянного, грызущего голода.

***

Его нашли в марте. Случайные грибники наткнулись на полуразвалившийся шалаш у замёрзшей речки. Тело было почти не узнать — исхудавшее, обмороженное. Рядом лежал пустой рюкзак и разбитый телефон — последняя попытка позвонить кому-то, когда села батарея. В городе новость облетела быстро. «Подросток, скрывавшийся от полиции, замёрз в лесу». Все обсуждали, осуждали, сплетничали. Для большинства он так и остался «тем самым парнем, который довёл девчонку и сбежал». Ева узнала от Насти. Она стояла на школьной лестнице, слушая её взволнованный шёпот, и ничего не почувствовала. Ни боли, ни облегчения, ни даже страха. Просто пустоту. Такую же холодную и безжизненную, как тот лес, в котором он умер. Она положила руку на едва заметный ещё живот и впервые подумала, что, возможно, он был прав. Возможно, это действительно была ошибка. Но исправить её было уже нечем. Теперь она была одна. Навсегда.