Глава 9. Нить веры

— Я увидела больше, чем хотела.

— Знание всегда берёт плату. Ты готова нести его — не в одиночку?

      — Мы сами растим его таким, — сказал тогда Аэлирон, когда ярость в брате уже перестала быть пламенем и стала тлеющим углём. — Он видит то, от чего ты отворачиваешься. И будет пользоваться этим. Для Дома. — Он не смотрел на Таэлирона. — Ты разозлился не на дерзость. Ты разозлился на правду. И это твоя ноша. Но лишь до его Призвания.

***

      Время не принесло примирения — лишь форму согласия. Братья приняли неприкосновенность сестры как правило, удобное для всех, и научились держать дистанцию, не касаясь друг в друге того, что могло нарушить равновесие. Эрелин не искала встреч. Формальные ритуалы и праздники собирали их вчетвером лишь для глаз других — там они были радушны, сдержанны, безупречны. Дома же Таэлирон впервые за долгие месяцы позволил себе не бороться и стал внимательнее слушать, как живёт порядок.       Весна пришла по заведённому порядку, и храм готовился к очередному Призванию. Это была не Эрелин — юная Рилуа, дальняя кузина из четвёртой ветви. Она уже прошла все этапы обучения, и впереди оставался лишь месяц молчания — и сам ритуал. Эрелин была назначена ей в помощь, что немного смущало обеих. Дочь первого порядка не привыкла прислуживать никому, кроме Бога; Рилуа же не умела принимать так много, не прося. Это тоже было частью обучения — смирению и молчанию.       В ночь перед ритуалом Эрелин готовила алтарь. Это было её постоянное служение в храме — для других или для себя. Она покрывала его вышитыми тканями, расставляла свечи, раскладывала свитки, книги, свечи и травы. Таэлирон часто приходил наблюдать за этим действием и, как правило, оставался в стороне; юной жрице не стоило труда притвориться, что брата позади неё нет. Но сегодня он подошёл.       — Завтра кузина снова обретёт голос? — задумчиво спросил он, останавливаясь рядом и поправляя чуть съехавшее полотно. Он не смотрел на неё; всё его внимание было приковано к статуе Забытого Бога. — Вы правда говорите с ним напрямую?       — Да, — тихо ответила она, продолжая расставлять и зажигать свечи.       — И каково это? Почему только этарин могут слышать голоса богов? — с какой-то скрытой тоской продолжил он.       — Говорят, смирение и принятие приносят ясность взгляда…              — А боль… — перебил он, — для вас — благословение.       — Этого достаточно для богов, — сказала она, и голос её всё же дрогнул.       Таэлирон молчал долго, слишком долго, словно вслушиваясь не в сестру, а в дыхание статуи. Пламя свечей трепетало, тянулось вверх — как будто к каменному лицу.       — Для богов — возможно, — тихо произнёс он наконец. — Но для рода? Для нас? Разве знак на коже и капля крови делают из неё сосуд? Разве это не слишком… хрупко?       Эрелин положила ладонь на край алтаря, и шелест ткани отозвался в ней ровным знакомым ударом сердца.       — Верность держится не на знаке, — ответила она, — а на смирении и памяти рода.       Он кивнул.       — Смирение… — повторил он, пробуя вкус этого слова. — Иногда мне кажется, что это слишком тонкая нить, чтобы удержать того, кто захочет вырваться.       Его рука прошла вдоль полотна, почти коснувшись свечи, и на миг Эрелин показалось, что он и правда ищет боли — доказательства, оправдания, благословения.       Они разошлись до утра в раздумьях: он — о верности, она — о вере.       Следующий день принёс новые заботы, и ночной разговор не был продолжен — не потому, что забылся, а потому, что для него не нашлось места. Храм требовал сосредоточенности, и всё личное было отложено.       Всё началось так, как начиналось любое Призвание. Девушка опустилась на колени, и старшая этарин церемониально вернула ей голос. Рилуа звучала — размеренно, почти усыпляюще, долго читая стих, обращённый к Забытому Богу: просьбу принять служение, быть милостивым и сопровождать её на пути, который теперь принадлежал не ей одной.       Свечи горели ровно. Пламя не дрожало. К тому моменту, когда стих был завершён, длинные свечи оплавились почти наполовину.       Эрелин смотрела на кузину и впервые подумала, что той позволено войти легче. Не проще — именно легче. Рилуа принимали в служение роду, как принимают тех, кому предстоит идти по уже обозначенному пути. Её же готовили стать опорой. Той, через кого Дом отвечает перед Богом.       Мысль была не тяжёлой, но плотной, как ткань на плечах. И потому она позволила себе короткую почти нежную мысль: пусть для Рилуа этот шаг будет мягким. Эрелин подала печать — ту, что через полгода будет носить и сама. Пока же она была лишь свидетелем мгновения, когда Забытый Бог присваивает тело жрицы.       Старшая этарин с почтением приняла резную печать с символом рода — цветком ясенца. Её края были заточены тоньше, чем любое лезвие на территории Дома Танвидаль. Она окунула печать в масло из семян ясенца и, приблизившись к девушке, спросила тихо, почти заботливо:       — Ты готова?       Рилуа лишь коротко кивнула и сжала в кулаках ткань юбки на коленях.       Три этарин — старшая, вступающая и будущая — запели одновременно. Не затягивая ожидание боли, печать прижали к основанию роста волос на шее.       Тело Рилуа мелко задрожало, но пение не прервалось. Голос осёкся лишь на мгновение, костяшки пальцев побелели. Печать не убирали, позволяя маслу впитаться в резную рану, и по шее начали стекать тонкие струйки крови.       Алый цвет спорил с тёмным маслом, и этот блеск под свечами делал боль видимой. Пение трёх голосов переплеталось; дрожь девушки сливалась с заданным ритмом — казалось, храм затаил дыхание, принимая её сопротивление как часть обряда.       Эрелин чувствовала аромат ясенца — кисловатый, терпкий, дурманящий. В нём всегда слышался шёпот Забытого Бога. Она знала: печать на коже — это больше, чем рана. В этот миг Бог касается сосуда — и назад пути уже нет.       Таэлирон стоял чуть позади отца и впервые не смог скрыть, что смотрит не на ритуал. Его взгляд был прикован к каплям крови — к тому, как они, попадая на белую ткань платья Рилуа, оставляют алые дорожки. Он смотрел слишком пристально — как тот, кто впервые почувствовал аромат запретного и едва удерживал себя.       Аэлирон заметил это — едва уловимое движение глаз, задержку дыхания, напряжённый изгиб губ. Он не сделал ни шага, лишь повернул голову чуть вбок, будто случайно. Но это «случайно» было слишком явным, чтобы не быть предупреждением.       Эирель, младший, напротив, не уловил ни намёков, ни тени. Для него всё ещё оставалось чистым. Он смотрел на кузину, и её дрожь отзывалась в нём жалостью и страхом. Он сжал пальцы, словно сам удерживал ткань на коленях, готовый помочь — и зная, что помощь здесь невозможна.       Эрелин же, прислуживая у алтаря, вдыхала запах масла, пела и словно услышала разлад.       Не в ритуале — в том, как на него смотрят.       Не о кузине — та выдержит, всё выдержит. О Доме. О тех, кто смотрит позади неё.       Эрелин не должна была оборачиваться. Но она обернулась — на это ощущение.       Спокойное принятие отца, сочувствие Эиреля, тень сомнения в Аэлироне. Но последний не смотрел уже на ритуал — он наблюдал за близнецом. И только тогда Эрелин поняла, что бояться следует не крови. От этого понимания внутри всё холодно сжалось, до тошноты.       Таэлирон терял самообладание. Грудь его тяжело вздымалась, дыхание сдерживал с усилием. Но глаза… Расширенные зрачки застыли прикованными к одной точке. Этого мига хватило.       Она вернула взгляд к лику Бога. Ритуал ещё продолжался — но для Эрелин он уже утратил чистоту.       Когда печать убрали, девушка поднялась на ноги. Настало время артону принять новую этарин под покровительство рода. Всего один поцелуй в щёку, не более, — как требовал обычай.       Затем подошли близнецы. Аэлирон коснулся её плеча и поцеловал кузину — ровно, сдержанно.       Таэлирон сделал, казалось бы, то же самое. Но его ладонь легла чуть выше плеча — словно невзначай, будто он промахнулся. Кончики пальцев коснулись ещё тёплых дорожек крови. Поцелуй был кратким, почти незаметным.       Эирель повторил жест за братьями и отцом.       Уже отходя от алтаря и покидая храм, Таэлирон не сдержался: он поднёс окровавленные пальцы к лицу, растирая липкую влагу между ними и глубоко втягивая аромат. Его не заботило, заметит ли это кто-нибудь.       И ноги сами несли его прочь.       В сознании остались лишь звуки пения и видение смиренной этарин, стоящей на коленях, с кровью, медленно стекающей по шее, по плечам, по белой ткани.       Аэлирон шёл следом, снова и снова возвращаясь к одному и тому же — что именно произошло и чем это теперь грозит им и Дому. Он давно привык быть рядом с Таэлироном — не для того, чтобы гасить порывы, а чтобы удерживать границу там, где один неверный жест мог быть истолкован слишком широко. Обычно этого было достаточно.       Но сегодня разум будто исчез из глаз близнеца — там оставалась только жадная обнажённая потребность.       Что стало причиной? Фигура у алтаря? Ритуалы, коленопреклонения — они видели их бесчисленное множество. Этарин? И это было не внове.       Мысль скользнула дальше — и он почти споткнулся.       Может, дело в том, что на месте кузины легко было представить другую фигуру?       Нет. Таэлирон часто видел, как Эрелин стоит перед алтарём. Слишком часто, чтобы это могло объяснить сегодняшний срыв.       Аэлирон понимал, но сейчас не хочет признавать это в брате. Он готов был в нём принять многое, порой даже невозможное. Но жажда крови — это опасно… Отчаяние подкралось впервые — медленно, без шума, отнимая опору шаг за шагом.       Ноги несли Таэлирона, будто само тело стремилось скрыть от окружающих то, что творилось в душе и разуме. Уже в своих покоях он прошёл к окну, откуда открывался вид на сады и храм — всё ещё слишком близкий. Стоял, тяжело дыша, как зверь после погони, а пальцы его снова и снова растирали друг о друга кровь, всё ещё липкую и живую.       Дверь закрыл Аэлирон.       — Ты видел? — выдохнул Таэлирон, не оборачиваясь, и голос его был глух и натянут, как тугой канат. — Она дрожала — и всё равно продолжала петь. И кровь… — Он сглотнул. — Кровь слушалась. Текла так, будто сама знала, кому принадлежит.       Аэлирон прислонился к двери спиной. Силы уходили — медленно, но неотвратимо. Он выровнял дыхание, прежде чем ответить, только пальцы сжались в кулаки.       — Это не твоё, брат. — Он говорил тихо, почти осторожно. — Кровь этарин не твоя игрушка и не добыча. К ней нельзя прикасаться даже мыслью. Ты должен бояться этого.       Таэлирон повернулся. В его глазах был хищный блеск — неяркий, не безумный, а собранный и внимательный. От него Аэлирону стало холодно, как от понимания, пришедшего слишком поздно.       — Бояться? — Таэлирон усмехнулся краем губ. — Я не боюсь. Она жгла меня… и в этом было больше смысла, чем во всех речах отца. И Круга.       Аэлирон сделал шаг вперёд почти умоляюще.       — Ты не понимаешь, — сказал он, и это «не понимаешь» было страхом. — Жажда крови не страсть. Не желание, которое можно укротить силой воли. Это бездна. Её нельзя насытить.       Он говорил ровно, но каждое слово отдавалось в груди болью, словно он платил за них собственной кровью.       — Если тебе когда-нибудь покажется, что выхода нет… ищи его там, где никто не пострадает. Тренировки. Личные ритуалы. Что угодно. — Он запнулся на мгновение. — Только не кровь тех, кого отметил Бог. Никогда. Это граница.       Таэлирон слушал внимательно. На миг — всего на миг — в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. Или на интерес. Плечи расслабились, спина выпрямилась, будто он наконец нашёл точку опоры.       — Но есть те, кого Бог не держит так близко, — сказал он еле слышно, и улыбка ещё долго эхом отзывалась на лице.       У Аэлирона защемило груди. Он отступил на шаг — не от брата, а от принятия. Удерживать было больше нечем. С этим Таэлирон дальше пойдёт один.       И вдруг шагнул ближе, схватил брата за ворот, его пальцы дрожали.       — Ты погубишь Дом, — выдохнул Аэлирон. — Если тебе нужна эта тьма, держи её вдали от чужих глаз. Я прошу тебя.       Таэлирон наклонил голову и почти ласково коснулся его плеча лбом — как в детстве, после ссор. Но в этом жесте больше не было примирения.       — А если я не смогу, брат? — прошептал он. — Что тогда?       Аэлирон оттолкнул его — как отталкивают того, кого больше нельзя удержать. Он хотел сказать что-то ещё. Предупредить, запретить, попросить. Но слов не осталось.       Он отвернулся и вышел, оставив Таэлирона одного, — и это было единственное решение, на которое у него хватило сил.