Глава 10. Узор вместо цепи

— А если милость, которую я даю, ранит не меньше?

— Ты считаешь, что милость должна быть безболезненной.

— Я не хочу стать похожей на них.

— Ты уже непохожа. Ты видишь то, от чего они отворачиваются.

— Но я остаюсь.

— Потому что, если уйдёшь, останется только он.

      К моменту Призвания Эрелин в поместье к гнетущей тишине прибавилось чувство страха. Таэлирон нашёл выход своей страсти к ритуалам и крови. Его личный старший саэрон, Пейрн, в тёмные часы приводил в покои хозяина то эльфийку, то эльфа — молодых, тонких, красивых. Иногда это были одни и те же лица.       Они появлялись со стороны дальней калитки, проходили по узким затенённым тропам сада. Их не прятали — просто не выставляли напоказ. О том, что происходило за закрытыми дверями, знали лишь Таэлирон и его гость. Остальные собирали догадки по утрам. Аэлирон был среди них.       Он встречал каждого у входа. Лишь проверял, что пришедший достаточно взрослый и пришёл добровольно. Единственный вопрос, который он задавал, звучал всегда одинаково:       — Зачем?       Ответ не менялся:       — За милостью.       После этого он молча отступал в сторону.       Утром гости удалялись, не поднимая глаз. Аэлирон стоял там же. Поначалу они выходили в смятении — не до конца понимая, что с ними произошло и как теперь быть с пережитым. Спустя месяцы смятение исчезло. Осталось безволие. Плечи опускались, взгляды тускнели; кто-то отворачивался от близнеца, будто стыдясь собственного отражения в его глазах.       Всё чаще сквозь одежду проступали свежие следы крови — тонкие линии на плечах и спине. Шею под волосами было не видно, но однажды несколько эльфиек вышли со слипшимися от крови прядями. Тогда Аэлирон аккуратно накидывал на уходящих тёплый плащ — чтобы скрыть их стыд. Или свой.       Слухи о пристрастии Таэлирона к кровавым узорам ползли по городу, как стелющийся дым. Говорили о шеях, плечах, спинах. О том, что остаётся под одеждой и что невозможно скрыть от себя. Говорили о цене, перешёптывались о выгоде. Те, кто был готов предложить своё тело, просили немного — по сравнению с тем, что на самом деле мог дать будущий артон.       Все просьбы исполнялись. Но всегда так, как он сам считал нужным.       Те, кто искал его внимания, получали его — пристальное, хищное, пожирающее. Их отпускали. Но через время возвращали снова. И тогда уже они умоляли не о ласке, а о другом — чтобы их забыли. И Таэлирон забывал их. Оставляя в одиночестве привязанными к балясине кровати или, надломленных, истекающих, под присмотром своей личной стражи в одной из тёмных камер. Забывал до тех пор, пока они не начинали жалеть, что ещё живы. Он мог отпустить. Мог ещё немного подержать рядом. И уходили они потом опустошёнными, такими, что жизнь после этих рук казалась чужой и противной.       Тот, кто просил благосклонности, получал её — клеймо рода Ай’Арнаэль и вечную службу интересам самого Таэлирона.       Тот, кто просил платы за ночь, тоже получал — иногда больше, чем ожидал. А уходя на рассвете, благодарил лишь за то, что дожил до утра.       Дважды за полгода Таэлирона призывали к ответу в Кругу. И каждый раз он говорил одно и то же: никто не был приведён силой, каждый уходил с тем, за чем пришёл. Те, кто принимали его благосклонность, связывали себя с Ай’Арнаэль службой и долгом, что для рода никогда не считалось излишеством.       Дважды за полгода Таэлирона призывали к ответу — и оба раза заседания длились недолго. Артон раскрывал древние свитки, словно щиты, и зачитывал строки о добровольной службе, о награде, о пользе для рода. Старейшины переглядывались — и отводили глаза, словно опасаясь увидеть трещину там, где всё держалось на безупречности обряда.       Он знал порядок Круга слишком хорошо. Дважды — предупредить. Третий раз означал бы суд — а суд потребовал бы решения, на которое никто не был готов. И потому он был спокоен.       Тишина опустилась на Круг, тяжёлая и вязкая: они знали — и молчали.       А если молчит Круг, значит, дозволено.       Эирель впервые почувствовал настоящий холод в крови — тот, что не согреть ни огнём, ни вином. Он видел тех, кто выходил утром из покоев брата, и замечал, как в них что-то исчезало. Взгляд задерживался на мгновение дольше, движения запаздывали, словно тело ещё помнило волю, а душа — уже нет.       В ночных кошмарах они поворачивались к нему — безглазые, безголосые, как марионетки, оставленные без руки, что дёргала за нити. Просыпаясь, он долго лежал, прислушиваясь к дому, пытаясь понять, откуда придёт следующая угроза, от которой хотелось закрыть Эрелин собой.       Эрелин тоже замечала. Она не говорила об этом вслух, не смела, но однажды, проходя мимо, задержала пальцы на рукаве Эиреля. Жест был почти незаметным — но брат понял: она тоже видит, тоже боится. И в этом страхе они вновь оказались рядом, как в детстве, когда прятались в садах от гнева Таэлирона.       Только теперь спрятаться было некуда.       Сначала они так же уходили в сады — туда, где ещё можно было притвориться, что дом дышит, как прежде. Потом осень забрала и это: холод и сырость вернула их внутрь стен дома. Библиотека стала единственным местом, где ночь не имела голоса. Где можно было не слышать шагов по гравию и не смотреть, как уводят очередного гостя.       Они сидели там всё чаще — не договариваясь, просто приходя. Именно в один из таких вечеров появился Аэлирон. Он только что встретил новую гостью, пришедшую «за милостью». И Эрелин решилась спросить.       — Аэлирон, что с братом? — заговорила она, и голос прозвучал тише, чем хотелось. Помедлила, подбирая слова, словно любое могло обжечь. — Днём он… прежний. А ночью — будто кто-то другой занимает его место. Мы не понимаем. И это пугает.       Она обошла стол и села рядом, глазами пытаясь уловить в лице брата намёки. Ладони её нашли его пальцы — осторожно, как если бы хотела успокоить его.       — Я спрашиваю Бога… Он улыбается, говорит: «Узнаешь сама». Но это не ответ. Скажи хоть ты.       Аэлирон устало провёл рукой по лицу и только после этого позволил себе остаться в её прикосновении. Но его держало то, что не делят — даже с близкими.       — Понимание не всегда даёт возможность вмешаться, — усмехнулся он, но смех тот вышел горьким, безрадостным. — Днём он собран, он всё ещё тот же Таэлирон, а ночью уходит туда, куда нам входа нет. Я встречаю их, смотрю в глаза… Сначала в них был страх. Теперь там пустота.       Эирель поднял голову от книги, напряжённо прислушиваясь не к словам, а к тому, что проступало между фраз. В его лице мелькнуло облегчение: старший брат тоже не знает, не понимает, — значит, их растерянность не была слабостью.       Аэлирон сжал пальцы Эрелин, впервые за долгое время позволяя себе говорить то, что терзало внутри.       — Мы можем только наблюдать, — продолжил Аэлирон тише, — и молиться, чтобы он не переступил ту грань, за которой даже Кругу придётся открыть глаза… — Он осёкся. — А я связан — клятвой. Даже если захочу… я не остановлю его.       Эрелин затихла, почти перестав дышать.              Эирель не выдержал, резко поднялся:       — Значит — ничего?! Почему никто ничего не делает?! Круг молчит, отец молчит, а мы… мы сидим здесь, будто это не наш дом, а клетка, где кормят зверя!       Его слова ударили по библиотечной тишине, как раскат грома, и даже пламя свечей дрогнуло от сквозняка. Аэлирон медленно поднялся. Посмотрел сначала на Эиреля — строго, почти холодно.       — Потому что, пока зверь кормится слабыми, никто из сильных не шелохнётся. И именно поэтому… — он задержался, посмотрев в глаза Эрелин, — я хочу, чтобы ты осталась вне этого.       В её глазах блеснули слёзы, но ни одна не сорвалась. Эрелин вдохнула, удерживая дрожь.       — Вне этого… — повторила она тихо. — Значит, опять вне. Я сосуд, Аэлирон. На меня имеют право — Бог, Дом, Круг. Все, кроме меня самой.       Она подняла на Аэлирона взгляд — прямой, болезненно ясный.       — Мне предстоит идти дальше. Одной. И я не знаю, где брать силы, если вас рядом нет.       Аэлирон опустился перед ней на колени, словно тень рухнула с плеч. Её руки прижал к лбу. Голос звучал как на исповеди:              — Ты говоришь, что сосуд… И в этом твоя истина. Но сосуд не пуст. Мы принимаем решения и несём последствия. Но ты — та, через кого говорит Бог. Мы теряем себя — и ты возвращаешь нас.       Эирель подошёл ближе, обнял её за плечи — неловко, отчаянно. Его лоб коснулся её виска.       — Не говори, что ты слаба, — прошептал он. — Не говори так.       Слёзы блеснули на ресницах Эрелин. И на короткий миг — всего один — в библиотеке не было ни рода, ни Круга, ни богов. Только трое, сплетённые в один узел, где билось общее сердце.       Эрелин, глотая слёзы, видела перед собой опущенные плечи брата — почти бога, таким он представлялся ей в детстве. И чем дальше заходил Таэлирон, тем меньше на бога походил Аэлирон. Она чувствовала у виска дрожащее дыхание Эиреля — так же он дрожал от досады, когда был мальчишкой. Теперь они оба были не защитниками, а ищущими опоры.       Эрелин выровняла дыхание, нежно отстранив Аэлирона, чтобы тот поднял взгляд к ней.       — Я постараюсь, — сказала она, стирая слёзы с щёк. — Я видела, как они уходят. Пусть заходят ко мне, прежде чем покинуть дом. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы на них осталось меньше следов. Тебе не нужно нести это одному.              Его взгляд был усталый, ясный, с тем редким уважением, которое он почти никогда не позволял себе показать. Он сжал её руки крепче, не споря, не возражая, и выдохнул глухо, словно молитву:       — Если так будет легче тебе — я не стану возражать. Но это должно остаться между нами. Пусть считают, что я всё ещё держу это в руках. А ты… — его голос стал ниже, — сбереги в них то, что ещё можно сохранить.       Эирель отстранился, глядя на сестру с удивлением и почти благоговением. Ему показалось, что она стала выше — хотя всё так же сидела в кресле, пахнущая свечами и травами.       — Ты… — Он неловко улыбнулся. — Ты сильнее нас обоих. Даже если сама в это не веришь.       Эрелин молча кивнула, и страх перестал быть цепью, складываясь в узор.