Глава 23. Тишина

К полуночи в крепость прибыла небольшая группа из первого северного каструма: старшая этарин Идрэ в сопровождении троих кал’вер. Они уже знали обо всём, что произошло. Ещё в первом каструме они получили весть от гонца, которого Эирель и Урсаэль считали погибшим. А уже по дороге сюда встретили второго посланника, отправленного после допроса. Потому прибывшие не задавали лишних вопросов и сразу молча приняли на себя ту работу, которую ещё можно было успеть сделать. Эирель остался в стороне и впервые за долгий день чувствовал себя бесполезным. Всё, что зависело от него, уже было сделано. Теперь приходилось только ждать рассвета. Для остальных же ночь только начиналась. Как ни настаивал он сам, как ни поддерживали его Каэр и Нимару, убедить сестру отдохнуть не удалось никому. Пока Идрэ обходила раненых, Эрелин распоряжалась запасами трав и настоями. Всё так же полулёжа среди подушек, она спокойно просматривала списки сухоцветов, будто находилась не в осаждённом каструме, а в храмовой библиотеке. Терпеливо объясняла пожилому лекарю, в каком порядке и какие готовить отвары. Старый целитель хмурился и сжимал губы, однако спорить не стал. В его движениях читалось явное раздражение — не столько на распоряжения, сколько на то, что их отдаёт юная эльфийка, да ещё и не встав с подушек. И всё же он молча выполнял требуемое. Лишь последнее распоряжение заставило Эиреля удивлённо поднять голову. Эрелин попросила принести обычные приправы и те сухари, которые должны были раздать воинам во время молитвы перед боем. Она ничего не объяснила, только попросила сделать это в первую очередь. Перед тем как оставить сестру и брата, Урсаэль напомнил: Эирель не должен покидать шатёр. Рядом с Эрелин останутся только он, Каэр и Нимару. Все остальные, включая других троих саэронов, встретят врага у восточной теснины. Именно тогда ожидание стало почти невыносимым. Пока вокруг шли приготовления, звучали команды, тревога ещё растворялась в суете. Но чем тише становилось во дворе крепости, тем тяжелее становилось ожидание. После службы, проведённой перед боем, наследники остались в шатре вдвоём. Эрелин лежала с закрытыми глазами. Но Эирель видел — дыхание сестры хоть и было ровным, однако недостаточно глубоким для сна. Время словно перестало двигаться. И ему показалось, что она нарочно закрыла глаза, позволяя ему просто смотреть, не отводя взгляда, опираться на её спокойное дыхание, пока он продолжал крутить в руках точильный камень, давно уже не нужный. Сильф и Саксар лежали у его ног, безупречные и готовые к бою. Каэр и Нимару покинули шатёр ещё до окончания последних приготовлений. Они заняли свои места у входа с тем тяжёлым смирением, которое приходит лишь тогда, когда ничего нельзя изменить. Напряжение Каэра выдавали играющие желваки. А Нимару раз за разом поправлял ремни на поясе, хотя вся амуниция была застёгнута идеально. Засыпать было нельзя. В любой момент могла возникнуть необходимость действовать. Но сил уже не было, и Эирель сидел на стуле, опёршись локтями о колени, держа тяжёлую голову. Всё так же иногда он посматривал на сестру, чья грудь мерно поднималась и опускалась, и, следуя этому затягивающему ритму, его собственное дыхание замедлялось и начинало убаюкивать. Тогда он резко вставал, проходил несколько кругов вдоль мягких стен шатра, пока сон не отступал. Эрелин всё отдыхала. Когда предрассветную тишину наконец разрезали крики и звон стали, Эирель не выдержал. Он выскочил из шатра, лишь краем зрения успев заметить, как сестра открыла глаза, обратившись в слух. Самому же юному эльфу уже невыносимо хотелось хоть какого-нибудь действия. Каэр и Нимару, крепко стиснув эфесы мечей, всматривались в проступавший сквозь серый предрассветный мрак силуэт южных ворот. Створки были лишь слегка приоткрыты и подпёрты тяжёлыми брёвнами. Рассвет не спешил. Солнце медлило, прячась за холодным предрассветным туманом. Лязг металла то усиливался, то почти затихал, и издалека потянуло запахом дыма — трое эльфов переглянулись, — значит, ловушку уже запалили. Нападавшие зашли достаточно далеко. Эирель хорошо помнил замысел Урсаэля: заранее перекрыть все тропы и обрушить на узкое место десятки заранее подпиленных сосен. Теперь большая часть врагов оказалась в том самом пространстве, откуда пути назад уже не было. Им оставалось только сгореть. Кал’вер Дома Танвидаль не собирались оставлять никого в живых. Отчаянные вопли разнеслись над лесом. Красные росчерки солнечных лучей озарили стены каструма, когда через южные ворота прошёл Риэрт. Эирелю казалось, что тот уже не чувствует собственного тела, левая рука безвольно свисает и с пальцев капает кровь. Но его шаг оставался выучено спокойным и ровным. Эирель всматривался в него, а краем глаза всё равно следил, как двое саэронов сестры едва сдерживают себя, оставаясь на месте. Ждут. И не смеют покидать пост. Дойдя почти до середины пустого двора, Риэрт остановился. — Отбили, — выдохнул он. Одно слово эхом прокатилось между каменных стен. Затем колени воина подогнулись, и он тяжело осел на землю. Откуда-то сбоку уже бежала Идрэ. Каэр шумно выдохнул, наконец отпустил эфес меча и поспешил к товарищу. Нимару заметно расслабил плечи. А Эирелю оставалось только вернуться в шатёр и принести Эрелин долгожданную весть. Трудные день и ночь наконец закончились. Дальше время словно потеряло очертания. Две недели слились в одно долгое ожидание: рана Эрелин медленно затягивалась, из первого каструма приходили известия о том, что наступление Дома Фринлаэр удалось отбить, прибывали распоряжения Арфилина, кал’вер перераспределяли силы, а наследники ожидали отряд сопровождения. И всё это проходило будто мимо Эиреля. Делать ему было нечего. Луэрис всё чаще пропадал у Урсаэля, Каэр и Нимару не показывали скуки, остальные просто ждали. И когда у южных ворот показался отряд кал’вер, который обещал дядя, все выдохнули — можно было возвращаться домой. Дальше четырнадцать дней утомительно медленного пути вымотали и Эиреля, и Эрелин. Когда они с саэронами наконец оказались в родовом поместье, была глубокая ночь. Но первым делом юный наследник отправился не отдыхать. Его беспокоили несколько моментов, касающихся сестры. Он считал, что подавать их отцу нужно крайне осторожно, и предпочёл сначала посоветоваться с Аэлироном. В покоях брата было пусто. Лишь в комнатах охраны Эирель нашёл Эйрхана — старшего саэрона брата, — и немедленно отправил его найти господина. Так, чтобы о встрече не узнали ни Вальтарион, ни Таэлирон. Эирель вернулся в спальню брата. Слуги спешно растопили камин и принесли холодного мяса и сыра. Когда появился Аэлирон, младший немало удивился его виду. Волосы свободно распущены, наспех застегнутая лёгкая рубашка, брюки без пояса и не зашнурованные сапоги, лишь длинный плотный плащ укрывал от ночной прохлады. Он редко видел брата таким расслабленным. — Итак, рассказывай. Из-за чего такая спешка, что мне даже одеться как следует не дали? Аэлирон опустился в кресло напротив, ближе к камину. Эйрхан остался у двери. Эирель лишь слегка повернул к саэрону голову, одной бровью давая понять неуместность присутствия того. Аэлирон лишь коротко кивнул в подтверждение. И Эйрхан молча вышел. Несколько мгновений братья сидели в тишине. Огонь тихо потрескивал в камине. — Мы так привыкли, что сестра всегда под присмотром, лишь изредка покидает пределы поместья. А в каструме… она меня сильно удивила, — Эирель намеренно не спешил. — И не выученной выдержкой или святостью. А тем, как народ готов за неё идти и умирать. Эирель сделал паузу, ожидая хоть какой-то реакции, но Аэлирон не шелохнулся. — Мы десятилетия живём в уверенности, что род силён, что Дом не дрогнет. Я думал — потому что мы сильны, а похоже — от её веры. Ты такое за собой замечал? За подчинёнными? Там, в каструме, я это увидел по-другому. Без отца, без тебя, без Таэлирона. Она даже не старалась, касаясь сердец кал’вер. И они шли за ней. Считали её ранение своей виной. Были готовы кровью искупить. Брови Аэлирона лишь слегка сдвинулись. Он привычно опёрся на подлокотник и потирал то переносицу, то подбородок. — Но она одна из старших этарин, и однажды возьмёт роль высшей этарин рода. Воодушевлять — её прямая обязанность, — с сомнением произнёс старший. — Нет, брат, — протянул Эирель, и уголок губ дрогнул. — Нет. Я видел, как она касалась струн магии сердца. Слишком легко. Десятки воинов. Всё крыло следило за каждым её движением. А ей словно это ничего не стоило. После этого она вела ритуал так, будто только что вернулась с прогулки. Вымотанные ядом войны встали и сбились ближе, только чтобы слышать её. И одна капля её крови… заставила вспыхнуть магию так, что целое крыло утонуло в ярости. Отрава, её присутствие и кровь. Сто пятьдесят воинов потеряли рассудок. Давно ли ты о таком слышал? И если бы не ранение — я уверен, она бы даже не устала. Эирель рассказывал спокойно, подробно и без прикрас. В этот раз он не играл словами и не пытался произвести впечатление. А Аэлирон не перебивал. Только медленно, почти лениво разбирал пальцами длинные волосы на пряди и в конце собрал их на затылке, уже не надеясь отдохнуть. — Кто прочитал молитву перед боем? — Аэль, молитву проводила Идрэ. Но тот паёк, что раздают во время этого, заранее был принесён в наш шатёр. Всё, что Эрелин сделала, это высыпала приправы в мешок с сухарями, и попросила меня несколько раз встряхнуть его, чтобы перемешать. Больше ничего! Никакой магии, никакого благословения, только то, что было в мешке, так это и было роздано. Когда я вынес к толпе угощение, на меня смотрели, как будто я несу истину. Когда они брали из мешка сухарик, их плечи расправлялись, в глазах разгорались уверенность и упорство. Но Эрелин, на самом деле, не сделала ничего. — Сделала, и ты это понимаешь, — на лице Аэлирона мелькнула лёгкая саркастичная улыбка. Он взглянул в лицо младшего. — Продолжай, что ещё? — Она… Эирель замер, подбирая слова. — Я не понимаю, как она выдерживала врачевание. Рана обычная… от неё нет той силы, что идёт в ритуале. Как она оставалась в сознании? Эирель замолчал, грудь сдавило. Он сжал челюсти. Вдохнул и выдохнул: — Я сомневаюсь в своём сердце. Аэлирон вскользь посмотрел на него и отвернулся к огню в камине. Потер переносицу, лёгкость окончательно испарилась, и плечи привычно застыли в напряжении. Какое-то время они сидели в тишине. — При отце и Таэлироне об этом лучше не говорить, — сказал он наконец тихо. — И о том, насколько легко ей даётся магия сердца, тоже. Пусть она сама им расскажет. Когда будет готова. Эирель не стал возражать. Он только смотрел на брата, который снова замолчал. Аэлирон медленно сжал пальцами подлокотник, желваки едва заметно дрогнули. На короткий миг он перестал замечать комнату вокруг, тёплый запах камина сменился холодом камня большого зала, где две недели назад ждал прибытия пленных из третьего северного каструма. Гонцы прибыли двумя неделями ранее, и основную часть событий Аэлирон уже знал. Следом доставили предателей. И именно этот день оставил след в памяти глубже любого клейма Таэлирона. В большом зале он стоял один, ожидая прибывших с северной границы. Холод камня под ногами и тишина вокруг были привычными и правильными. Он собирался выслушать доклад, выстраивая в уме приговор тем, кто предал Дом. Аэлирон ещё не знал, что через несколько мгновений судить будет сам себя. Троих пленных — связанных, грязных, измученных дорогой, — буквально швырнули к его ногам. Аэлирон не двинулся. Руки привычно сцеплены за спиной, не позволяя ни одному лишнему движению выдать мысль раньше времени. И всё же пальцы дрогнули, сжались, затем медленно распустились и переплелись по-новому. Он узнал его сразу — Илис, один из пятерых, кого он когда-то решил пощадить. И в этот момент с тяжёлым вздохом распахнулась парадная дверь. Таэлирон вошёл в зал широким шагом, словно тяжёлая туча без единого лишнего звука. Его взгляд скользнул по пленным и остановился на одном лице. Холод начал расходиться от будущего артона волнами, пробирая до костей неверных, заполняя воздух в зале звоном магии. Таэлирон остановился. Затем посмотрел на брата. Не прозвучало ни слова. Их взгляды скрестились — без упрёка, без демонстративного осуждения. Вошедший лишь молча зафиксировал крах. Слова только разрушили бы эту чистую тишину, в которой первый уже занёс над собственной шеей меч палача. Аэлирон выдерживал этот взгляд столько, сколько мог. Дыхание оставалось ровным, лицо — спокойным. Но где-то в глубине его существа всё же произошло едва заметное движение, словно по венам растёкся горький яд, который не удалось скрыть. Таэлирон чуть поднял бровь. Вопрос был беззвучным. Это твоя милость? Аэлирон не ответил — лишь первым отвёл взгляд. Впервые за многие годы. И не потому, что уступил брату. Не потому, что признал его власть. А потому, что не мог не признать правду. Таэлирон увидел это, и не стал окончательно втаптывать брата, только коротко, почти незаметно кивнул. Когда Аэлирон снова поднял голову, холодный и собранный взгляд вернулся. — Пленных — вниз. Не трогать, — произнёс он ровным голосом. — Мы допросим сами. Таэлирон едва заметно усмехнулся краем губ. Теперь правильно. — Больше я так не ошибусь, — тихо сказал первый. Пленный поднял взгляд лишь на мгновение. И понял: самым опасным в этом зале был не тот, кто смотрел всегда с холодной яростью, а тот, кто только что признал собственную ошибку. Теперь, сидя напротив Эиреля, Аэлирон уже мог говорить об этом спокойнее. — Пленных не казнили. Их оставили тебе. Он сделал короткую паузу. — Так решил Таэлирон. Отец согласился. И я… тоже. Это способ подчеркнуть твой вклад в каструме. Аэлирон посмотрел на младшего брата. — Теперь важно другое, Эирель. Что ты сделаешь, когда власть над чужой жизнью впервые окажется в твоих руках? Эирель давно решил, как поступит, если предатели окажутся в его власти. Он лишь попросил Таэлирона и Аэлирона присутствовать. Он вошёл в темницу первым. Достав из ножен тяжёлый охотничий кинжал с широким лезвием — тот, каким добивают зверя, — присел на корточки перед пленными. Магией воли заставил их поднять взгляды. Ответы на все важные вопросы он уже знал, и их мотивы его не интересовали — слишком мелочные для эльфов. На одно короткое мгновение Эирель позволил себе представить, как вонзает клинок в горло предателя, мстя за Дом Танвидаль, за сестру, за погибших воинов. Он лелеял в себе это право долго и ни капельки не сомневался в нём. Но рука едва заметно дрогнула, и пальцы лишь сильнее сжали потёртую рукоять, словно пытаясь вернуть себе ту решимость, с которой он сюда пришёл. Эирель медленно выпрямился, заставляя себя выглядеть так, как требует статус младшего наследника и присутствие братьев. — Я не палач и не желаю марать руки о них, — произнёс он, намеренно придавая голосу лёгкую небрежность. — Узел на шее длинного Эрелин завязала для тебя. Не стану лишать тебя этого. Таэлирон без слов принял клинок. Не торопясь подошёл к пленным и взял Илиса за волосы — у яремной впадины всё ещё тускло блестел узел Эрелин. Запрокинул тому голову и провёл лезвием по открывшейся шее нарочито медленно. Пленный успел дважды коротко вдохнуть, прежде чем хрип захлебнулся в гортани. Тело обмякло… но эльф сохранил сознание. Узел крепко держал душу внутри умирающей оболочки. Оставшиеся двое отвернулись от товарища, но один издал тонкий, похожий на скулёж, звук. И Таэлирон предпочёл того, кто не проронил ни звука. Повернулся и, не наклоняясь, одним точным движением вскрыл ему горло. Тот рухнул на бок, давясь кровью, ноги ещё коротко дёрнулись по камню. Третий только успел втянуть воздух, когда лезвие вошло ему под подбородок и с хрустом погрузилось почти до половины. Он осел тихо. Тело ещё несколько раз содрогнулось на полу и затихло. Кровь стекала на камень гладкими ручейками, и Эирель замечал, как она собирается в трещинах пола. В груди всё сжималось и холодело одновременно, а взгляд продолжал следить за каждым действием брата. Таэлирон чуть наклонил голову — едва заметное движение, как жест создателя, удовлетворённого видом воплощённого замысла. Затем вернулся к первому. Тот всё ещё хрипел, лицо посерело, кровь продолжала заливать грудь, а взгляд метался между тремя братьями. Будущий артон коснулся его подбородка, заставляя поднять голову. — Хватит, — сказал Аэлирон ровно. — Он своё отдал. Развяжи. И только тогда Таэлирон коснулся узла одним движением. Магия оборвалась. Смерть пришла мгновенно. Эирель запоминал, как работает магия сестры и как ею распоряжается будущий артон. И ни удовлетворения, ни сожаления к пленным он в этот момент не испытывал. Таэлирон вытер клинок об одежду мёртвых, поднялся, и трое братьев молча вышли из камеры.