Часть 1

      Лето. Солнечный день заливал густой лес золотистым светом, в котором пылились мошки. Воздух был густым. Тишину, звенящую от стрекот кузнечиков, разрывали возгласы пятерых мальчишек. — Ну, вы чего там застряли? Давайте быстрее! А то и ночь наступит, пока мы доберёмся!       Голос принадлежал самому главному, белобрысому Данилу. Высокий для своих одиннадцати лет, он был старше остальных. Его светлые, барашковые кудри и ярко-зеленые глаза делали его симпатичным, одежда была вся чёрная, будто бы противоположность ему. — Я понимаю, вы хотите поскорее увидеть, как он летит... — прозвучал в ответ уставший голос. — Но мне немного тяжело...       Это был Тимур. Черноволосый, коротко стриженый, он был среднего роста, но все же немного выше двоих ребят в их компании. Лето оставило на его коже легкий след загара, а под левым глазом темнела маленькая, почти как мушка, родинка. Его темно-карие глаза и миловидные, еще по-детски мягкие черты выдавали в нем девятилетнего мальчика.       Данил на секунду смутился, отвел взгляд и, буркнув «прости», зашагал дальше, не оборачиваясь. — Тим, прости, — голос Рахима прозвучал искренне, пока они шли. Он нервно провел рукой по своей щетке волос. — Типа, ты так клево про этот самолет рассказывал, как вы с отцом его делали... Я уже реально хочу посмотреть, как он в воздухе будет летать!       Рахим был выше Тимура, но чуть ниже Данила. Парнишка азиатской внешности: смуглая кожа, характерный разрез темно-карих глаз выдавал в нем гены из Казахстана. Его крепкое, подкачанное для десяти лет тело уверенно заполняло красную майку-безрукавку и черные шорты. Он бережно, но настойчиво протянул руки к самодельному самолету, пытаясь взять его у Тимура. — Давай я! Будет быстрее.       Но прежде чем Тимур успел ответить, из чащи слева донесся пронзительный, шепелявый от возбуждения крик: — ПАЦАНЫ, Я ЖЕ ГОВОРИЛ, ЧТО НАЙДУ!       Это был Никита. Блондинистый, коротко стриженый, он был младшим и самым мелким в компании, всего шесть лет от роду. Худенький, с огромными, как блюдца, голубыми глазами, он был одет с недетской аккуратностью: в черную футболку и длинные штаны, несмотря на летний зной. Это была неустанная забота родителей, вечно беспокоившихся, что самый младший испачкается, поцарапается или простудится. Никита лихорадочно махал руками, подпрыгивая на месте у края небольшой поляны.       Как же он оказался с ними? Все было просто: рядом, уже стоял его старший брат, Паша.       Девятилетний Паша был полной противоположностью брату: плотного телосложения, с более длинными, волосами того же блонда и такими же, но куда более спокойными голубыми глазами. Его синяя футболка, аккуратные бриджи и сандалии с носками довершали образ основательного и неспешного мальчика. — Успокойся, Никит, — устало проговорил Паша, — не ори ты так. Что ты там вообще нашел?       Никита, сияя от гордости, с силой раздвинул в стороны колючие ветки куста. —Во-о-от! — протянул он торжествующе.       И правда, за зеленой стеной открывалась идеальная поляна. Небольшая, почти ровная, будто специально выстриженная невидимым садовником. Ни деревьев, ни кустов, трава, испещренная солнечными зайчиками. Мечта для любого пилота, даже если этот пилот с самодельным самолетиком. — Ну как, Тим? — выдохнул Никита, с надеждой глядя на старшего товарища. Его голубые глаза широко распахнуты в ожидании одобрения.       Тимур замер на секунду, оценивая взглядом открывшееся пространство. И тогда его собственные, темно-карие глаза, в которых до этого читалась лишь усталость, вдруг загорелись настоящим, живым огнем. Уголки губ дрогнули в зарождающейся улыбке. — Да это... Точно то, что нужно! — сказал он, и в его голосе снова зазвучала энергия.       И, забыв про усталость, все пятеро мальчишек, словно стайка воробьев, ринулись на поляну, оставив темный и душный лес позади.       Мальчишки быстро определили идеальную точку для старта: на небольшом пригорке в центре поляны. И вот настал тот самый момент. Тимур бережно держал в руках свое творение и ставил на землю. «Катюша» — так он назвал свой самолет, была не просто поделкой. Это была аккуратно склеенная модель из легкой-легкой бальзы, обтянутая прочной шелковистой тканью. Фюзеляж он вместе с отцом выстругивал вечерами во дворе, а узкие крылья оклеивал старой географической картой, чтобы придать им жесткость. Под фюзеляжем была привязана длинная прочная нитка, как у воздушного змея, чтобы не улетел окончательно. Сам самолет был немаленьким, размах его крыльев был чуть ли не с рост самого мелкого Никиты.       Он замер, подняв голову, щекой ощущая дуновение воздуха. И вот он почувствовал его, ровный поток ветра, набегающий на поляну. Сердце его учащенно забилось. «Ну, Катюша, не подведи!» — пронеслось в голове.       И он рванулся с места. Ноги сами понесли его против ветра. Он бежал, изо всех сил вытянув руку, и чувствовал, как «Катюша» оживает, она трепетала, сопротивлялась, тянулась вверх.       Пока Тимур заставлял «Катюшу» взлететь, Рахим вдруг кое-что вспомнил и, приобнимая Данила за плечи, ответил: — Кстати... — начал он, понизив голос. — Говорил мне вчера старший брат, типа нашел заброшку на краю поселка, дом двухэтажный. Говорит, туда еще с прошлой пятилетки никто не заселялся. Короче, полная... Эта.. Магия. Пошлите завтра проверим?       Данил скривился, смотря на Рахима. — Ты совсем охренел? — беззлобно выдохнул он. — Нет уж, спасибо. Тащить вас потом из этой жопы, мне оно не надо.       И вот «Катюша», оторвавшись от земли, пошла вверх, натягивая нитку, будто живая.       Никита увидев это, так раззадорился, что в припрыжку случайно треснул Рахима по плечу срывая его с собеседования. Тот только фыркнул и легонько отпихнул его в ответ. — Полете-е-ла! — хором закричали мальчишки, подпрыгивая от восторга.       В этот момент «Катюша», сделав плавную петлю, пошла на снижение, к восторженным крикам мальчишек — Тимур, дай теперь мне подержать! — первым выкрикнул Рахим. — Нет, мне! Я первый! — перебил его Данил.

***

      Мальчишки наслаждались игрой, полной беззаботного смеха и возни. Самолёт, послушный руке то Рахима, то Паши, продолжал свои величавые круги над поляной, то взмывая вверх, то грациозно планируя вниз.       Тимур, наконец, с чувством выполненного долга повалился на траву рядом с Данилом, ощущая, как тепло земли проникает в спину. Он смотрел, как Никита, взяв управление на себя, теперь запускал самолет, а его старший брат, Паша, наблюдал за ним. Никита был настолько маленьким и худеньким, что, подпрыгивая, отрывался от земли, и хорошо, что Паша одной рукой придерживал его за плечо, не давая улететь вслед за самолетом. — Теперь хоть знаю, что в сочинении в школе писать, — раздался рядом голос Данила. Он говорил с явным облегчением и с легким, но знакомым всем упреком. — «Как я провел лето». И только попробуйте просить списать! — предупредил он, бросив взгляд на Тимура.       Тимур ухмыльнулся, не отрывая взгляда от братьев. В этот момент все было идеально: теплое солнце, шелест травы, смех друзей и его «Катюша» в небе.       Но безмятежность длилась недолго. Солнце померкло за набежавшей тучей, и ветер резко загудел в ушах, становясь порывистым и злым. Трава тревожно зашелестела, и «Катюша» на нитке дернулась, как дикая птица, почуявшая клетку.       Тимур, сердце которого сжалось от дурного предчувствия, поднялся на ноги и крикнул Паше с Никитой: — Опускайте самолёт! Быстрее!       Паша кивнул и протянул руку к катушке, но было поздно. Резкий ветер, сорвавшийся с края леса, ударил по самолету. Деревянная катушка, которую Никита до этого так старательно держал двумя руками, вывернулась из его пальцев с такой силой, что мальчик ахнул от неожиданности и боли. Он инстинктивно вцепился в ускользающую нить, уже не чтобы управлять, а просто чтобы удержать, не дать улететь. — Никит, отпусти! — сказал Паша, но было поздно.       Прочная нить, натянутая ветром в тугую, звенящую струну, с диким свистом прорезала воздух. Она прошлась лезвием по его сжатым ладоням. Сначала Никита не понял, что случилось, лишь почувствовал резкий жгучий холод, а потом волну боли. Он разжал пальцы, и взгляду всех предстали две алые полосы, будто проведëнные красной краской, из которых тут же хлынула алая кровь, заливая ему руки.       «Катюша», сорвавшись с последней точки опоры, рванула в сторону леса и скрылась в зеленой чаше. Все застыли на секунду, пораженные, а Никита, наконец осознав и потерю, и боль, залился не плачем, а каким-то визгливым, захлебывающимся воем. Он тряс окровавленными ладонями перед собой, не зная, куда их деть, не в силах вынести это двойное жжение, кожи и обиды.       Паша пытался его утешить, а Тимур стоял в растерянности, разрываясь между другом и своим самолётом. Может, самолет упал недалеко? Его еще можно найти... В этот момент тяжелая рука легла ему на плечо. — Тим, не стой как вкопанный. Пошли, отыщем твой самолёт, — решительно сказал Рахим, сжимая его плечо. — Пока он совсем не улетел.

***

      Рахим и Тимур нырнули в лес, где уже пахло сыростью и грозой. Их взгляды скользили по каждому уголку, вершине, вглядывались в кусты, выискивая знакомый силуэт. — О, нашёл! — внезапно крикнул Рахим, указывая на старое дерево.       «Катюша», словно раненая птица, зацепилась за сук высоко над землей. Тимур, не раздумывая, подпрыгнул, ухватился за нижние ветки и попытался вскарабкаться, но почти сразу сорвался, шлепнувшись на мягкий мох.       Рахим лишь усмехнулся, покачал головой и, ловко оттолкнувшись, вскарабкался на дерево с обезьяньей грацией. Забравшись на толстую ветку, он дотянулся до самолета и сбросил его вниз, в бережно подставленные руки Тимура. — Говорю же, спортом нужно заниматься, а ты дома всег…       Ослепительная молния, разорвав небо прямо над головой, перебила его слова. Громовой удар последовал мгновенно, заставляя содрогнуться землю. Сердца у обоих мальчишек ушли в пятки. — Давай спускайся, ливень будет! — крикнул Тимур, поднимая испуганное лицо к потемневшему небу.       Пока Рахим спускался, цепляясь за шершавую кору, Тимур замер, разглядывая свою «Катюшу». И сердце его упало снова. Левый бок был смят, а одно крыло, то самое, что он так тщательно подгонял с отцом, теперь держалось на лоскуте шелковой ткани. По фюзеляжу зияла трещина, будто черная молния. Еще несколько минут назад она парила в небе, а теперь это был просто кусок поломанного дерева и бумаги.       Он смотрел на это крушение в состоянии оцепенения, не в силах принять потерю. Только они с отцом доделали ее... — Ну че ты уставился? Сам говорил тип, ливень начнется, а ты стоишь как вкопанный!       Голос Рахима вырвал его из ступора. Товарищ уже стоял рядом. Он ловко подобрал с земли отпавшее крыло и сам корпус с трещиной, вжав их себе в грудь. — Побежали, я помню дорогу! — крикнул Рахим, и уже через мгновение его фигура растворялась в набирающем силу сумраке.       Тимур, с пустыми руками и сжатым сердцем, бросился за ним.

***

      Уже в поле, далеко от леса, стояла старая остановка с проржавевшей крышей. Именно под ней ребята и укрылись от разбушевавшейся стихии. Все сидели тихо, прислушиваясь к оглушительному барабанному бою ливня по металлу, вглядываясь в мутную пелену дождя в надежде увидеть фары автобуса.       Тимур смотрел на безнадежно сломанную «Катюшу», лежавшую у него на коленях, и тихо, чтобы никто не услышал, вздыхал. — Эй… Тим, — прошептал Никита, сидевший рядом. Больше он ничего не сказал, лишь протянул маленькую, бережно собранную по дороге корзинку с земляникой.       Тимур слабо улыбнулся и принял угощение. — Ты как? Как твои руки? — тихо спросил он. — Ой, да всё хорошо! Мне Данил сразу свою футболку отдал! — радостно вставил Никита, показывая ладони, туго перевязанные полосками чёрной хлопковой ткани.       А сам Данил сидел рядом, в своей теперь уже изорванной футболке, больше похожей на короткий топ, и молча смотрел на дождь. Он думал только об одном: родители его убьют.       Через некоторое время вдалеке послышался нарастающий гул. Никита, забыв про упрёки Паши, высунулся из-под козырька, и его лицо озарилось. — Автобус! Едет! — закричал он, не обращая внимания на косые струи дождя.       Старый, видавший виды «ПАЗ», с фарами, пробивающими мутную пелену ливня, медленно подкатил к остановке. Двери со скрипом раскрылись, и в проёме показалось знакомое лицо. — Дядя Вася, здравствуйте! — хором, с облегчением крикнули ребята, сбиваясь в кучку у ступенек. — Привет... деда, — неловко, но почтительно проговорил Данил.       Дядя Вася был немолод, но самой узнаваемой его деталью оставались белые, шикарные усы. А прямо за его спиной в кабине, как почётный фон, висел небольшой, но яркий коврик с восточным узором. Он словно создавал для водителя особое, уютное пространство среди потёртых приборов и старого руля.       Он окинул промокшую компанию добрым, усталым взглядом. — Ну и чего вы тут, как грибочки, под дождём мокнете? Прогноз погоды, что ли, не смотрели? — покивал он. — Ладно, давайте садитесь, провезу бесплатно. Вижу, день у вас... богатый на события.       Дети, не заставляя себя ждать, мигом вскарабкались в салон. Автобус был совершенно пуст, только запах сырой одежды, мокрого асфальта и старого дерматина. Именно поэтому дядя Вася и мог позволить себе такое благородство, прокатить ребятню домой за просто так.       Автобус тронулся в путь. Пейзаж за окном был подёрнут пеленой дождя и казался унылым: бесконечные поля, где подсолнухи клонили мокрые головы, кукурузные ряды терялись в серой дымке, и всё вокруг тонуло в размытых, водянистых красках.       Никита, уткнувшись в стекло, через некоторое время капризно выдохнул: —Ну чего так мрачно-то? Ску-учно!       Его внезапный возглас заставил некоторых мальчишек вздрогнуть. А дядя Вася лишь тихонько усмехнулся, не отрывая взгляда от мокрой ленты дороги. — Никит, а ты знал, что я волшебником подрабатываю? — вдруг спросил он, и в его голосе сквозь усталость пробилась тёплая, заговорщицкая нота. — Хочешь, покажу фокус? — Да! — восторженно выпалил Никита, мгновенно забыв про скуку. — Тогда смотри в окно. Не отрывай глаз.       Никита тут же прилип к стеклу так стремительно, что даже слегка стукнулся о него лбом. Он затаил дыхание, его огромные голубые глаза впились в мокрое полотно мира за окном, жадно выискивая обещанное чудо.

И оно произошло.

      Автобус, выкатил на светлую сторону. Дождь словно отступил, оставшись позади тёмной, косой стеной. Солнце, ударило по асфальту. Поля, ещё секунду назад тонувшие в серости, вспыхнули зеленью. Для шестилетнего Никиты, забывшего про все законы природы, это и вправду было волшебством, мгновенное путешествие из хмурого царства в сияющее. — О-ГО! КАК КРУ-УТО! — взвизгнул он от восторга, подпрыгнув на сиденье.       Все мальчишки рассмеялись, глядя на его сияющее лицо. И даже Тимур, до этого не отрывавший печального взгляда от сломанной «Катюши» на коленях, невольно улыбнулся. Всего на миг, но эта детская радость сумела отвлечь его от грустных мыслей, подарив крохотную передышку.       Автобус, покинув трассу, вкатился в станицу. Проскрежетав по сухому асфальту его немногих улиц, он вскоре остановился у неприметного домика с высоким, зелёным забором. Дом так же прятали от чужих взглядов разлапистые, старые сливы.       Мальчишки один за другим высыпали из автобуса, громко благодаря дядю Васю. Данил лишь кивнул, он решил остаться с дедушкой. Над посёлком было сухо, но небо на западе стремительно темнело, наливаясь тяжёлым, низким свинцом. Будет дождь. И скоро.       Паша, Рахим и Никита помахали Тимуру на прощание и зашагали к своим домам. Тимур остался один у калитки. Он толкнул тяжёлую железную дверь, которая с тихим скрипом впустила его во двор.       Двор был невелик и привычен. Слева, за аккуратными грядками, был огород. Справа стоял сам дом, небольшой, каменный, с глубокими тенями под карнизом. Тимур медленно прошёлся по тропинке, свернул направо к крыльцу и, на мгновение задержавшись на ступеньке, тихо открыл входную дверь.       В доме пахло теплом, печеньем и тишиной. Тимур сделал шаг в прихожую и тихо, почти шёпотом, сказал: — Мам... я дома... — О! А я как раз приготовила печенье с шоколадом, твои любимые, — раздался из кухни ласковый, знакомый голос.       Это была мама Тимура — Марта. Худенькая, невысокая, с тёплыми карими глазами и русой прядью, выбившейся из растрёпанного пучка. Она была в простом домашнем сарафане и как раз вынимала из печи противень, от которого на всю кухню плыл сладкий, согревающий душу аромат.       Их прихожая была связана с кухней, разделяла помещения лишь небольшая ступенька. Тимур, сняв обувь ещё на крыльце, хотел было быстро пройти мимо, в свою комнату, но тихое, печальное шмыганье выдало его с головой. — Сынок? — Мама тут же обернулась от плиты. Увидев его заплаканное лицо и сломанную в руках «Катюшу», она ахнула.       Марта мигом подошла, опустилась перед ним на колени и нежно взяла его лицо в ладони, всматриваясь в глаза, будто проверяя насквозь. — Что случилось? — Катюша... сломалась... — выдохнул он, и голос снова дрогнул. — Ох, птенчик мой... — прошептала она, сглатывая комок в горле. — Неудачный полёт? — Удачный! — почти выкрикнул Тимур, отчаянно вскинув голову. Но тут же снова поник, и слёзы покатились по щекам, оставляя блестящие дорожки на запылённой коже. — Она летала... так красиво летала... Просто ветер сильный поднялся, унёс в лес, а там... а там она упала...       Мама Тимура нежно обняла сына. Тёплое, успокаивающее тепло разлилось по его телу, и он постепенно перестал всхлипывать, уткнувшись мокрым лицом в ткань её сарафана. — Ну, ну... Всё бывает. Бывают взлёты, бывают и падения, — тихо говорила она, покачиваясь с ним в такт. — Главное, не опускать руки.       Тимур тихо «угукнул» в её плечо. Они осторожно разняли объятия. Марта держала его за плечи, смотрела в его заплаканные глаза и мягко улыбнулась: — На выходных вместе с папой почините, хорошо? Ещё прочнее будет. — А папа до—       И в этот момент с громким скрипом распахнулась дверь с зала. Будто кто-то за ней подслушивал и ждал самого подходящего мгновения, чтобы ворваться. — Да, я дома! — прогремел грубоватый, но довольный голос, заглушая тишину кухни.       Это был отец Тимура — Арсений. Мужчина с уже седеющими тёмными волосами и серыми глазами, в которых светилась усталая усмешка. Его лицо покрывала короткая, колючая щетина, а у уголков глаз и рта залегли глубокие морщины, от смеха или от забот, было не разобрать. Он был на голову выше Марты, широкий в плечах, с крупными, привыкшими к работе руками, на которых отчётливо проступали жилы. — Ну что, не успел я домой вернуться, как у нашего лётчика уже ЧП? — отец шагнул на кухню, широко улыбаясь.       Тимур смотрел на него во все глаза. Долгие отцовские отлучки уже вошли в привычку, но от этого каждая встреча не становилась менее радостной. — Две недели выходных! — бодро объявил отец, проходя мимо и легко похлопывая сына по плечу. — Сегодня-завтра отдышусь, а потом займёмся твоей «Катюшей». — Его голос вдруг стал строже, но в глубине всё так же теплилась мягкость. — Но проверять будем тут, во дворе. Нечего по лесам шляться... Хотя... Что вас туда вообще понесло? — последняя фраза прозвучала уже как задумчивое бурчание, а не как упрёк.       Тимур от радости засиял так, что, казалось, глаза его сейчас выкатятся. — Эх, ладно. Короче, будешь помогать накрывать на стол. — перевёл отец разговор на практическое русло. — Сейчас! Только «Катюшу» в комнату отнесу! — выпалил Тимур и, ловко юркнув мимо отца, скрылся в глубине дома.       Марта, наблюдая, как сын исчезает в коридоре, тихо вздохнула. Она прижалась к мужу. — Господи, когда ты дома... Он сразу весь оживает. Будто и не было этого месяца разлуки.       Отец обнял её, притянул ближе и поцеловал в макушку. В его глазах, усталых от работы и дороги, была мягкая улыбка. — Знаю. Поэтому и буду эти две недели дышать им, как воздухом. Постараюсь всё наверстать. — Он помолчал, глядя в пустой коридор, где только что промелькнула фигурка сына. — У парня такой интерес, такое рвение... Из него может выйти что-то большое.       Марта слегка отстранилась и, сделав серьёзное лицо, легонько стукнула его по груди костяшками пальцев. — Не накаркай! Такие слова вслух не говорят. — Но в её глазах светилась та же самая гордость.       Сам дом был четырёхкомнатным. Сразу от прихожей открывалась большая, почти парадная гостиная: для приёма гостей и шумных застолий. Из неё, как лучи, расходились три другие комнаты. К левой стене, в углу, была дверь в спальню родителей. Прямо, к левому углу, вход в зал поменьше, где стоял телевизор и где семья собиралась по вечерам для отдыха, а не для торжеств. И чуть правее от этого зала находилась дверь в самое уютное место на свете — комнату Тимура.       Тимур, прижимая к груди сломанную «Катюшу», почти вбежал в свою комнату. Его взгляд автоматически скользнул по старой карте России на левой стене, там, где он мысленно прокладывал маршруты для своих самолётов. Не глядя, он протянул руку к столу под окном, разгрёб обрезки бальзы и чертежи, освобождая почётное место в самом центре.              Когда Тимур прибежал обратно в прихожую-кухню, он с рвением принялся помогать, раскладывал ложки, ставил тарелки: выполнял все те лёгкие, но важные поручения, что может доверить родитель ребёнку. За суетой он успел мельком увидеть, как отец, проходя мимо, нежно поцеловал маму в щёку. Мальчик тут же осудительно скривился и высунул язык, всем видом демонстрируя свое «фи».       Родители, поймав этот немой протест, переглянулись. Мгновение, и они, словно по сигналу, с двух сторон набросились на сына, осыпая его щёки громкими, смешливыми поцелуями. Тимур, фыркая и бурча, вырывался, скакал на месте, как ужаленный козлик, но силы были неравны. Война была мгновенно и счастливо проиграна, оставив всех в хорошем настроении.       Позже за столом царил покой, нарушаемый лишь звоном ложек. Пока Тимур уплетал суп, до него долетели обрывки взрослого разговора. — Снова людей поувольняли у нас, — спокойно, но устало начал отец. — Часов на всех не хватает. Предлагают переработки. Деньги платить будут, но... выходных, выходит, поменьше.       Марта, услышав это, отложила ложку и с тревогой посмотрела на мужа: — Ты и так домой только на недели приходишь, едва хватает, чтобы отойти, а тут ещё это... Может, мне пойти к вам? Хоть бухгалтершей на полставки? Справлюсь. — Нет, — твёрдо, но без грубости ответил отец, проводя рукой по лицу. — Договаривались же. Ты, с сыном. Учишь его, следишь, чтоб куда не надо не влез... Хотя с этим-то он у нас и сам в тихую справляется. — В его голосе мелькнула гордость, тут же сменившаяся заботой. — Да и хозяйство у нас немалое...       Разговор шёл дальше, переливаясь незнакомыми словами: «расписание», «сверхурочные», «бюджет». Для Тимура это были просто взрослые звуки, сливающиеся в неясный, тревожный гул. Но общий смысл, как тяжёлый камень, упал в детскую душу: родителям трудно. Им надо помогать.       Он отложил ложку, выпрямился на стуле и, набрав в грудь воздуха, громко и чётко объявил на всю кухню: — Я ТОЖЕ ПОЙДУ РАБОТАТЬ!       Тишина повисла мгновенно. Отец, отложив ложку, выдохнул и спокойно, но не допускающим возражений тоном ответил: — Нет, сынок. Ты ещё мал.       Тимур нахмурил брови и надул щёки, как сердитый хомяк. — Но я же сильный! Я могу помогать! Я могу работать! — в его голосе задрожали обида и отчаяние. — Ты несовершеннолетний, — мягко, но твёрдо объяснил отец. — По закону тебя никто не возьмёт. Поэтому, нет. Пока нет.       Тимур согнулся над тарелкой, тихо заворчал что-то невнятное и с видом глубоко оскорблённого достоинства принялся уплетать суп, словно мстя ему за все несправедливости мира.       Разговор, казалось, был исчерпан. Но отец, сделав паузу, как бы случайно добавил: — А, и да... Пока ты по лесам лазил, видел... Бел... Беллу? — Бетти! — Тимур встрепенулся, забыв про обиду, и его лицо озарила радостная улыбка. — Точно, Бетти. Вернулась, говорят, со спортивного лагеря.       Больше объяснений не потребовалось. Тимур тут же наклонился над тарелкой и начал есть с такой скоростью, будто это было соревнование. Каждая ложка супа, каждый кусок хлеба приближали его к заветной цели: поскорее закончить, выскочить из-за стола и умчаться на улицу. Что он и сделал.       Родители переглянулись и мягко улыбнулись, наблюдая, как сын исчезает за дверью. — Тим, там скоро ливень! — тихо, уже скорее в спину, крикнула мать. — Пускай закаляется, — хмыкнул отец, доливая себе чай. — Мальчишке ветер в голове полезней, чем душные стены.

***

      Несмотря на низкое, грозовое небо, Тимур вылетел из дома, на ходу захлопнув калитку. Он выбежал на просёлочную дорогу и рванул налево. Буквально в нескольких метрах стоял соседский дом, такой же каменный, но с яркой зелёной стальной калиткой. В отличие от их утопающего в зелени двора, здесь не было ни слив, ни яблонь, лишь аккуратный палисадник, но от этого он казался не пустым, а каким-то особенно опрятным и светлым.       У самой калитки, на расчищенном пятачке, играла девочка. Это была Бетти. Худенькая, в нежно-розовом платьице, которое уже было коротковато на выросшие за лето коленки. Её прямые, будто шёлковые, блондинистые волосы были аккуратно собраны в два хвостика, а огромные голубые глаза смотрели на мир с безмятежной серьёзностью. Она осторожно катила маленькую детскую колясочку, в которой восседала кукла, будто выгуливала собственную дочь, полностью погружённая в эту важную игру.       Тимур замер в двух шагах, внезапно охваченный смущением. Ему нравилось на неё смотреть, но подойти... Сделав глубокий, «боевой» вдох, он шагнул вперёд, намереваясь сделать это пафосно и храбро.       Но планам не суждено было сбыться. Бетти, заметив его, вдруг оставила коляску и, расплывшись в радостной улыбке, побежала к нему. Не говоря ни слова, она обняла его за шею, доверчиво прижавшись щекой к его щеке.       Тимур встал как вкопанный. По его лицу, ушам, шее разлилась волна густого, предательского румянца. Мозг отчаянно искал, как поступить «по-мужски». И через секунду он, отстранившись с напускной суровостью, буркнул: — Ф-фи! Ну ты чего? Я не девчонка, чтобы так обниматься!       Бетти только тихо захихикала, она прекрасно понимала, что он просто стесняется. Взяв его за руку спокойно и уверенно, как делают только самые близкие друзья, она потянула его за собой к забытой коляске.       Тимур, всё ещё немного красноухий, позволил себя увести. Чтобы разрядить обстановку (и перестать думать о том, какая у неё тёплая ладошка), он спросил: — Ну и как у тебя там, в лагере? — Весело было... — протянула Бетти, поправляя кукле платьице. — Но только благодаря Кире и Кириллу. — На сложных звуках она мило закартавила, отчего её речь стала ещё более детской. — А так... ничего интересного. Бабушка просто хотела, чтоб я от родителей отдохнула... ну... это она так, ляпнула...       Она произнесла последнюю фразу тише, с лёгкой, едва уловимой тенью на лице, будто повторяя не до конца понятные ей самой взрослые слова. Тимур только хмыкнул, покачиваясь с носков на пятки. — Значит, ничего особенного в этих лагерях, — с важным видом заключил он.       А Бетти молча взяла куклу из коляски и протянула её Тимуру. В её движении была не ребяческая шалость, а какая-то деловая, почти тревожная серьёзность. — Всё, — объявила она, поправляя несуществующий фартук. — Теперь ты будешь папой. А я, мамой.       Тимур почувствовал, как жар снова поднимается от шеи к самим мочкам ушей, которые загорелись, как лампочки. Он автоматически принял фарфоровую куклу, и тут же чуть не выронил её, ладони вспотели мгновенно.       Бетти, не замечая его паники, указала на калитку. — Папа пришёл с работы. Иди туда, зайди и говори громко.       Тимур поплёлся, чувствуя себя идиотом. Развернулся, вдохнул: — Я... дома. — Не так! — Бетти сложила руки на груди, её брови сузились. — Радостно! «Я до-о-ома!» И... — Она вдруг замолчала, её уверенность дрогнула. — И в щёчку. Чмокнуть. — Не буду я тебя чмокать! — Буркнул Тимур только сильнее краснея. — Так не делают! — Будешь! Все так делают! — Заявляла Бетти. — Я мультики смотрела и там мамы и папы так делали!       Сердце Тимура провалилось. Он сделал шаг, и быстрым, сухим тычком губ коснулся её щеки. Он отпрянул, как от огня бурча что-то под нос. — Ну вот, — выдавил он, глядя куда-то в сторону забора.       Бетти, казалось, осталась довольна. Она уже хозяйничала у «стола»-бревна. Тимур, как «папа», хвалил невидимый суп и пытался накормить куклу, неуклюже тыча ей в лицо воображаемой ложкой. — Ой, она плачет! — Бетти мгновенно оживилась. — Качай! Быстрее!       Тимур засуетился, начал трясти куклу в воздухе, бормоча под нос: — Не плачь, ну ты чего... Вот папа тебе... — он запнулся, мозг лихорадочно искал выход, — ...самолёт из фантиков сделаю.       Бетти перестала «мешать суп» и посмотрела на него. Не как режиссёр на актёра, а как человек, услышавший что-то неожиданно настоящее. Её голубые глаза стали огромными и тихими. — Правда? — тихо спросила она. И в этот миг что-то щёлкнуло.       Неловкость исчезла, осталась только эта странная, тёплая тишина между ними, в которой пахло малиной и обещанием бумажного самолётика. Тимур только кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       А потом на асфальт с тяжёлым шлепком упала первая капля дождя, и волшебство рассыпалось, как размокший сахар. Дети мигом разбежались по домам, на ходу крикнув друг другу: «До завтра!», «Пока!».       Тимур прибежал домой запыхавшийся, но счастливый, с лицом, разгорячённым и от бега, и от игры. Несмотря на спешку, он помнил железное мамино правило: с улицы, сразу в душ. Он помчался в ванную и через десять минут вынырнул оттуда уже в пижаме, пахнущий детским мылом и теплом.       Он прошёл в маленький зал, где в этот вечер собрались родители. Вернее, собралась мама, она лежала на диване под пледом, уставившись в экран нового телевизора. Отца сразу и не увидишь: из открытой двери спальни доносилось лишь тяжёлое, ровное посапывание. Папа выбился из сил и спал.       Тимур подошёл к дивану. Мама, не отрывая взгляда от экрана, молча ткнула пальцем в сторону стола. Там ждал его вечерний ритуал: тарелка с горячим бутербродом (колбаса и сыр на свежем, чуть подрумяненном хлебе) и кружка тёплого молока с мёдом. Она приготовила ему пока он принимал душ.       Тимур пристроился прямо на тёплом ковролине, облокотившись спиной на диван. Мари же тут же дотянулась до волос сына и мягко гладила его. А экране шёл «След» — криминальная история, которую он любил куда больше скучных детских сериалов с актёрами. Здесь были загадки и погони, взрослая жизнь, пульс которой он пока не понимал, но чувствовал.       И вот так, в тишине, нарушаемой только диалогами с экрана, ровным дыханием отца и тихим хрустом бутерброда, проходил их вечер.

***

      Тимур услышал, как ровное дыхание матери сменилось тихим, мирным сопением. Пора спать. Он аккуратно, стараясь не скрипеть половицами, поднялся, собрал кружку и тарелку, отнёс их на кухню, бережно поставив в раковину. Затем, крадучись, как индеец, прошёл в свою спальню.       Ложась в кровать и обнимая старого, потрёпанного мишку, он рассматривал настенный ковёр с причудливыми узорами над кроватью, перебирая в памяти события дня: восторг полёта, боль утраты, тёплое объятие матери, неловкую игру с Бетти... Но главной мыслью, гревшей его изнутри, была мысль о завтрашнем дне. Завтра, послезавтра... они с папой будут чинить «Катюшу». Всё наладится. С этим светлым чувством он погрузился в сон.

И очутился в другом мире.

      Мир был ярким и в то же время размытым, как акварель, в которую капнули слишком много воды. Зелёная, неестественно сочная трава. Яркий, но без бликов, свет. Голубое, бездонное, но плоское небо. И посреди этого, длинный-длинный белый забор, теряющийся в дымке в обе стороны. Тимур стоял в той же синей футболке и чёрных шортах, в которых бегал сегодня по лесу. Он сделал несколько неуверенных шагов по мягкой, бесшумной траве которая щекотала его оголённые ступни.       И тогда из ниоткуда, словно из самого воздуха, донёсся голос. Полный какого-то любопытства. — Тимур?.. Так тебя зовут?..       Тимур обернулся на звук. И прямо из пустоты, из сновидения, появились двое мужчин. Их лица были знакомы по книгам, но размыты. Они были в рабочих комбинезонах, выпачканных маслом и стружкой, а позади них, будто вырастая из самой травы этого странного мира, стоял самолёт. В его очертаниях безошибочно угадывалась его «Катюша», только большая, настоящая, и целая. — Братья Райт... — прошептал Тимур, и его сердце ёкнуло от восторга.       Он помчался к ним. — Вы... вы мой самолёт видели!? Это же... — Он запнулся, увидев на фюзеляже выгравированное имя. — Моя «Катюша»!       Тот, что был похож на Уилбура, широко улыбнулся, и его размытые черты на мгновение стали яснее. — Крепкая конструкция! — сказал он хрипловатым, но добрым голосом. — Шпангоуты, что надо. У тебя руки золотые, парень. — Карта на крыльях, интересно, — кивнул второй, подходя к самолёту и похлопывая по обшивке. — Лобовое сопротивление уменьшает и душу путешественника греет. Хочешь, покатаемся?       Тимур только кивнул, не в силах вымолвить слова. Один из братьев легко подсадил его в открытую кабину, сам устроился сзади, а второй в это время с проворством обезьяны вскарабкался на левое крыло и встал во весь рост. — Заводи! — скомандовал Уилбур с крыла, и Тимур потянул за рычаг.       Мотор чихнул, фыркнул клубами сладкого дымка, пахнущего яблоками и смолой, и с громким, радостным треском ожил. «Катюша» сама, без разбега, мягко оторвалась от невесомой травы и поплыла в воздухе.       Это был лучший полёт в его жизни. Ветер был ласковым, небо, бескрайним. И самое невероятное, братья Райт стояли на крыльях. — Эй, Орв, не зевай! Правее рули! — кричал Уилбур с левого крыла, хотя самолёт летел идеально ровно. — Да я рулю, ты сам наклоняешь! — парировал Орвилл с правого, и они препирались, а самолёт от этого лишь веселее вилял хвостом.       Тимур смеялся, крутя штурвал. Он осмелел настолько, что тоже выбрался из кабины. Ветер обнимал его, а ноги будто прилипли к фюзеляжу. Он встал рядом с Уилбуром, держась за его локоть, и смотрел, как под ними проплывают облака в виде огромных корабликов и сахарной ваты. — Видишь? — сказал Уилбур, обнимая мальчика за плечи. — Главное, не бояться, что упадёшь. Нужно бояться, что не захочешь снова взлететь.       Именно в этот момент лицо Орвилла, стоящего на правом крыле, на миг стало серьёзным, почти настороженным. Его взгляд, скользнул куда-то вдаль, за хвост самолёта, туда, где лазурная пустошь неба встречалась с легкой дымкой. Там, едва различимая, плыла какая-то смазанная, неестественная тень. Она не была похожа на птицу или облако её очертания дёргались и плавились, будто клякса на чистом листе сновидения.       Орвилл не сказал ни слова. Он лишь коротко, но очень выразительно посмотрел на брата и едва заметно кивнул в ту сторону. Уилбур, не меняя доброго выражения лица, которым он смотрел на Тимура, ответил таким же почти неуловимым движением брови: «Вижу». — Эх, кажется, мы слишком низко для первого раза, — негромко, как бы вскользь, заметил Уилбур. — Надо бы в тёплые облака, прогреться.       И прежде чем Тимур успел что-то спросить, оба брата, словно синхронно танцуя, чуть притопнули ногой по обшивке крыла. Негромкий, глухой звук, похожий на удар в огромный барабан, отдался по всему каркасу «Катюши».       Самолёт послушно, мягко и без малейшей тряски, клюнул носом вверх, набирая высоту с неестественной, плавностью. Через мгновение они вошли в толщу огромного пушистого облака. Белая, ватная тишина окружила их, скрыв от взора всё, что могло быть ниже.       Уилбур, не меняя доброго выражения лица, продолжал что-то рассказывать Тимуру о воздушных потоках, но его брат, Орвилл, уже не улыбался. Он отвернулся к краю крыла, и его рука с нервной быстротой провела по обшивке, будто проверяя её на прочность. Из кармана его комбинезона он вынул небольшой прибор, похожий на старую радиотрубку. — У нас проблема, — его хрипловатый голос, стал тихим и плоским, как у диспетчера. Он прижал трубку к уху, а его взгляд, впился в белую пелену за бортом, словно пытался разглядеть в ней очертания. — С нами Гость, категория «ребёнок». Только что увидели летающую Тень.       Из трубки донёсся голос, искажённый лёгким шипением, будто из далёкой эпохи радио: — Летающая? Такого не было. Немедленно эвакуируйте Гостя и отходите на точку сбора. — В том-то и дело, — сквозь зубы процедил Орвилл, и его пальцы сжали трубку так, что костяшки побелели. — Она не патрулирует. Она охотится. Целью может быть Гость или мы. Наблюдаю маневры, выслеживает. Заметка для архива: демонстрирует разумное поведение.       В трубке на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только шипением. Потом голос ответил, став ещё более металлически-чётким: — Принято. Объявляем протокол. На ваши координаты направлены Херувимы. Ваша задача, держать Гостя в стабильном сне до их прибытия. Если Гость проснётся, немедленный отход и эвакуация всех активов в радиусе.       Уилбур, слышавший только половину разговора, встретился с братом взглядом. Его глаза, всё ещё улыбающиеся для Тимура, были холодны и сосредоточены. Он едва заметно кивнул. Всё под контролем. Или, по крайней мере, они сделают всё, чтобы это было так. — Принято, — коротко бросил Орвилл и убрал трубку. Его лицо снова попыталось принять добродушное выражение, когда он обернулся к Тимуру, но напряжение в уголках глаз и губ уже никуда не делось.       Белая вата облака медленно рассеялась, и «Катюша» вновь выплыла в небесную лазурь. Но что-то было не так. Воздух стал вязким, как сироп, и солнце светило не золотым, а тускло-медным светом, от которого щемило в висках.       Тимур почувствовал лёгкий озноб и прижался к Уилбуру. — Что-то... тихо слишком, — неуверенно пробормотал он. В его собственных ушах голос прозвучал приглушённо, будто из-под воды. — Просто погода меняется, — тут же, чуть громче обычного, ответил Уилбур. Но его рука на плече мальчика лежала тяжелее, почти прижимая.       И тогда раздался крик, пронзительный, рвущий ткань самого неба, похожий на скрежет металла о стекло. Он шёл не снаружи, а изнутри головы, давя на барабанные перепонки. — А-а-а! — вскрикнул Тимур, вжав ладони в уши. Глаза его застилала внезапная пелена, будто кто-то набросил на мир мутный целлофан. Краски сползли, стали грязными. Братья Райт превратились в размытые силуэты. — Она здесь! — рявкнул Уилбур. — Держи курс! Надо избавиться от неё.       Это была не просто погоня. Тень-птеродактиль, вынырнувшая из тёмного сектора неба, не просто летела. Она пульсировала, и с каждой пульсацией Тимуру в мозг вдавливалась чужая, леденящая мысль:

«СМОТРИ ВНИЗ… СМОТРИ… ОН ТАМ…»

      И Тимур посмотрел. Сквозь мутную пелену, сквозь боль, он увидел внизу, на бескрайнем зелёном поле, одинокую фигуру.       Отец. В той же рабочей рубахе. Он шёл, ссутулившись, будто от усталости после долгой дороги, оглядываясь по сторонам с недоумением.       Но в глазах мальчика, картина искривилась. Тени от скал вдруг ожили, потянулись к отцу чёрными, жидкими щупальцами. Отец будто споткнулся о невидимый камень, его фигура дёрнулась в неестественном, ломаном движении. Он обернулся, и Тимуру показалось, что его лицо исказила немая гримаса ужаса.

«БЕГИ… ЕГО СХВАТЯТ…»

       Прошипел в его сознании чужой голос, похожий на скрип ржавых петель. — Папа! — закричал Тимур, уже не понимая, где иллюзия, а где явь. Он изо всех сил попытался вырваться из цепких рук Уилбура, чтобы броситься вниз, в эту кошмарную картину. — Нет, Тимур, это иллюзия! Держись! — кричал Уилбур, но его слова тонули в воображаемом рёве ветра и в том чужом шепоте, что сверлил мозг.       Тимур увидел, как чёрные клешни схватили отца за ноги, как тот бессильно замахал руками, его рот раскрылся в беззвучном крике.       Это был последний камень, перевесивший чашу. Паника, холодная и абсолютная, сжала его сердце ледяной рукой. Он не просто испугался. Он поверил. Поверил, что видит гибель отца здесь и сейчас.       Из его горла вырвался не крик, а хриплый, раздирающий вопль, в котором сплелись ужас, беспомощность и ярость. Он рванулся вперёд, в пустоту, чтобы броситься вниз, спасти.       Тимур вздрогнул и сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, выбивая бешеный ритм. Глаза, широко распахнутые, впились в знакомые очертания комнаты. Ночь. Шторы. Комод. Тишина, нарушаемая только тяжёлым стуком в висках и завыванием ветра за окном.       Щёки были мокры от слёз, во рту привкус меди. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, обхватив голову руками. Картина отца, опутанного чёрными клешнями, жгла сетчатку даже сквозь закрытые веки.       Мозг, лихорадочно цепляясь за реальность, пытался строить хлипкие мостики: «Просто кошмар… Просто страшный сон… Папа… Папа спит в соседней комнате. Сейчас… Сейчас проверить…»       Но тело не слушалось. Оно было залито адреналином ужаса, который не испарялся от осознания, что это был сон. Этот ужас был физическим, как ожог на душе. Он сидел на кровати, в своей комнате, в полной безопасности, и не мог отделаться от ощущения, что только что упал с огромной высоты и потерял что-то самое важное.

***

      А в мире зелёного поля всё изменилось в одно мгновение.       Тимур исчез. Его место на крыле опустело. Исчезла и та мутная пелена, что искажала реальность. Исчезло давление в ушах.       Братья Райт, на секунду ослеплённые внезапной тишиной, тут же перешли в иной режим. Всё личное, всё человеческое стёрлось с их лиц. — Гость эвакуирован. Своей волей, — холодно констатировал Орвилл, его глаза уже сканировали поле внизу. Там, где Тимуру мерещились клешни и падение, его отец всё так же стоял, оглядываясь с недоумением. Но теперь по краю поляны, из тёмной полосы леса, действительно стекались, как густая нефть, несколько низких, бесформенных Теней. Они только начинали окружать его. Атака лишь готовилась. — Но Тень ещё здесь. И цель жива, — сказал Уилбур. Его голос был ровным. — Протокол «Щит» активирован. Приоритет, нейтрализация летающей угрозы и попытка спасти цель. — Работаем.       Они были свободны. Им больше не нужно было беречь хрупкое сознание ребёнка. Теперь они могли воевать. Но они также видели, что те несколько секунд кошмара, наведённого на Тимура, стали идеальной диверсией. Пока они боролись за его разум, обычные Тени почти замкнули кольцо вокруг его отца.       Орвилл топнул ногой по обшивке крыла. Дерево и полотно отозвались глухим гулом, и прямо под его ногой, из самого вещества сна, выросла короткая, приземистая авиационная пушка. Орвилл, целясь, мысленным импульсом развернул ствол и выстрелил. Сноп ослепительно-белых искр, свистя, пронзил воздух и врезался в одну из низких, стелющихся Теней, уже почти коснувшуюся пятки мужчины.       Вспышка озарила поле. Арсений, инстинктивно обернулся на свет и впервые ясно увидел, не смутные тени, а искажённые, безликие фигуры, тянущиеся к нему из темноты. В его глазах мелькнул страх. Он рванулся вперёд, туда, где свет ещё горел, туда, где была иллюзия безопасности. — То что нужно! Эвакуирую! — крикнул Уилбур, уже подходя к краю крыла. Рядом с ними, материализуясь из самой дымки сновидения, стал проявляться контур другого самолёта, большого, бронированного, с закрытой кабиной. Эвакуатор.       Но планам не суждено было сбыться. Из клочья чёрной тучи над ними пикировала тень-птеродактиль. Она не стала атаковать братьев. Вместо этого, с немыслимой, режущей слух скоростью, она пронеслась мимо, и её длинный, костяной хвост, чиркнул по крылу только что появившегося эвакуационного самолёта.       Раздался сухой, как треск ломающихся костей, звук. Крыло эвакуатора сложилось, самолёт закрутило и, рассыпаясь на пиксели, он рухнул вниз, не успев даже полностью материализоваться. — Нет! — выдохнул Уилбур, застыв на мгновение в бесполезном порыве.       Орвилл, увидев это, с яростью развернул свою пушку, чтобы поймать в прицел виновника. Но в этот момент второй птеродактиль, до этого скрывавшийся в солнечном блике, с грохотом врезался в их собственное, уже повреждённое крыло.       «Катюша» вздрогнула, как раненая птица. Орвилл, пытаясь удержаться, инстинктивно выстрелил. Заряд белого света прошил пустоту в сантиметре от его собственного плеча и угодил прямиком в грудную клетку третьей тени, которая в этот момент вынырнула из-под самолёта.       Чудовище взвыло, но атака не прекратилась. Первый птеродактиль, совершивший разрушительный проход, развернулся с невозможной для физики резкостью и, пронзив пространство леденящим визгом, вцепился когтистой лапой в латунный ствол пушки. Был слышен скрежет рвущегося металла. Пушка треснула, помялась и рассыпалась в мелкую, беззвучную пыль. Орвилл отпрянул, его лицо исказила не боль, а горькая досада, теряющего инструмент в разгар миссии. Теперь они были без тяжелого вооружения, с одним раненым крылом, без эвакуатора, а цель внизу была окружена. Ситуация из сложной превратилась в критическую.       Пока братья Райт, прижавшись спинами к друг другу на израненном фюзеляже, готовились к последней, отчаянной схватке, пространство вокруг них застыло. Это было само понятие света, материализовавшееся в форме абсолютной режущей ярости. Два слепяще-белых луча, тонких как лезвие бритвы и горячих как сердцевина звезды, пронзили формирующихся монстров насквозь. Не было звука удара, был лишь тихий, высокий звон, словно треснул хрусталь. Тени не просто рассыпались. Они испарились, не успев издать звука, обратившись в клубы чёрного дыма, которые тут же были рассеяны чистым сиянием. Всё заняло три секунды. И там, где только что сгущалась гибель, теперь стояли Они.       Херувимы. Их было двое. Они явились, как внезапно вспомнившийся закон мироздания. Их фигуры, облачённые в доспехи, напоминавшие латы крестоносца из чистого света, источали тихое, безжалостное сияние. Самое поразительное были крылья на спине. Не перья, а сгустки полярного сияния, плазмы и звёздного вещества, пульсирующего от их спин. А у лица и на груди, дополнительные крылья, обычными перьями, плотно сомкнутые, как щиты.       Один из них шевельнул плечом. Крыло у его лица приоткрылось на сантиметр, и в щели блеснул Глаз, в котором отражались осколки сгоревших Теней, повреждённый самолёт и лица братьев. Он осмотрелся. Опасность была ликвидирована.       Херувимы, синхронно обратили свои сокрытые лики вниз, где кольцо Теней уже почти сомкнулось над душой мужчины. — Братья Райт. Процесс поглощения в критической фазе. — Прозвучало в их сознании. Голос был не звуком, а вплавленной в разум инструкцией. — Это высокая уровень угрозы. Ваша сила для вмешательства недостаточна. Уходите. Ваша миссия здесь завершена.       Первый из херувимов поднял руку в доспехе, и от его ладони пошла симметричная, мерцающая сеть, на мгновение очертившая в воздухе голографическую карту пограничья. — На границе Дримкора и Дарк-Академии идёт массовая эвакуация. Вам присвоена новая задача: эвакуация всех активных Гостей из секторов 7-Гамма и 8-Дельта. Приоритет, безопасный вывод. Немедленно. Это приказ.       Херувим, отдав приказ, даже не оглянулся. Он был уже в движении. Его фигура, обёрнутая сиянием, свернулась в луч и рикошетом от небесной тверди рванула вниз, прямо в эпицентр сжимающегося кольца тьмы. Его задача была войти туда, куда другим доступ закрыт, и попытаться вырвать душу из пасти небытия любой ценой.       И в этот миг с лиц братьев Райт сползли последние намёки на человечность. Лица, созданные для утешения мечтательного мальчика, растворились, как маски из пара. Истинная форма вышла на первый план.       Уилбур — на месте его лица теперь мерно вращалась сложная система шестерён, в сердцевине которой, за звеньями велосипедной цепи, пульсировал холодным синим светом один-единственный, всевидящий Глаз. Цепь, прокручиваясь, то скрывала его, то открывала с сухим, тихим щёлк-щёлк-щёлк, сканируя окружающий хаос.       Орвилл — его улыбка исчезла. На месте головы теперь была гладкая конструкция из тёмного, старого дерева и латуни. Две изогнутые, отполированные до блеска пластины, точная, стилизованная копия его знаменитых усов, задавали форму нижней части «лица». Вокруг этой основы, с тихим шуршанием и механическими щелчками, кружились и выстраивались шесть объективов-линз, похожих на глазки старого фотоаппарата. Они то сходились в одну точку, фокусируясь на чём-то вдали, то разбегались, сканируя сектора, выискивая малейшее движение в искажённом пространстве.       Второй херувим, присел на одно колено и дотронулся ладонью до израненного фюзеляжа «Катюши». Под его прикосновением пробоины затянулись сгустками света, сломанные крылья выпрямились. Самолёт был восстановлен до заводских настроек, готовый к новой миссии.       Орвилл (его центральная линза сфокусировалась на страже) шагнул вперёд. Его голос теперь звучал как тихое гудение шестерён. — Будьте осторожны. Тени... они стали проворнее, сознательнее. Эта атака была спланирована.       Херувим, встал в полный рост, повернулся к нему. Его ответ прозвучал не в ушах, а прямо в их механическом сознании. — Мы знаем. Мы видим. Даже сейчас, пока наш брат вступает в бой, мы все видим его тактику и просчитываем исход. Помните: мы — один глаз. Мы — один ум. Каждая битва — часть уравнения. Ваша часть уравнения — спасти тех, кого ещё можно увести из-под удара. Выполняйте.       И, не дожидаясь ответа, херувим исчез, направляясь вниз сражаться за душу человека. Братья, оставшись вдвоём на обновлённом, но пустом самолёте, обменялись безликими взглядами шестерён и линз. Они развернули самолёт и на полной скорости ушли в сторону сектора 7-Гамма, оставив за спиной поле битвы, где решалась судьба одной души, и войну, где решалась судьба многих.       Тимур тихо сполз с кровати. Первая, сонная мысль, пойти к маме, рассказать про страшный сон. Как и всегда. Но тут же, сквозь вату паники, проступило облегчение: папа же сегодня дома. Значит, всё хорошо. Всё это было просто игрой разыгравшегося воображения. Он просто пойдёт проведать родителей. И, может быть, выпить воды. Горло пересохло.       Он босиком ступил на прохладный пол. Пересёк порог своей комнаты и замер. Перед ним зияла темнота их большого зала. Она была не просто отсутствием света, она была густой, тяжёлой, будто впитавшей в себя все звуки. И звуки были не те. За окном пели ночные птицы, не совы с их размеренным уханьем, а какой-то другой, незнакомый ему же.       Дождь ещё стучал по стеклу, но уже реже, отбивая странный, сбивающийся ритм, не в такт тиканью, круглых настенных часов в зале, а вопреки ему, создавая тревожную какофонию.       Тимур повернул голову направо. Там было два проёма. Прямо — родительская спальня. Чёрный прямоугольник, из которого доносилось прерывистое, какое-то захлёбывающееся посапывание. Папин храп, но... не совсем. Слишком неровный.       И левее, маленький зал, откуда лился призрачный, мерцающий свет телевизора, окрашивавший дверной проём в синеву. Сердце Тимура ёкнуло. Он инстинктивно, почти бегом, нырнул в этот светлый проём, как в спасительную нору.       В зале было тихо. Мама лежала на диване, укрывшись до подбородка, и тихо, ровно дышала. На экране мелькали кадры забытого сериала. Она всегда так засыпала. Только под телевизор. Он никогда её не понимал, но сейчас это было самое успокаивающее зрелище на свете.       Мальчик облегчённо выдохнул, собираясь подойти, ткнуть её в плечо и пробормотать: «Мам, мне страшный сон приснился...». И в этот самый миг из чёрного прямоугольника родительской спальни донёсся звук. Не храп. Короткий, хриплый, булькающий выдох. И потом, гробовая тишина, в которой вдруг стало чётко слышно жуткое скрипучее пение птицы за окном и неровный стук дождя. Мурашки пробежали по спине. Все остатки сна кричали одно: не иди туда. Но тут же всплыла вторая, более сильная мысль, пересилившая страх: а вдруг папе плохо? Вдруг ему стало дурно, как в тот раз с давлением? Надо проверить. Надо помочь.       И, стиснув зубы, он сделал шаг вперёд, преодолевая невидимую стену страха. Стараясь не скрипеть половицами, он подошёл к чёрному прямоугольнику и заглянул внутрь.       После синевы телевизора в глаза ударила густая, бархатная темнота. Секунду он был слеп. Потом зрение сфокусировалось, и Тимур увидел сцену, от которой кровь застыла в жилах, а дыхание перехватило.       Отец лежал на спине. Его грудная клетка неестественно вздымалась короткими, отрывистыми рывками, не сонное дыхание, а тихая, беззвучная борьба за воздух. А над ним сидел монстр. Это была не тень. Это была кричащая плоть ночи, принявшая форму. В ней угадывался сломанный, вывернутый позвоночник, торчащие, как корни мёртвого дерева, рёбра, длинные, костлявые руки с узловатыми пальцами, которые впились в горло отца, как тиски. Его лицо, если это можно было назвать лицом, было повёрнуто к Арсению. Два угольных провала глаз неотрывно, с голодным вниманием, наблюдали за лицом своей жертвы.       И самое страшное: отец спал. Он не брыкался, не сопротивлялся. Казалось, он просто не чувствовал, как на его груди сидит кошмар и душит его. Но Тимур ошибался. Отец всё понимал.       Арсений проснулся. Проснулся так, как просыпаются от самого жуткого кошмара, с диким сердцебиением, леденящим ужасом и полной, абсолютной парализацией тела. Он знал, что это такое. Сонный паралич. Слышал истории. Испытывал и раньше лёгкие приступы: неприятно, страшно, но проходит. Он лежал и ждал, когда это наваждение отпустит его мышцы, повторяя про себя, как мантру: «Сейчас пройдёт… Это не по-настоящему… Сон… Сейчас пройдёт…»       Не проходило. Давление на горло не ослабевало, а нарастало, становясь физически ощутимой, ледяной тяжестью. Воздух не приходил. Паника, которую он пытался загнать в угол логики, вырывалась наружу и билась, как обезумевшая птица, о стены его неподвижного тела. Он мог только моргать. Его глаза, широко раскрытые в темноте от чистого ужаса, метались по комнате, вылавливая знакомые очертания: шкаф, окно, тюль… и в дверном проёме, маленькую, застывшую фигурку сына. Вот только эта фигурка сама была искажённая, страшная, её контуры плыли, будто это был не его сын, а второй монстр, пришедший поживиться его агонией.       Арсений только пытался себя успокоить, что это сейчас всё пройдёт и он проснётся, как и всегда было. Даже если сын видит его, то он видит просто спящего отца и всё. Он тоже ошибался, не зная правды.       Тимур, отшатнувшись от ужаса, споткнулся. Монстр, заметив его движение, даже не обернулся. Он лишь приложил больше силы, его узловатые пальцы сжали шею отца крепче. Тимур не знал, что делать. Его собственное тело сковал паралич, не сонный, а паралич чистого шока и детского бессилия. Всё, что предлагала логика девятилетнего мальчика, — крикнуть. Позвать на помощь. — ПАПА, ПРОСНИСЬ! — закричал сын на весь дом, разрывая гнетущую тишину. — МАМА!       Но для Арсения стало только хуже. Давка стала сильнее, а голос сына превратился в нечто чудовищное, искажённое, растянутое, наполненное не детским страхом, а зловещей, чуждой нотой. Он уже не понимал: это была реальность или его воображение, доведённое до предела, играло с ним самую злую шутку?       Чувствуя, как веки наполняются свинцовой тяжестью, Арсений закрыл глаза. Но сонный паралич не ушёл. Нет. Он сделал своё дело. Монстр успел убить человека, и теперь наконец-то окончательно остался в этом мире, насытившись.       Отец не двигался. Тимур, со слезами на глазах, дрожал от страха и смотрел на монстра. Тот, словно почувствовав на себе этот взгляд, соизволил медленно повернуть к мальчику свою безликую голову. Когда он выпрямился, было слышно, как хрустят и смещаются кости, будто его ломало изнутри. Он сделал шаг, отрывая от кровати свои длинные, неестественные конечности, и протянул руку, не для удара, а словно для поглаживания, для метки. Тимур вжался в стену, зажмурился.

Выстрел.

      Монстр дёрнулся и тут же, растекаясь чёрной жижей, рванул к окну, просочился в щель рамы и исчез в ночи. Выстрел был ненастоящий. Это был телевизор, до сих пор показывавший криминальный сериал. Но этого хватило.       Мама Тимура, разбуженная криком, уже стояла в дверях, потирая глаза. — Сынок, что случилось? Чего ты кричишь? Папу же разбудишь… — проговорила она шёпотом, полусонная.       Тимур, дрожа, посмотрел на неё. Он не мог вымолвить ни слова, просто ринулся к ней и вцепился в халат, судорожно всхлипывая. — Т-тут был… м-монстр… — выдохнул он, едва выговаривая слова. — Он… он душил папу! Я видел! — Ну, птенчик, монстров не бывает, — машинально сказала Марта, гладя его по голове. Но её взгляд уже скользнул мимо сына, в тёмную спальню. Муж не проснулся от крика. И это было странно. Слишком странно. Осторожно отцепив сына, она сделала шаг к кровати. Арсений лежал на спине, рот чуть приоткрыт. — Милый? — её голос прозвучал тише шёпота, неуверенно. Дыхания не было слышно. Но это потому что шумит в ушах, – успокоила она себя. Просто не расслышала.       Она потрясла его за плечо, сначала легко, потом сильнее. Тело было теплым, но неподвижным, обмякшим. — Дорогой? — голос её дрогнул. Она приложила пальцы к его шее, ища пульс. Сначала у сонной артерии. Потом у запястья. Её собственные пальцы леденели, а под подушечками ничего не пульсировало. Только тишина. Глубокая, окончательная тишина плоти.       Она замерла, рука всё ещё лежала на его холодеющей коже, а взгляд был прикован к его лицу, которое уже начало меняться, терять привычное выражение. Осталась только эта тишина под её пальцами и медленно прорастающее в самое нутро понимание, от которого перехватывает дыхание.

***

Белый свет. Резкий, химический запах. Гул чужих голосов.

      Тимур сидел на жёстком пластиковом стуле в слишком ярком коридоре. Напротив закрытая дверь, за которой что-то говорили его маме тихими, ровными, страшными голосами. У него на коленях лежала его же куртка, пахнущая домом. Он не мог вспомнить, как они сюда попали. Был промежуток: тётка в форме, завернувшая отца в одеяло, мигающие синие огни за окном, объятия матери, которые не согревали. А потом он оказался здесь. Белые стены, линолеум и тикающие часы.       Дверь напротив открылась. Вышел врач. Молодой, лет двадцати пяти, может, чуть больше. Высокий. Чёрные волосы, коротко постриженные на затылке и чуть длиннее на макушке, будто он забыл о походе к парикмахеру. Очки в тонкой оправе и карие глаза, уставшие за ночь. Его взгляд был отстранённо-строгим, но, скользнув по фигурке на стуле, он на мгновение смягчился, стал просто печальным. — Булатов? — спросил он негромко, как человек, вынужденный начать трудный разговор.       Тимур машинально кивнул, услышав фамилию. Врач потер ладонью затылок. — Родственники ещё есть? Кого можно вызвать? Бабушка, дедушка? — спросил он, уже без особой надежды.       Тимур повернул голову, делая слабый, почти незаметный отрицательный жест. Врач только устало выдохнул, будто это был последний гвоздь в крышку сегодняшнего кошмара. — Ладно, — сказал он уже другим тоном, более практичным. — Пойдём в кабинет. Твоей маме… стало нехорошо от новостей. Дали успокоительное, она уснула. Переночуешь тут, у нас. Я всё равно на ночной смене до утра. — Последние слова он пробурчал себе под нос, привычное, заезженное объяснение, которое, наверное, приходилось повторять слишком часто в таких вот сменах.       Он ждал, не протягивая руки, давая мальчику время подняться самому. Они были теперь временными попутчиками по этому белому, пахнущему смертью коридору.       Тимур встал и зашёл в кабинет. Было тихо, стерильно, пахло хлоркой и холодом металла. Единственный свет исходил от приглушённой настольной лампы, растягивая по стенам уродливые, дрожащие тени. Остальное освещение врач выключил, «чтобы не мешать пациентке». Так он назвал его маму.       Она спала на кушетке у стены, укрытая тонким больничным одеялом. Её дыхание было ровным, механическим, неестественно глубоким. Увидев её, Тимур инстинктивно шагнул вперёд, но врач твёрдо блокировал ему путь, поставив руку как барьер. — Не надо. Не буди. Ей сейчас нужен сон. В его тихом голосе не было грубости, только усталая, абсолютная непререкаемость человека, который знает: сон сейчас — единственное лекарство, и оно на вес золота.       Сам Макс опустился за свой стол, заваленный бумагами, и кивнул на небольшой диванчик в углу. — Приляг. К утру разбужу.       Но Тимур не двинулся к дивану. Вместо этого он придвинул стул для посетителей прямо к краю стола, сел и уперся локтями в столешницу, слишком близко для соблюдения субординации. Его глаза в полумраке впились в потёртый бейдж на груди врача, пытаясь разобрать имя, но буквы расплывались. — Дядя врач… — начал он, не зная, как ещё обратиться. — Макс.       Тимур медленно переварил это имя. Его друзья зовут сокращённо Тим, значит, врача, зовут Максим. Обычное человеческое имя. — Дядя Максим… — Макс, — повторил врач, еле сдерживая раздражение. Мальчик захлопал глазами. Ну да, Макс. Максим. А он что сказал? Не расслышал, наверное. — Дядя Максим… — голос его сорвался на полуслове, но он заставил себя продолжить. — А… что… с папой?       Макс глубоко, будто вбирая в себя весь воздух комнаты, вздохнул. Максим так Максим. Не то настроение для препирательств. Он взглянул на мальчишку. Девять лет. Отец мёртв, да и он сам всё видел. Нельзя тут сказать, что папа улетел в космос. Как тогда взрослые говорили ему про его собственного отца, который просто взял и ушёл, оставив семью. — Я думаю, ты и сам всё понимаешь, — сказал Макс тихо, почти шёпотом, отводя глаза к бумагам. — Его… нельзя было спасти? — выдохнул Тимур, и в его голосе не было надежды, только последняя, отчаянная проверка страшной догадки. — К сожалению, нет. — Это же из-за монстра! — вырвалось у Тимура, голос набирал силу, сбиваясь на визг. — Полиция же его найдёт?! Он же убежал в окно!       Макс замер. Он отложил ручку, полностью повернулся к мальчику, и в его карих глазах, за стёклами очков, была только глубокая усталая жалость. Жалость к ребёнку, который пытается найти виноватого в том, в чём виноватых не бывает. — Парень… — начал он очень мягко, будто боясь разбить хрупкое стекло. — Монстров не бывает. Твой отец… он просто умер. Так бывает. Вот и всё. — Нет! — Тимур вскинулся на стуле, его кулачки сжались. — Я видел! Он был! Он сидел на папе и душил его! Я видел его глаза!       Он кричал уже не на врача, а на эту белую, стерильную, безумно равнодушную комнату, которая отказывалась верить в его правду. И его крик, громкий, живой, полный непереносимого ужаса, разорвал тишину, где так ровно и неестественно дышала его мать.       Макс замешкался. У него не было своих детей, да и работа с ними всегда выматывала его до дрожи в руках. Он знал, как ставить капельницы и заполнять протоколы, но не знал, что делать с этим кричащим, сломанным маленьким человеком. — Да не ори ты! — шикнул он громким, резким шёпотом, и его лицо исказилось непроизвольной, профессиональной строгостью, маской, за которой пряталась растерянность. Его руки инстинктивно дёрнулись вперёд, замерев в сантиметрах от мальчика, не то чтобы ударить, а зажать, заткнуть, физически остановить этот звук, который угрожал разбудить женщину и взорвать хрупкий порядок его ночной смены. — Вообще, мамку свою не любишь? — выпалил он первое, что пришло в голову. — Какая она тебе мамка?! — прошипел в ответ Тимур, и в его шёпоте зазвенело дикое, детское возмущение. — Тогда молчи… — Макс зажмурился, сжав виски пальцами. — Просто создай тишину. Минуту хотя бы тишины. — Он снял очки, провёл ладонью по лицу. — Послушай. Ты ещё ребёнок. Твоё воображение сейчас играет с тобой в злую игру. Стресс. Шок. Твоя психика просто не может принять то, что случилось. Поэтому она рисует картинки… монстров… чтобы было хоть как-то понятно. Понимаешь?       Он смотрел на Тимура, вглядываясь в его заплаканное лицо, пытаясь достучаться до здравого смысла сквозь стену детского кошмара. Но Тимур тряхнул головой, отшатнувшись от этих слов, как от удара. Его глаза, полные слёз и немого ужаса, упёрлись в врача с немыслимой для его возраста твёрдостью. — Нет, — прошептал он, и в этом шёпоте звучала не детская обида, а уверенность. — Я своим глазам верю.       Он не кричал больше. Он просто констатировал факт, как приговор. Макс понял, что это тупик. Напористый, травмированный ребёнок, который отказывается принимать неудобные взрослые объяснения. Что может быть хуже для ночной смены? — Ладно… — выдохнул он, и его голос сменил тональность, став странно спокойным, почти отстранённым. — Я тебя понял.       Он молча достал из стола бланк направления, чисто механическим движением, и начал что-то быстро выводить в графах, ужасные закорючки, которые превращались в диагноз «острая реакция на стресс» и рекомендацию «консультация детского психолога». Это был рефлекс, единственный известный ему способ что-то «исправить».       Тимур, подавив рыдания, с любопытством потянулся к бумаге, но разобрать торопливый врачебный почерк, больше похожий на тайнопись, было невозможно. — Это… вы чё пишете-то? — спросил он, проглатывая комок в горле. — Не твоё дело, малой, — отрезал Макс, не поднимая глаз от бланка, и его рука на секунду зависла. Потом он резко отложил ручку в сторону. Бумага так и осталась незаконченной. Он смял её в кулаке и швырнул в мусорную корзину. Бесполезно. К чёрту все направления. — Просто… для отчёта. А теперь послушай по-настоящему.       Он отодвинул стул, развернулся и полностью повернулся к Тимуру, поставив локти на колени. Опустился на его уровень. В его глазах не было теперь ни усталости от смены, ни врачебного безразличия, только трезвая, тяжёлая серьёзность, до которой он докопался, отбросив и протокол, и бланки. — Дам тебе совет. Не как врач. Как человек, который… рос без отца.       Тимур замер. Слёзы на мгновение перестали течь. Эта фраза пробила броню его горя и дошла до самого нутра. — Я не знаю, как у вас в семье было, — продолжал Макс тихо, но очень чётко, будто вбивая каждое слово. — Но сейчас ты – единственный мужчина в доме. Твоя мама… — он кивнул в сторону кушетки, — будет очень долго болеть душой. От такого тут не лечат.       Макс смотрит прямо в глаза Тимуру, не позволяя тому отвернуться. — Тебе теперь нельзя быть просто ребёнком. Ты её опора. Ты должен защищать и помогать. Даже если самому страшно. Даже если самому хочется кричать про монстров.       Он произнёс это с такой непоколебимой уверенностью, будто объявлял закон природы. Но в глубине его уставших глаз мелькнула тень, не сомнения в словах, а смутного воспоминания о пятилетнем мальчишке, которому когда-то сказали то же самое. И тот мальчик навсегда застыл в этой роли, так и не научившись быть просто ребёнком. — Понял? — повторил Макс, и в этом вопросе уже не было отеческой мягкости. Был ультиматум, переданный по эстафете травмы.       Тимур только тихо кивнул, но слёзы снова хлынули ручьём, уже не от ярости, а от глубокого, всепоглощающего понимания. Он вспомнил обрывки взрослых разговоров за ужином: про работу, про деньги, про хозяйство. И вспомнил, как мало он на самом деле помогал. Разве что корову в поле отогнать, да от разъярённых кур с яйцами в руках убежать. Детская забота. А теперь нужно было что-то другое. Непонятное, огромное, взрослое. — Постараюсь… — хмыкнул он сквозь слёзы, яростно вытирая лицо рукавом. Это был не ответ врачу. Это была клятва, данная самому себе.       Макс наблюдал за ним. Его взгляд метался между чистым бланком на столе и этим плачущим, сжавшимся в комок мальчишкой. Бумага звала к порядку, к системе. Но система уже сегодня один раз оказалась бессильной. Он медленно, неуверенно, почти механически поднял руку и опустил её на макушку Тимура. Ладонь была тяжёлой, неловкой, совсем не такой, как у отца. Это был жест чужого человека, который больше не знал, что сказать, и пытался помочь хоть этим неумелым прикосновением. Не отец. Но хоть что-то.       Его совет, этот тяжкий, сомнительный дар, висел в воздухе. Но мысль о направлении к детскому психологу снова настойчиво стучалась в уставшую голову Макса. Да, совет остался. Но помощь явно требовалась другого рода. Профессиональная. Та, которую он, Макс, дать не мог. Он мог только констатировать, заполнять бумаги и иногда, очень редко, вот так, неумело погладить по голове чужого, совсем пропащего мальчика, прежде чем отправить его в мир, где отныне не будет детства.

***

      В мире снов давно утихла сирена тревоги, сменившись гулкой, напряжённой тишиной.       Херувимы вернулись в то место, куда имели доступ лишь немногие. Высшие залы. Здесь бывали Серафимы, Архангелы, да пара Ангелов-Хранителей для особых поручений. Существа же низшего чина, вроде братьев Райт, посещали это место раз в столетие, и то, только по вызову.       Пространство было залито светом, не имеющим источника. В нём стояли херувимы. И перед ними, немного согнувшись, стоял ангел-хранитель.       Он был высокий и стройный. Там, где у ангела-хранителя должна была быть голова, парил единственный Глаз. Он был огромен, с зрачком, пылающим глубоким, бездонным изумрудным светом. А из этого Ока, словно корни или струящиеся потоки, нисходили вниз крылья. Не растущие из спины, а исходящие прямо из источника его зрения. Они были белоснежными, густыми, сотканными из самого света сновидений и падали почти до самого пола, как тяжёлый, роскошный плащ.       Его руки… их не было. Вернее, они были, но непостоянны. Из сияющей дымки материализовывались изящные, длинные кисти и предплечья. А затем снова могли раствориться, будто бы ему было удобно иногда так ходить.       Его взор был прикован к тому, что происходило в центре зала.       Один из херувимов стоял на коленях, его сияющие крылья были раскинуты в стороны, как на растяжках. Его статная фигура замерла в абсолютной покорности. А вокруг него, в самом воздухе, двигались Невидимые Руки, не из плоти, а из сгустков сфокусированного намерения и света. Они касались его доспехов в местах трещин, и под этими прикосновениями материя перестраивалась, затягивалась, обретая первозданную прочность. Другие Руки скользили по контурам его крыльев, и потускневшие участки вспыхивали с новой, ослепительной силой. Это был не ритуал, а ремонт. Восстановление боевой единицы после контакта с врагом.       И из самого эпицентра этого действа, оттуда, где концентрировалась воля, направляющая эти Руки, раздался Голос. Он был обращён к ангелу-хранителю. — Ну как твой мальчик, Анафиэль? — голос обладал неземной, пленительной красотой, даже когда говорит сухим командным тоном. В нём есть отзвук бесконечной грусти и непомерной силы. — Он с матерью. Утверждает, что видел Тень. Ту, что убила его отца.       В процессе «ремонта» не было паузы. Невидимые Руки продолжали свою работу с ювелирной, безошибочной точностью. Но Голос, когда зазвучал снова, приобрёл новый оттенок, холодной аналитической переоценки. — Так и есть. Тень проявила материальную форму в мире живых. И совершила акт насилия. — Одна из рук на миг замерла у шлема херувима, будто внося коррективы в его внутренние протоколы. — Это меняет правила. Угроза подтверждена. Очаг активен.       Перед Анафиэлем вспыхнула голографическая схема с мигающей точкой. — Предоставьте защитника туда. Немедленно. А ваша задача, как ангелов-хранителей, увести ваших подопечных с линии огня. Ослепите их взор. Отвлеките разум. Не дайте им увидеть то, что теперь охотится в их мире.       В этот момент Невидимые Руки совершили последнее, точное движение. Херувим на коленях вздрогнул всем телом. Его крылья вспыхнули таким светом, что на миг затмили всё вокруг, а затем свет устаканился, став ровным, мощным и чистым. Ремонт был завершён. Боевая единица обновлена и готова к повторному бою. Анафиэль склонил крылья. — Будет исполнено.       Ангел-Хранитель исчез, чтобы передать приказ. Свет в центре зала не погас. Он просто сдвинулся, переместив фокус на следующего херувима в очереди. Процесс восстановления армии продолжался.       Но на мгновение процесс прервался. Невидимые руки замерли. Тишина зала сгустилась, стала тяжёлой.       Взгляд Того, Кто стоял в сердцевине сияния, был уже не на херувиме. Он был прикован к той самой, уже гаснущей точке на голографической карте. К больнице. К душе мальчика, только что принявшего непосильную клятву. И к пустоте там, где должна была бы через время появиться душа его отца, чтобы обрести покой, или новую роль. Но этой души не будет. Она была стерта, поглощена, утянута во тьму. Навсегда потеряна для всех миров.       И в этой тишине, которую не мог услышать никто, даже стоящие рядом херувимы, прозвучала мысль. Не приказ. Не анализ. Шёпот, полный древней, невыразимой усталости и вины, тянущейся из самой первой, роковой ошибки Творения. «Прости. За отца. За то, что его путь окончился не здесь… а нигде. Это… тоже моё наследие.»       И тогда Невидимые Руки снова пришли в движение, с удвоенной, почти яростной точностью. Ремонт продолжился. Война ждать не могла. Сожаление, даже такое древнее и вселенское, было роскошью, которую нельзя было себе позволить. Можно было только чинить, защищать, командовать… и пытаться искупить.