Часть 2

      Школьный кабинет психолога пахнет старыми книгами и притворным уютом. На стене плакат с радугой и надписью «Ты не один». Тимуру всегда хотелось его порвать. За столом, сидел мужчина с добрым, усталым лицом и аккуратной залысиной. Его пальцы постукивали по папке с громкой надписью «БУЛАТОВ Т.». Очередная. А напротив, откинувшись на стуле, сидел сам «пациент». Шестнадцатилетний Тимур прикладывал к лицу синий пакет со льдом. Из-под него уже проступал густой, фиолетовый фингал, контрастирующий с бледной кожей.       Он вырос. Вытянулся, плечи раздались вширь от непростого, колючего подросткового труда. Но лицо словно застряло в детстве. Мягкий овал лица, пухловатые, поджатые губы, густые, девчачьи ресницы, от которых тени ложатся на скулы. И эта белая, как молния, прядь в чёрных волосах, спадающая на лоб. Со стороны хрупкий, почти красивый паренёк, которого хочется оберегать. Пока не посмотришь в глаза. Там, в глубине тёмно-карих зрачков, была накопленная за восемь лет злость.       Психолог тяжело вздохнул, снял очки и протёр переносицу. — Тимур… — начал он, и в его голосе звучала не злость, а недоумение. — Ну сколько можно? Это уже третий инцидент в этом полугодии.       Тимур медленно опустил пакет со льдом. Его движение было спокойным, почти ленивым. — Что «сколько можно»? — его низкий голос резал тишину кабинета. — Выходить на агрессию! Решать всё кулаками! — психолог не выдержал, его голос дрогнул. Он показывал на фингал, будто это было неопровержимое доказательство вины.       Тимур чуть склонил голову набок. Уголок его рта дрогнул в чём-то, что не было улыбкой. — Вообще-то, я драку не начинал. — Он говорил тихо. — Меня тронули. Я ответил. Просто… они не поняли, что я сказал «нет».       Он снова приложил лёд к ушибу, всем видом показывая, что разговор окончен. В кабинете повисло непробиваемое молчание. Психолог снова надел очки. — И что на этот раз? — голос его был плоским. — Какое магическое слово они сказали? Какая тема оказалась запретной?       Тимур закатил единственный здоровый глаз. Затем он медленно поднял свободную руку и начал загибать пальцы, будто зачитывая обвинительный акт. — Экспресс-опрос от дураков. Тема первая: мой внешний вид. — Загнулся большой палец. — Тема вторая: моя семья. — Указательный. — Тема третья: моя девушка. — Средний. — Тема четвёртая: сплетни про новеньких — Безымянный — Бонус-раунд: мои друзья. — Мизинец. Он разжал кулак, демонстрируя все пять пальцев. — Выбрали любую. Я дал весомый ответ. — Тимур, ты каждый раз говоришь одно и то же, — психолог постучал ручкой по папке. В ней лежали десятки почти идентичных протоколов. — «Они начали». Это не оправдание. — Ну, они начинают! — Тимур откинулся на спинку стула, и пакет со льдом хрустнул. — Они поднимают одну тему, а я им за ВСЁ сразу отвечаю. Экономия их времени и моих нервов. — Ты выбил одному зуб, Тимур. — В голосе психолога прорвалось усталое отвращение. — Это не «ответ». Это увечье. — И что? Может, теперь научится. — Его голос стал тише. — Зубы сейчас дорогое удовольствие. Прежде чем вякнуть какую-то хуйню, может, стоит подумать: а готов ли я заплатить за неё своими клыками? Я, можно сказать, дал ему жизненный урок. Практический.       В кабинете повисло снова молчание. Психолог наблюдал, как Тимур вжимается в стул, отгораживаясь стеной показного равнодушия. Стандартные протоколы здесь не работали. Нужно было ломать шаблон. Он медленно отодвинул папку с инцидентом и сложил руки на столе в канонической позе «открытого диалога». — Ладно. Забудем про этот случай. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Давай поговорим о другом. Подводил итоги? Хотя бы за этот год.       Вопрос повис в воздухе. Тимур замер. Лёд перестал двигаться. На секунду его взгляд дрогнул. Он метнулся в сторону, к той самой ядовито-яркой радуге на стене, будто ища там ответа. Плечи инстинктивно сжались, выдав в нём того самого мальчика, которого ткнули в незажившую рану. Но система защиты сработала мгновенно. Он фыркнул, резкий, сухой звук. — Ой, да бросьте, — он махнул рукой, будто отмахивался от назойливого комара. — Каждый год одно и то же. «Чего достиг?», «Кем ты стал?». Надоело. Я не годовой отчёт, чтобы меня подводили.       Психолог, уловив эту микроскопическую брешь, наклонился вперёд. Его голос стал мягче, обрёл бархатные, «терапевтические» обертоны из учебника. — Тимур, это не отчёт. Это самопознание. Оно помогает осмыслить свой путь. Увидеть не только дно, но и берег, к которому плывёшь. — Он сделал ещё одну паузу, вглядываясь в лицо подростка. — Даже если твой способ... отстаивать правду остаётся прежним, за эти годы ты должен был стать... лучше. Сильнее. Осознаннее. Разве нет?       Тимур медленно опустил пакет со льдом на колени. Фиолетовый фингал на его бледной коже казался теперь не следствием драки, а каким-то знаком отличия. Он не улыбался. Его взгляд был тяжёлым и сосредоточенным. — Лучше? — переспросил он. Голос был тихим, почти задумчивым. И тогда уголок его рта дёрнулся вверх. — Да ну? А как, интересно, это измеряется? В сантиметрах отступа противника? В граммах выбитой плазмы? Или, может, в количестве людей, которые теперь думают, прежде чем открыть рот в мою сторону?       Он откинулся на спинку стула, а ухмылка пропала. — Я стал не лучше, — произнёс он. — Я стал эффективнее. Моё «нет» теперь слышно с первого раза. И, судя по вашему архиву, — он кивнул на папку, — система работает без сбоев. Это и есть мой итог. Единственный, который имеет значение.       Психолог, почувствовав слабину, сменил направление атаки. Его голос стал искусственно-мягким. — А что насчёт твоей девушки? Бетти, кажется? — он сделал вид, что листает папку, хотя имя знал наизусть. — Ты о ней никогда не рассказываешь. Как будто её и нет.       Тимур напрягся. Тень пробежала по его лицу, сгладив на мгновение циничную маску. — Пфф... Счастье любит тишину, — бросил он, он и вправду не любил рассказывать личное в своей любви. — Разве вы не знали? — Возможно, — психолог кивнул. — А мама? Как Марта Анатольевна?       Вопрос был выстрелом в упор. Тимур отвёл глаза. Его пальцы сжали края стула, костяшки побелели. — Ну... — голос его сдал, стал тише. — Помогаю ей. По хозяйству. С деньгами. Ей... вроде полегче. — Он говорил это словно мантру, убеждая не психолога, а самого себя. — Это хорошо, — психолог произнёс это так, будто ставил галочку в невидимом чек-листе. И тогда он нанёс финальный, прицельный удар. — А друзья? Вот, к примеру, Паша. Как он?

Молчание.

      Тимур замер. Медленно, очень медленно, он поднял голову. Его взгляд, ещё секунду назад потухший и неуверенный, теперь был полон чистого, немой злости. Он понял. Психолог знал. Знает не просто школьные сплетни, а глобальную проблему Паши. Ту самую трагедию с его младшим братом Никитой, о которой не говорят вслух. Знает, потому что Паша тоже сидел на этом стуле, тоже пытался выдавить из себя слова перед этим человеком с аккуратной залысиной. — Он... — голос Тимура прозвучал хрипло, будто его горло пережали. — Редко появляется. В последнее время. — Он сделал паузу, глотая воздух. — Но думаю... с ним всё хорошо. Он сильный парень. Сильнее, чем кажется.       Он произнёс последнюю фразу с таким усилием, с такой тяжестью, что стало ясно: это не просто оценка друга. Это клятва. Это обещание, данное в больнице, где слова «сильный» и «держись» были единственной валютой в мире, который рухнул для их команды. И психолог, прикоснувшись к этому, пересёк последнюю черту.       Психолог откинулся в кресле, и его лицо впервые за весь разговор выразило не выгоревшее раздражение, а почти жалость. — Ты говоришь простые факты, Тимур, — произнёс он тихо. — Как будто за ними нет ничего. Будто в твоей жизни нет истории. Есть только реакция. — Да откуда вам знать?! — Тимур рванулся вперёд, его голос сорвался, став резким, срывающимся на хрип. Циничная маска треснула, обнажив ярость. — Вы спрашиваете свои дурацкие вопросы и думаете, я вывалю вам всё? Всю правду-матку? Вы что, совсем охренели?!       Он тяжело дышал, сжимая кулаки. Фингал под глазом пульсировал. Психолог не дрогнул. Он выдержал этот взгляд, полный ненависти, и произнёс следующую фразу так же тихо: — Ты не живёшь, Тимур. Ты просто существуешь. Как механизм. Стимул — реакция. Оскорбление — удар. Боль — тишина.       Тимур открыл рот, чтобы выкрикнуть очередное отрицание, что угодно... но звук застрял у него в горле. «Просто существуешь». Это было страшнее любого обвинения. И пока Тимур был парализован этим открытием, психолог, используя момент, заговорил снова. Его тон сменился, теперь в нём звучал не вызов, а что-то вроде усталого, последнего предложения о перемирии. — Если я не прав... — он медленно достал из ящика стола обычную школьную тетрадь в клетку и положил её на край стола, рядом с синим пакетом со льдом. — ...то докажи. Не мне. Себе.       Он откашлялся, подбирая слова, которых не было в учебнике. — Возьми это. Или телефон. Диктофон. Что угодно. И поговори. Не со мной. С пустотой. С воздухом. Подведи итоги не для галочки, а для себя. Этого года и всех восьми лет. — Он посмотрел прямо на Тимура, и в его взгляде на миг мелькнуло что-то человеческое, усталое и печальное. — Я хотел бы надеяться, что ты прав и просто скрываешь всё, что находится в твоей жизни.       Он отодвинул тетрадь ещё на сантиметр, делая жест окончательным. — И не волнуйся о конфиденциальности. Мы это читать не будем. Слушать тоже. Это должно остаться между тобой и... тобой. Ты должен это сделать для себя. Если, конечно, там есть кому разговаривать.       Психолог замолчал. Его миссия была завершена. Он не сломал стену. Он указал на неё и предложил тому, кто за ней сидит, выбраться самому. Теперь всё зависело от того, захочет ли Тимур вообще что-то доказывать.       После этого разговора прозвенел звонок на перемену, резкий и спасительный, как воздух после удушья. Тимур вывалился из кабинета, дверь захлопнулась за ним. Раздражение кипело в нём, как кислота. «Старый дед. Занял урок. Одиннадцатый класс, блять, через полгода ЕГЭ, а я тут выслушиваю про «существование»...»       Мысли путались, наскакивая друг на друга, сливаясь с галдежом школьного коридора, с толчками в плечо, с дурацкими взглядами на его фингал.       Он почти бежал вниз по лестнице, на ходу выдернув из раздевалки куртку. Холодный воздух, ударивший в лицо на улице, стал первым за сегодня облегчением. Выпавший за уроки снег укутал двор в немую, чистую вату, приглушив все звуки. Тимур остановился, сделал глубокий вдох. Мороз обжёг лёгкие, вытесняя оттуда стойкий запах пыли и антисептика из кабинета психолога.       Автоматически, почти не глядя, он достал из кармана смятую пачку сигарет, вытряхнул одну, зажал её в зубах, но не закурил. Взял телефон. В чате последнее сообщение. Никнейм скрыт, виден только эмодзи сердечка. Бетти. Простое имя, от которого что-то сжималось внутри, не больно, а как-то по-другому, будто на миг растворялась вся внутренняя броня, которую он годами наращивал. С ней одной он позволял себе быть уставшим.       Он отправил сообщение:

«Так ты со своими друзьями или мне тебя ждать?»

      Он замер. Ждал. Эти несколько секунд ожидания её ответа были странным, единственным лекарством. «Не жди, я буду ночевать у Киры с Кириллом, люблю.»       Тимур почувствовал, как по телу разлилась волна, смесь лёгкой досады и глупого, бесконтрольного тепла от этого слова «люблю». Она всегда говорила это так легко, как дышала. Она была тихой девушкой, замкнувшейся в себе после смерти бабушки. Её любовь жила в словах, и потому каждое её слово, особенно такое, казалось обдуманным. Он бережно складывал их внутри, как драгоценные камни в потайную шкатулку.       А он так не умел. Никогда не умел. Это проклятие тянулось с самого начала, с того дня на её крыльце, когда тринадцатилетний Тимур, краснея до корней волос и глядя куда-то в сторону забора, вместо того чтобы попросить встречаться, сунул ей в руки свёрнутый цветок и золотые серёжки, согнутые дугой в круг. Он помнил, что такие серьги она хотела, как у персонажа из какого-то её любимого мультика. Не выдержав её недоумённого взгляда, он просто быстрым, сухим касанием прикоснулся губами к её губам и сбежал.       Его любовь была немой. Она жила в действиях: в том, чтобы встречать её поздно вечером с кружка, в молчаливой починке сломавшейся заколки, в лишней смене на работе, чтобы купить то, на что она однажды просто показала пальцем в витрине. Но главным, самым важным действием была защита. Защита Бетти от её отца, пьяного ублюдка, которого Тимур ненавидел.

«Понял. Будь осторожнее.»

      Он отправил и тут же почувствовал леденящую сухость, казённость своих слов. Будто говорил с чужим человеком. Это было не то. Совсем не то, что клокотало у него внутри. Пальцы сами поползли по экрану. Он снова, как тогда на крыльце, заставлял себя. Не для галочки. Не потому что «надо». А потому что когда-то поклялся самому себе, она должна слышать, она любит слушать. К шестнадцати годам он уже научился говорить о любви вслух, но иногда, как сейчас, подступало то самое смущение — чувство, будто он снова тот маленький мальчик.

«Люблю.»

      И следом, почти стыдливо, глупый, уютный стикер с гномиком, несущим огромное розовое сердце. Её любимый. В ответ мгновенно прилетел стикер: пиксельная девушка с большими глазами, застывшая в объятиях гигантского светящегося сердца. А Тимур... улыбнулся. Не своей обычной, кривой усмешкой, а по-мальчишески глупой, неловкой улыбкой, от которой тут же, смущённо, спрятал пол-лица в шерстяной шарф. Из груди вырвался тихий, сдавленный звук — смешок.       Он вышел со двора школы, зажёг, наконец, сигарету. Горький дым смешался с морозной свежестью, завершая ритуал перехода. Перед ним расстилалась его вселенная.       Школа стояла не на краю, а в самом сердце их станицы. От неё в две стороны расходился один и тот же, знакомый до каждой трещинки в асфальте, мир. Мир, где все знали всех. В той стороне, где поднимались пятиэтажные «коробки», жужжали кафешек и мерцали вывески салонов связи. И в этой, где начинались частные дома, пахло дымом или гарью от разжога мусора во дворе, а вместо супермаркетов работали ларьки, хозяева которых помнили тебя с пелёнок.       В этой станице было всего понемногу: и шум, и тишина. По ту сторону от школы, у многоэтажек, всегда было весело, громко, интересно, там кипела подростковая жизнь. Но Тимур, сделав последнюю затяжку и швырнув бычок в сугроб, развернулся и зашагал в другую сторону. Туда, где улицы сужались, фонари горели реже, а за заборами лаяли знакомые псы. Туда, где была тишина и его дом.       Пока он шёл по притихшей улице, завернул налево и в конце небольшого перекрёстка увидел угловой магазинчик: крошечный, будто прилепившийся к домику, с потёкшей вывеской «Продукты».       Зайдя, он сразу с порога привычным жестом кивнул, но намеренно чуть опустил голову, чтобы тень от волос падала на левый глаз: — Здрасьте, тёть Айгуль.       Его взгляд уже скользил по прилавку, выискивая яркие пятна мандаринов.       За прилавком, на табуретке, сидела худая женщина татарской внешности с чуть прищуренными глазами. Она тут же кряхнула, сморщив нос. — Фи, Тимка, ты чего опять курил? Воняет от тебя, как с завода вышел. — сказала она с небольшим акцентом.       Тимур поднял бровь, с преувеличенным недоумением принюхался к рукаву куртки. Он, конечно, уже давно не чувствовал этого запаха. — Не знай... — ответил он, начиная набирать в сетчатый пакет оранжевые плоды, всё так же стараясь прятать фингал. — Я у выхода школы курил, думал, мороз хоть немного уведёт. Мандарины сладкие хоть?       Тётя Айгуль не ответила сразу. Её цепкий взгляд, привыкший за сорок лет подмечать малейшие детали, уже скользнул по его лицу, задержавшись на неестественной тени. — Да, сладкие, — отозвалась она наконец, но её тон сменился с добродушного на изучающий. — А лицо-то что прячешь, красавец? Подойди-ка. — Да ничего, — буркнул Тимур, но было поздно.       Она ловко наклонилась, чтобы поймать его взгляд под нужным углом. И увидела. Её брови тут же поползли вверх. — Ой-ой-ой! — протянула она, и в её голосе зазвенел неподдельный интерес сплетницы. — Да у тебя ж там фингал огроменный! Кто это тебя так?       Тимур почувствовал, как по спине разливается знакомое, противное тепло стыда. Теперь по всему посёлку пойдёт: «Тимка Булатов в глаз получил». Дойдёт и до мамы. И эти жалостливые взгляды, эти расспросы... — Да так... — сквозь зубы процедил он. — Неловко получилось. — «Неловко», — передразнила она, качая головой. Но в её глазах, помимо любопытства, мелькнула и старательская, быстрая жалость. — Погоди-ка.       Она скрылась в задней комнатке, шаря там с шумом, а вернулась с маленьким, запылённым тюбиком какой-то мази. — На, бери. От синяков. Старому Абдулле выписывали, он мазал, как рукой снимало. Только смотри, — она понизила голос, сделав значительное лицо, — никому не говори, что от меня. А то все бегать начнут, как к знахарке.       Тимур неловко взял тюбик, чувствуя себя одновременно благодарным и униженным. Эта мазь была материальным доказательством его позора, которое теперь придётся прятать. — Спасибо, — пробормотал он. — И мандарины те сладкие, не переживай, — тётя Айгуль уже взвешивала пакет, возвращаясь к обычному тону, но с лёгкой ухмылкой. — Девушке несёшь? Замазывать будет, пока синяк сходит?       Тимур лишь покраснел ещё больше, сунул тюбик в карман, потянулся за кошельком. — Ну... не только девушке, — пробурчал Тимур. — Матушка тоже любит.       Он протянул смятые бумажные купюры, стараясь побыстрее завершить этот ритуал. Тётя Айгуль хмыкнула, беря деньги и щурясь на кассовый аппарат, будто он был ей личным врагом. — Предложение-то когда своей сделаешь? — спросила она между щелчками сдачи, голосом, в котором смешались искреннее любопытство и вековая традиция влезать в чужую личную жизнь.       Тимур почувствовал, как жар снова поднимается к вискам и ушам. От этих вопросов становилось неловко до тошноты. Он понимал, почему так легко бросил психологу эту фразу — «счастье любит тишину». Но какая тут могла быть тишина? В этой станице каждый знал друг друга не только в лицо, но и по отчеству, по семейным историям, по долгам и грехам. Его отношения с Бетти были не личным пространством, а общественным достоянием, за развитием которого наблюдали, как за сериалом и приводили в пример. — Тёть Айгуль, мне ещё шестнадцать, — выдавил он, глядя в пол. — Завтра семнадцать будет... — Ой, правда, всё забываю! — она хлопнула себя по лбу сдачей, но в её глазах не было раскаяния, только азарт. — Это твоя-то подружка на год старше, да? Восемнадцать уже, красавица.       «Красавица». От этого слова у него ёкнуло внутри — гордостью и новой волной тревоги. Восемнадцать. Совершеннолетие. Ещё одна причина для разговоров и советов. — Да... — согласился он тихо. — И... надо отучиться сначала. Нормальную работу найти. Так что пока... надо повременить.       Он произнёс это как заклинание, как мантру, которую повторял и себе, и матери, и, возможно, Бетти. «Повременить». Это слово было его щитом против всего мира, который, казалось, уже видел его женатым, с детьми, с ипотекой. Взяв сетчатый пакет с мандаринами и сдачу, он кивнул и почти выбежал на улицу, в холод, который теперь казался благословенным укрытием от удушающего любопытства.       Тимур зашагал прямо, намереваясь пересечь оставшиеся три перекрёстка до родного дома. Но на полпути вдруг замер, как вкопанный. В голове, вытесненные школьным адом, прояснились календарные даты. — У меня ж завтра днюха... — пробормотал он себе под нос, явно позабыв об этом в суматохе дня. И тут же погрузился в тягостные размышления: что делать после уроков? Хотя, сто процентов, его уже заберут друзья и куда-нибудь вытащат. Мысль об этом вызывала скорее усталость, чем радость.

МУУУУ!

      Громкое, бархатистое мычание прозвучало буквально в полуметре от его уха, заставив Тимура вздрогнуть всем телом и отбросить все мысли прочь. Перед ним, размываясь в морозной улице, стояла Мурка: корова бежевой шерсти в щедрую белую крапинку, будто её обрызгали молоком из ведёрка. Она была здесь не случайно, видимо, всё это время неспешно шествовала за ним по пятам, как преданная, пушистая тень из детства. И ведь Тимур был её хозяином — он растил её, сам ухаживал и выгуливал. — Господи, Мурка... — выдохнул Тимур, и на его лице, уже без всякой маски, расплылась широкая, почти детская улыбка, которая доходила до глаз. — Ты чего меня так пугаешь? Матушка, что ли, тебя выгулять решила? На работу, наверное, ушла, а тебе скучно стало?       Мурка фыркнула, из её широких ноздрей вырвались два густых облачка пара. Она потянулась массивной, тёплой головой и тыкнулась мокрым носом в его ладонь, будто подтверждая его догадки и требуя законной дани – внимания. Тимур расхохотался — коротко, искренне, так, как почти никогда не смеялся среди людей, кроме своих друзей. Он почесал её между рогами, в том месте, которое она обожала.       И тут Мурка, словно решив провести собственный осмотр, сдвинула голову и внимательно, по-коровьи пристально, посмотрела ему в лицо. Её нос потянулся к его скуле, к тому самому фингалу. Шершавый, тёплый язык нежно лизнул по краю синяка, заставив Тимура непроизвольно дёрнуться. — Ффф... — фыркнул он уже со смехом, отстраняясь. — И тебе не нравится, да? — МУ-У-У, — согласилась Мурка, будто вынося вердикт: «Дурак». И снова упёрлась лбом в его плечо, требуя продолжения. — Ладно, ладно, идём, — сказал он, перекладывая пакет с мандаринами в другую руку. — Замёрзла небось. Пойдём, накормлю тебя сеном.       Но Мурка фыркнула уже по-другому, с явным интересом, и, мотая головой, принюхалась к пакету. Её большой нос тыкался в сетчатый пакет с однозначным требованием. — Нет, Мурка, — ответил Тимур. — Ты, конечно, величайшая особа, но я разорюсь, если буду каждый раз покупать мандарины ТОЛЬКО для тебя.       Но Мурка не отступала. Она упёрлась тёплым лбом в его руку, а потом и вовсе загородила дорогу, встав поперёк тропинки. Ясный, наглый взгляд её тёмных глаз говорил: «Хоть одну. Ну дай».       Тимур вздохнул, сдавшись. — Ладно, красотка. Одну. Больше не проси, — сказал он, и, как только Мурка с достоинством посторонилась, давая ему путь, он достал из пакета мандаринку. Чистил её на ходу, отламывая кусочки цедры и бросая их в снег, а сочные дольки протягивал довольной корове. Та принимала угощение с таким благоговейным, медленным жеванием, будто это была не простая мандаринка, а божественный нектар из сада Адама и Евы.       Идя рядом с этим большим, тёплым существом, которое радовалось так просто, Тимур почувствовал, как последние клочья школьного напряжения отпускают его.       Дойдя до последних перекрёстков, Тимур замедлил шаг. Он машинально повернул голову направо. Там, виднелась небольшая церковь из кирпича. Сегодня у её ворот, несмотря на морозец, было непривычно оживлённо: пару машин, пару семей, а на пустыре рядом детишки в ярких пуховиках с визгом лепили снеговика. Похоже, был какой-то небольшой праздник. Или просто люди потянулись к теплу по приезду, и не только физическому.       Тимур задержал взгляд на церковных дверях. Его лицо на мгновение стало непроницаемым. Затем он выдохнул, и из его губ вырвалось белое облачко. — Нет, — сказал он тихо, больше себе, чем кому-либо. — Сегодня не пойду. Отец Николай, наверное, занят. И тебя, — он потрепал Мурку по холке, — надо привести и согреть.       Мурка фыркнула, будто спрашивая: «Ты уверен?» И, не получив внятного ответа, тыкнулась своим влажным, бархатным носом ему в спину, отчего Тимур негромко, с лёгким стыдом, посмеялся. Он словно чувствовал, что животное видит его слабину, его нежелание переступать порог, за которым его ждали, как брата или сына. Тимур поправил пакет с мандаринами и твёрдо зашагал вперёд, к родному дому.       Дойдя до своего дома, он щёлкнул замком калитки, и тяжёлая железная дверь с скрипом впустила их во двор. Мурка, почуяв родные запахи, важно зашагала к своему углу, а Тимур, закрыв калитку, последовал за ней.       Загнав корову в тёплый, пахнущий сеном амбар, он наконец повернулся к дому. Тишина встретила его в прихожей, матушка ещё на работе. Его долг — проверить хозяйство, убедиться, что всё в порядке.       Тимур зашёл в дом, почти на ходу он начал скидывать с себя одежду, рубашка расстёгивалась сама, пальцы действовали быстро, почти яростно. Залетев в свою комнату, он с силой швырнул школьную сумку к кровати. Переборщил. Сумка ударилась о основу кровати, и из неё с шумом выплеснулись пару учебников, заляпанная чернилами тетрадь по алгебре и... та самая тетрадь. Новая, в зелёной обложке. Та, что дал психолог.       Тимур, уже расстегнувший рубашку, замер. Его взгляд, скользнувший по беспорядку, наткнулся на этот зелёный прямоугольник, будто на мину. Всё, что было сегодня: едкий дым разговора, фраза «ты просто существуешь», унизительная жалость тёти Айгуль, всё это нахлынуло на него единой, удушающей волной.       Он медленно подошёл, поднял тетрадь. Она была невесомой и в то же время чудовищно тяжёлой. Он смотрел на неё без эмоций, лицо было каменной маской, за которую он так цеплялся. Но внутри кипело. Глухой, раздражённый выдох вырвался из его груди сам собой. Он швырнул тетрадь на письменный стол, где та шлёпнулась на старенький ноутбук. — Дурак... — прошипел он себе под нос.       Психолог брал его на слабо. Даже не говорил этого прямо, но Тимур понимал. Весь этот спектакль с «заданием для себя» был уловкой, крючком, на который его пытались поймать. И самым мерзким было то, что крючок работал. Внутри бушевало дикое, яростное желание взять и доказать. Доказать этому облысевшему умнику, доказать всему миру, а главное — себе, что он не пустое место. Что за его синяками и кулаками есть что-то, какая-то история, какая-то правда.       Но сделать это значило пойти на поводу. Признать, что психолог попал в цель. Сыграть по его правилам. А Тимур за восемь лет выстроил свою крепость именно на отрицании всех чужих правил. Идти на поводу, значило сдаться. Предать того мальчика, который когда-то решил, что раз ему не верят, то он и не будет ни от кого ничего ждать. Два чувства боролись в нём, разрывая изнутри: жгучее подростковое «Я смогу! Докажу!» и леденящее выстраданное «Ни за что. Никогда. Это ловушка». Он стоял посреди комнаты, сжав кулаки, глядя на зелёную обложку, которая казалась теперь ярче всего в этом полумраке.       Отвернувшись от стола, Тимур с силой дёрнул дверцы шкафа, доставая оттуда потрёпанные штаны и старую толстовку с выцветшим логотипом какой-то группы — домашнюю униформу для работы с хозяйством, которую не жалко испачкать. Он яростно натягивал вещи, пытаясь движением задавить внутреннюю бурю. Но в голову, словно крадучись, прокралась мысль. Не его собственная, а какая-то чужая, навязчиво-спокойная. «А подведи итоги. Никто же и знать не будет. Может, и легче на душе станет?»       Тимур встал как вкопанный. Взгляд его упал на собственное отражение в зеркале, прибитом к двери шкафа. Он видел знакомое лицо с фингалом, упрямый взгляд, сжатый рот. А голос в голове звучал чужой. — Опять это... — прошипел он своему двойнику в зеркале. — Так и не пойму... Голос совести? Разума? Или уже шизофрения начинается?       Но странное дело, сама эта мысль успокоила кипение. Она была конкретной. Она предлагала действие, пусть и дурацкое. И самое главное — никто же не узнает.       Одевшись, он достал из кармана телефон. Экран холодно блеснул в полутьме комнаты. Палец потянулся не к игре или соцсетям, а к значку диктофона. — Так... — пробормотал он, включая запись. Его голос в тишине комнаты прозвучал странно громко и неуверенно. — Ну, по факту, я же и правда никому не скажу... — он сделал паузу, будто прислушиваясь к эху своих слов. — Хотя включать диктофон – бред полный. Можно и без этого... с самим собой общаться.       Он поднял глаза и снова встретился взглядом со своим отражением в зеркале. Тот парень с синяком смотрел на него с немым вопросом. — Ну... общение с собой вроде не к шизофрении... — неуверенно заключил он, пытаясь найти хоть какую-то логическую опору. И тут же, найдя козла отпущения, добавил с внезапной, почти детской агрессией: — Но это психолог будет виноват! Во всём!       Закрыв за собой дверь дома, он пошёл обратно к амбару. Мурка, уже согревшаяся, спокойно ждала, когда её накормят. Тимур, оставив телефон на столе, вернулся к работе, но тишина вокруг уже была другой. Он взял вилы, и голос его прозвучал тихо, сдавленно, будто пробивался через стену. — Ну... мне сколько тогда было? Восемь... нет, девять. Девять лет. Отец умер. Сказали – сердце не выдержало. — он ткнул вилами в солому, движения были механическими. — После этого... меня водили к психологу. Детскому, не школьному. К спецу. Она... добрая тётя, в очках, мне объясняла. Монстра не было, что это... детская фантазия. От шока. Что мозг так защищается.       Он замолчал, прислушиваясь к своему голосу, который звучал так, будто он пересказывал чужую историю. Но внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. — Я ей не верил, сначала спорил с ней. — его рука сжимала рукоять вил. — Я же помнил. Помнил его чёрные, пустые глаза, которые смотрели на папу. Помню как было холодно и пахло... гнилью.       Он снял перчатку и провёл ладонью по лицу, как бы стирая набегающую картину. — А ещё... когда я ходил к той тётке, я чувствовал, что за мной следят. И чувство было странным и пугающим. Бабки на лавочке говорили это душа отца. Сорок дней по земле ходит, проведает. Я хотел верить. Очень хотел. — Его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Но я не чувствовал папу. Я чувствовал... страх. Особенно по ночам. Будто то, что было в спальне тогда, не ушло. Оно просто отступило. И ждёт, когда я останусь один в темноте, чтобы...       Тимур выпрямился, сгрёб новую охапку сена. Работа, знакомые движения немного возвращали его в настоящее. — Вот и вся история. И все, кому я рассказывал из взрослых, говорили, что я перенервничал. Или сошёл с ума. — он фыркнул, но в этом звуке не было ничего, кроме горечи. — Остаётся только один вариант: просто не говорить об этом. Никогда. А если кто-то спросит – соврать. И жить так, будто эта ночь просто... закончилась. Как и все остальные.       Мурка будто почуяла незавершённость. Она перестала жевать и, медленно повернув свою голову, тыкнулась носом ему в руку —нежно, но настойчиво, как будто говорила: «Ну? И что дальше?»       Тимур, без улыбки, только поднял бровь и тяжело выдохнул. — А ты, будто бы, понимаешь меня, ага... — проговорил он с горьковатым сарказмом.       Мурка замычала в ответ, не своим обычным басом, а более высоко, почти сердито, под конец фыркнув, явно не одобряя такой невежливый и недоверчивый тон своего двуногого друга. Тимур в ответ, не сдерживаясь, рассмеялся — коротко и тихо. Его пальцы привычным движением вцепились в шерсть между её прочными, изогнутыми рогами, начав ритмично почесывать. — Всё, — заключил он, и слабая улыбка тронула уголки его губ. — Я официально сошёл с ума. Либо я деревенская диснеевская принцесса, которую понимает только корова. — Он сделал паузу, глядя ей в глаза. — Ещё скажи, что мне теперь надо грустную песню затянуть про погибшее детство.       Мурка фыркнула, отрывисто и с таким выражением, что сомнений не оставалось: ни за что. Никаких песен.       Тимур тихо хихикнул, его плечи на секунду дрогнули. — Понял, понял. Даже корове надоели мюзиклы. Справедливо.       Тимур, постояв немного, продолжил работу, будто эта тирада в пустоту и правда могла что-то изменить. Теперь он говорил быстрее, тараторя под нос, как будто отчитывался перед невидимым директором. — Ну, а потом познакомился с отцом Николаем. Священник. Слепой. Стал ему помогать – таскать дрова, продукты, по хозяйству. — Он резко вонзил вилы в стог, делая паузу, чтобы осмыслить следующий шаг. — Потому что... — голос его сбился. Он так и не научился легко говорить о главном. — Потому что до него, за нашим окном стала появляться тень. Такая же... Которая воняет гнилью. Я с матерью тогда спал в зале, там окна во всю стену, штор нет. И вот эта хрень стояла в темноте. Смотрела. Я чувствовал этот взгляд.       Он выпрямился, резко повернулся и пнул ногой пустое ведро. Оно с грохотом покатилось по дощатому полу. Мурка настороженно подняла голову. — Я вообще перестал смотреть в окна по ночам, — выдавил он сквозь зубы, уже глядя прямо на диктофон.        Он замолчал. Сама мысль о следующей части истории, о встрече с Николаем, вызывала в нём острую неприязнь. Не к священнику, а к тем чувствам — беспомощности, надежде, детскому страху. Поэтому он решил проскочить этот участок на скорости. Его голос снова затараторил, став ровным, быстрым и плоским, как заученная отписка: — Ну, а там дядька этот Николай, я с ним побеседовал. Возможно, он получше всяких психологов, ведь я перестал видеть монстров за окном. Так что да, стресс действовал на меня сильно...       Он выдохнул, будто пробежал короткую дистанцию. Фраза вышла скомканной, и в её механическом звучании было чёткое желание поскорее закрыть тему.       Быстро, почти торопливо доделав дела, он на секунду задержался у Мурки. Он нежно, одним пальцем, почухал её по мокрому носу. — Всё, красотка, отдыхай. Я дальше за работу.       И, не оглядываясь, вышел из амбара. Он автоматически направился дальше по списку дел — куры. Их нужно было покормить и собрать яйца, что он быстро и сделал. — Так, вроде всё... — пробурчал Тимур, наблюдая, как куры атакуют рассыпанное зерно. Но привычный взгляд, скользнув по суетящейся толпе, зафиксировал досадную пустоту. — Так. Погоди-ка... Машка, блин! Опять!       Он тут же зашёл в полутëмный курятник. Пахло помëтом и пылью. Рыжая курица сидела в своём почётном углу под клетками, распушившись в немой, тупой гордости. — Машка, иди жрать, — процедил Тимур, приседая на корточки и нагинаясь к полу. — Нехер тут высиживать, нам потомки пока не нужны. Яйца отдавай, дура.       Машка только пошевелила головой, уставившись на него пустым глазом-бусинкой. Она, конечно, ничего не понимала. Тимур фыркнул, спорить с курицей — последнее дело.       Он привычно протянул руку, чтобы поддеть её и достать яйца. Но едва его пальцы коснулись горячего, взъерошенного брюха, Машка взорвалась. Она громко, истерично захлопотала и тут же клюнула его в тыльную сторону ладони, с яростью наседки. — Блять! — Тимур дёрнул руку, фыркнул от внезапной боли. По коже поползло горячее жжение. И в ту же секунду вся накопленная за день злость, на психолога, на фингал, на этот дурацкий диктофон, нашла себе мгновенный выход.       Он не стал церемониться. Одним движением он схватил взъерошенную, кудахтающую Машку под крыло и вышвырнул её из курятника, как выкидывают надоевший футбольный мяч со двора.       Машка, оказавшись на свободе, от неожиданности взметнулась в воздух с отчаянным кудахтаньем, бестолково захлопала крыльями и шлëпнулась в снег в нескольких метрах от курятника. На секунду она замерла, ошеломлённая, будто всерьёз поверила, что только что совершила невероятный воздушный манёвр. Потом, отряхнувшись, с достоинством направилась к кормушке, к своим подругам, уже забыв о мимолётной карьере авиатора.       Тимур, тяжело дыша, потёр покусанную руку. Боль потихоньку стихала, внезапная вспышка ярости — тоже. Он достал из угла четыре тёплых яйца, сунул их в карман, а деревянное яйцо поставил повыше, чтобы точно не пряталась Машка. Вышел, хлопнув дверцей курятника, и посмотрел на Машку. — Тупая... — буркнул он ей вслед, но уже без злости. Просто как факт.       Заходя в дом, он бросил взгляд на часы. Скоро вечер. В прихожей была тишина — матушка ещё не вернулась. Он стал снимать с себя одежду, пропитанную стойким запахом курятника, сена и... да, особенно Машки. Скинул всё в стиральную машину и включил её. Пока в ванной с шумом набиралась вода, он приготовил на стуле чистую одежду: простые тёмные шорты и серую футболку.       Проходя мимо зеркала в ванной, он на секунду замер, поймав собственное отражение. Потом медленно наклонил голову, раздвинул пальцами чёрные волосы у самых корней. Под ними проглядывала чёткая, седая полоска, словно его натуральный цвет медленно отступал. — Отросли... — пробормотал он без эмоций, разминая уставшую шею. Плечи хрустнули. — Надо будет снова Бетти попросить закрасить.       Его взгляд скользнул к белоснежному локону, падавшему на лоб. Он лежал идеально, будто это была не случайность, а задумка стилиста. Сама природа, казалось, поставила здесь жирный акцент, который уже не скроешь. Тимур фыркнул, глядя на него в зеркало. Уголок его рта дёрнулся в чём-то, похожем на усталую усмешку. — Ещё б этот отросток закрашивался, счастью предела не было бы.       Он отвернулся от зеркала и подошёл к ванне. Нырнув в горячую воду, он замер, давая телу привыкнуть. Как в такой жаре можно было остыть? Но факт был на лицо: огонь под кожей, разожжённый морозом и злостью, медленно гас. Его обволакивало густое тепло и странное спокойствие. Родное. Как будто тело вспоминало что-то очень простое и детское. Он откинул голову на холодный край ванны, и взгляд его автоматически поплыл по стене. Плитка. Старая, ещё с детства, собранная в наивную картину: бирюзовое море, прыгающий дельфин, солнце. А на полочке в углу, запылённые и выцветшие, сидели его старые резиновые лягушата. Тёмно-зелёные, с глупыми улыбками. Когда-то они отвлекали его от всего на свете: долгими вечерами он устраивал им целые морские сражения в этой самой ванне.       Почти не думая, он протянул мокрую руку, взял одного, самого маленького, потёр пальцем его гладкую спинку. Потом отпустил. Лягушонок мягко плюхнулся в воду и закачался, отправившись в свободное плавание. Тимур смотрел на него несколько секунд, затем вздохнул. Не от печали, а от скуки, которая накрывала в такие моменты тишины. Лениво, одним движением, он собрал с полки всю оставшуюся компанию: ещё трёх лягушат и их большую, солидную маму, с широкой плоской спиной, на которой мелкие могли стоять, как на плоту.       Одну за другой, с мягким бульком, игрушки падали в воду, нарушая зеркальную поверхность. Они столкнулись, перевернулись, закружились в медленном хороводе вокруг своего большого корабля-мамы. Тимур наблюдал за этой немой кукольной пьесой, которую сам же и устроил. В глазах его не было радости, только лёгкая, отстранённая сосредоточенность. Как будто он ждал, что хоть одна из этих резиновых мордашек наконец оживёт и скажет что-нибудь умное.       Спокойно вздохнув, он откинулся назад, позволив лягушкам расплываться в своём немом балете. Была в этом какая-то медитативность. Веки стали тяжёлыми. Он позволил им закрыться. Всего на пять минут. Просто отдохнуть...

***

      И тут он оказался в другом месте. Ощущение было мгновенным, как щелчок. Он не падал, не проваливался, просто оказался здесь, открыв глаза. Первым делом он осмотрел себя: на нём были простые шорты и футболка. «Слава богу, — мелькнула облегчённая мысль, — жопой светить не придётся».       А само место... было знакомым. Будто из самого раннего детства, из какого-то садика. Бассейн. Но не современный, а советский: мелкая, бирюзовая и белая мозаика на стенах и дне, выложенная незамысловатыми узорами. Стерильный, яркий свет, отражающийся от мокрых поверхностей. И запах, едкий, чистый, запах хлорки. Он стоял на краю большого, почти пустого бассейна. Вода в нём была идеально голубой, неподвижной и неестественно прозрачной. Тишина стояла гулкая, нарушаемая только тихим, постоянным эхом капель где-то вдалеке.       Он пошёл вперёд, его шлёпанцы тихо шлёпали по влажному кафелю. Бассейн был частью целого лабиринта. Он заглянул в одну из арок — за ней была комната, почти идентичная этой: тот же бассейн, та же мозаика. Но в ней вода была выше, почти у самого края. В следующей, широкая лестница, облицованная той же бирюзовой плиткой, вела на второй этаж, в просвет которого лился холодный, безличный свет. Каждая комната была похожа на другие, но не точь-в-точь. Где-то иначе ложилась тень, где-то на воде плавала одинокая белая доска для плавания, где-то с потолка свисала верёвочная лестница, уходящая в воду. Это было бесконечное, меланхоличное повторение одного и того же стерильного пространства. Тимур остановился, прислушиваясь к тишине. Он знал это место. Не конкретно это, а ощущение. — Я уже здесь был... — шёпотом проговорил Тимур, и тут же закрыл рот, будто помнил о запрете шума. Он пытался нащупать в памяти тот самый ускользающий сон. Картинка была на языке, но не складывалась. Здесь было слишком знакомо: то же гулкое эхо, тот же химически-чистый запах. Никого не было. Только тишина, обволакивающая со всех сторон. Он подошёл к самому краю бассейна и медленно присел, опустив ноги в воду. Она была приятной. Не горячей и не холодной, идеальной температуры, какую не найдешь в реальности. Тишина. И это одиночество не давило, а странным образом расслабляло.       Но в следующее мгновение он что-то услышал. Лёгкий всплеск, которого не должно было быть, или скрип кафеля за спиной. Он насторожился, мышцы спины напряглись инстинктивно. Осторожно, стараясь не выдавать себя движением, он начал подниматься. И тут сонная физика предала его. Ноги, только что твёрдо стоявшие на мокром кафеле, вдруг потеряли сцепление. Не как на льду, а как будто их намазали жидким мылом или маслом, неестественно резко. Он дёрнулся, пытаясь удержать равновесие, но его вынесло вперёд к воде. Он шлёпнулся на колени, а руками в последний момент успел вцепиться в холодный пол бассейна, чтобы не скатиться в воду. — Опять... — проворчал он сквозь зубы, чувствуя тупую боль в коленях и леденящее унижение от этой нелепой, сонной немощи. Его пальцы соскальзывали с гладкой плитки.       Первое правило сна: не подходить к краю. Потому что на краю ноги перестают слушаться, земля уходит из-под ног, и ты соскальзываешь в пропасть. Сны всегда работали по этой дурацкой логике. И каждый раз он совершал эту ошибку: подходил, увлекаемый любопытством или забывшись, и только в момент падения с досадной ясностью вспоминал о запрете. Ладони потели и соскальзывали с холодной плитки. Он повис на краю, чувствуя, как вода бассейна уже касается его шорт. — Эй! — крикнул он в гулкую тишину, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Здесь же кто-то есть? Надеюсь, вы... порядочный человек. Поможете мне? А то я, тут... ноги, хех, не очень держат...       Он попытался изобразить на лице дружелюбную, виноватую улыбку, повернув голову в ту сторону, откуда донёсся шум. Получилось криво и неестественно, больше похоже на оскал. Он висел на краю бассейна, как дурак, и вежливо просил о помощи у невидимого обитателя снов, который только что нарушил идеальную тишину. Ответа не было. Он посмотрел вниз, в воду, и сердце его ёкнуло. Бассейн изменился. Всего секунду назад он был голубым, прозрачным, с видимым дном. Теперь же под ним была чернота. Вода стала тёмной и бездонной. И в этой глубине могло прятаться что угодно. Понимание ударило: помощи не будет. Возможно, и шума никакого не было, просто игра воспалённого воображения. «Хрен с тобой», — пронеслось в голове. Тимур стиснул зубы, и каким-то чудом сна, собрав все силы в руках и преодолев неестественную скользкость края, он рванул тело вверх. Он оттолкнулся от невидимой опоры, и его туловище, будто невесомое, выбросилось из зоны скольжения. Он плюхнулся на кафель и сразу же, не вставая, заскользил по мокрому полу, отползая от бассейна как можно дальше. Стоило ему отдалиться на пару метров, как то странное притяжение, которое валило его с ног, исчезло. Тело перестало тянуть к воде. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как холод кафеля проникает сквозь футболку в лопатки.       Осторожно, не спеша, он поднялся на ноги. Теперь ноги держали. Он огляделся. Лабиринт бассейнов был прежним: бирюзовая мозаика, белый свет, запах хлорки. Но теперь в этой стерильной чистоте сквозила тихая угроза. Каждый бассейн теперь казался потенциальной ловушкой, каждое эхо — приглушённым шагом невидимого гостя.       Вглядевшись в проём в конце комнаты, он уловил движение: мелькнула небольшая фигурка, будто ребёнок, и скрылась в следующем зале. Любопытство, что всегда заводило его слишком далеко, дёрнуло его вперёд. И тут в нос ударил тот самый запах. Гнили и чего-то нового, приторно-сладкий запах. Первый запах из спальни отца. Его тело впало в ступор, не от страха, а от глубины воспоминаний. Каждая клетка застыла, залитая ледяным адреналином. Этот паралич длился, может, полминуты, а может вечность. И он побежал. Ноги сами, против его воли, рванули в противоположную сторону от вони, унося его прочь от проёма, вглубь лабиринта. «Это всего лишь сон, обычный, дурацкий сон, надо просто проснуться!» — лихорадочно твердил он себе, ноги шлёпали по мокрому кафелю.       Впереди, в центре следующего зала, он увидел лестницу, обвивавшую столб и уходящую куда-то вверх, в залитый ярким светом проём. Спасение. Он ринулся к ней и начал подниматься, по две ступеньки за раз.

MOM.

      Звук ударил его по мозгам. Искажённый, растянутый, полный неестественной тоски или злобы. То ли он прозвучал на весь зал, то ли зародился прямо внутри его черепа. Он оглянулся вниз, никого не было. Преодолевая леденящий ужас, он поднял взгляд вверх, по ходу лестницы.       Над ним, свисая с верхних ступеней, как огромный паук, висело оно. Чёрное, жидковатое, будто тень обрела плотность. Его тело выгибалось под невозможными углами, а лицо... Лицо было искажено гримасой, напоминающей улыбку. Рот будто разрезан ножом от уха до уха. И оно смотрело прямо на него. Запах гнили и сладости накрыл его с головой, смешавшись с химической чистотой хлорки в невыносимую, тошнотворную смесь.       Глаза его метнулись по сторонам в паническом поиске выхода. Без мысли, он прыгнул вниз. Хорошо, что это сон, падение оказалось мягким, пружинистым, но быстрым. Он приземлился на пол, едва согнув колени, и тут же рванул в проём соседнего зала, спиной ощущая леденящее присутствие. Чёрная масса не стала спускаться по ступеням. Она просто скатилась по лестнице, как густая смола, мгновенно приняв у подножия человекообразную форму, высокую, тонкую, с невероятно длинными конечностями. И пошла за ним. А из её искажённого рта, будто из сломанного динамика, лилась нескончаемая, навязчивая пластинка на английском: — Mom... Mom..       Слово повторялось с монотонным, сводящим с ума постоянством, вгрызаясь в сознание. Тимур, уже спрятавшись за углом в другой комнате, прижался к холодной плитке, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет. «Я не твоя мать, отвали от меня!» — подумал он, сжимая кулаки, но страх парализовал голос.       Голос не унимался. Он эхом разносился по гулким залам, но теперь слова стали сложнее, слились в предложения. Тимур был неплохим учеником, но английский знал так себе, на уровне школьных тестов и пары песен. Сейчас он отчаянно цеплялся за знакомые слова в этом потоке ужаса, и из паники и недопонимания сложились обрывки:

«W-where were you? Why didn't you save me?.. Why didn't you protect me?.. I was dying... and you didn't even notice... Save me...»

«Что?.. Что за хрень?» — подумал Тимур, оторвавшись от стены и лихорадочно оглядывая новое помещение.       Оно было таким же: бассейн, мозаика, лестница в углу. Но теперь каждая тень казалась притаившейся угрозой. Он не понимал, о чём говорит та тварь. Он никого не терял. Никого не не пытался спасти. Разве что... нет. Мысль была слишком страшной, и он отшвырнул её прочь. Это сон. Бред. Его мозг, накормленный стрессом и старыми страхами, генерировал чудовищный спам. Но отчётливые шаги монстра, раздались уже в соседнем зале. Голос продолжал нашептывать, теперь уже тише, ползком пробираясь в сознание:

«You saw... you saw and did nothing... Mom... help...»

«Мама... помоги...» — мысленно перевёл Тимур про себя, и фраза прозвучала ещё отвратительнее на родном языке. Он заставил себя двигаться. Почти бесшумно скользил по мокрому кафелю в следующий зал. В голове, поверх паники, заработала примитивная, тактическая шестерёнка. Бежать просто вперёд, значит вести его за собой по прямой. Нужно запутать. Его план был прост и, вероятно, провален: метаться по комнатам не только вперёд, но и вбок, петлять, используя одинаковость пространства как преимущество. А потом, когда он собьёт его с толку — рвануть к той лестнице наверх. Туда, где свет, где, возможно, есть выход.       Сейчас было тихо. Так же тихо, как в самом начале, когда он только попал сюда, но эта тишина больше не была мирной. Она была натянутой, как струна, в ней не было комфорта, только знание: где-то в этом лабиринте за тобой ходит оно. Ищет. И шепчет на чужом языке о том, чего ты не понимаешь и понять боишься.       Тимур прижался к стене у проёма. Затаил дыхание и прислушался — тишина. Пока он оглядывался, он заметил в одном из бассейнов, в самом его конце дверь. Не проём в стене, а настоящую дверь, встроенную прямо в бассейне в глубине. Куда она вела? И была ли открыта? Нырять в воду, попусту тратя время и силы, было плохой идеей. Но что, если это другой выход? Лазейка? «Учитывая, что это сон, я, возможно, попаду в другое измерение», — размышлял Тимур, не отрывая взгляда от прямоугольника под водой. — «Или же это просто проход в соседний бассейн...» — Он пытался вспомнить прошлые сны. — «Я же тут был. Но здесь всегда было спокойно и тихо. Я даже иногда видел других людей, размытые фигуры... но никогда не было этой... тварины.»

«СРОЧНОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ! На границе Др-[] и Дар-[] зачистка завершена. Жители эстетики Пу-[], оставайтесь на своих местах. Не покидайте бассейны. Ожидайте дальнейших инструкций.»

      Фразы «зачистка завершена», «оставайтесь на своих местах», «не покидайте» — были понятны и ясны. Но ключевые названия, имена мест тонули в помехах, будто их намеренно стирали из эфира для посторонних ушей. Более того, в самой интонации, в ритме речи сквозило что-то чуждое. Он понимал слова, но ощущал, будто слышит их через слой чужого, незнакомого языка, который его мозг отчаянно, на лету переводил. — Ч... что? — прошептал Тимур, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. «Может, это подсказка?» — промелькнула в голове рациональная мысль. — «Учитывая, что во сне мозг всегда пытается меня спасти... то, может, когда я скользил к бассейну, и это оповещение – всё это попытки мозга вытащить меня из сна?»       Логика была хлипкой, но в кошмаре цепляешься за что угодно. Тимур снова посмотрел на бассейн с дверью. Это был единственный отличный элемент. Знак. Пусть и придуманный его же спящим сознанием. Набрав в грудь воздух, он рванул с места. Быстро, стараясь не шлёпать ногами, он подбежал к краю и попытался как можно тише соскользнуть в бассейн. Он уже погрузился в воду, как вдруг что-то с силой дёрнуло его сверху за плечи и толкнуло вглубь. Самосохранение сработало раньше страха. Он попытался вывернуться, оттолкнуться, и, развернувшись в воде, со всей силой, на которую был способен в вязкой жидкости, пнул ногой в сторону нападавшего. Удар пришёлся во что-то плотное, упругое, но не твёрдое. Он увидел её: чёрную, размытую, но уже знакомую форму. Тварь была тут.       Тимур инстинктивно попытался вдохнуть от испуга и тут же понял, что может дышать. Вода не обжигала лёгкие, а словно бы насыщала их чем-то прохладным и воздушным. Этот сюрприз выбил его из колеи на долю секунды. Шансов уже не было, — только дверь.       Он изо всех сил заработал руками и ногами, пытаясь уплыть вглубь, к тёмному прямоугольнику. Движения были тягучими, медленными. За спиной он чувствовал холодное, настойчивое присутствие, догоняющее его. Добравшись до двери на дне, он вцепился в холодную металлическую ручку. Его пальцы скользнули, но он успел ухватиться. Последним усилием он потянул её на себя, чувствуя, как тьма за спиной накрывает его с головой.       Тимур открыл глаза. Та самая ванная. Потолок с трещинкой, знакомая полка. Вода уже не горячая, а тёплая. Резиновые лягушки мирно плавают у его колена.       Облегчение хлынуло волной. Сон. Просто дурацкий, страшный сон. Он дома. В безопасности.       И тут же, следом за облегчением, пришло другое понимание: он не мог пошевелиться. Ни пальцем, ни бровью. Только глазами. Он лежал в остывающей воде, полностью парализованный, и наблюдал, как над ним, на потолке, начинает медленно расплываться тёмное пятно, капая в воду и расползаясь маслянистыми плёнками. Резиновые лягушки исказились, их глупые улыбки растянулись в те самые жуткие гримасы. А в голове, заглушая все мысли, зазвучал тот голос, навязчивый и полный укоризны:

«Mom... help me... Why didn't you save me?... I was dying... right next to you... You saw... you saw and did nothing... Mom... save me...»

      Тимур отчаянно пытался закрыть глаза, сжать веки, спрятаться в темноте, но чёртов голос был слышен, ввинчивался прямо в сознание. И вдруг, хватка. Холодные, костлявые пальцы впились в него, то ли в горло, то ли в плечи, а может, и всё сразу, сжимая с нечеловеческой силой. Он открыл глаза. Прямо перед ним, в сантиметрах от его лица, плавало в воде это уродливое, искажённое лицо с разрезанным ртом. Его с силой потащили вниз, под воду. Он инстинктивно задержал дыхание, лёгкие сжались. Но тело... тело не слушалось. Оно было тяжёлым, ватным, парализованным тем же ужасом, что и тогда, в детской спальне. Он не мог дёрнуться, не мог оттолкнуть. Он мог только чувствовать, как холодная вода смыкается над головой.       И в этом хаосе, в обрывках сознания, всплыл один-единственный, пронзительный момент: он, девятилетний, стоит в дверном проёме и смотрит, как монстр душит его отца. И теперь, тонущий и парализованный, он с ужасающей ясностью подумал: «Неужели отец чувствовал то же самое?»       Сердце колотилось в груди с такой бешеной силой, что, казалось, вот-вот разорвётся. Паника достигла своего пика, превращаясь в слепящую вспышку ужаса, в которой не было уже ни мыслей, ни надежды.       Но тут же его сознание вернулось, как будто душу втолкнули обратно в тело. Он инстинктивно рванулся вверх и вынырнул из воды, отчаянно хватая ртом воздух. Он кашлял и пытался вдохнуть одновременно, не зная, что важнее. Горло и лёгкие горели, тело сотрясала крупная дрожь от адреналина и реального, физического удушья. Он реально тонул. Секунду назад. «Я... я же уснул в... ванной», — лихорадочно соображал он, пытаясь сесть, чтобы вода не сомкнулась над головой снова. Его руки скользили по краям ванны, не слушаясь. — «Пока спал, вот и... сполз, лицом вниз... и чуть не утонул...»       Он продолжал давиться кашлем, будто при сильнейшем гриппе. Из лёгких вместе с воздухом выходила вода, которой он успел наглотаться. Слёзы стояли в глазах от напряжения, а по спине бежали мурашки. И только когда кашель стал чуть тише, а в ушах перестало гудеть, он наконец услышал чёткий, настойчивый звук, пробивающийся сквозь шум собственного дыхания.

Тук-тук-тук.

      Кто-то стучал в дверь дома. Тимур не понимал. Его мозг, ещё в панике, медленно переваривал звук. Прошло две, три секунды, прежде чем он сообразил ответить. — Подождите! Сейчас подойду! — хрипло крикнул он, снова закашлявшись. Всё ещё дрожащими, окоченевшими руками и ногами он выбрался из ванны, наскоро вытерся полотенцем, натянул шорты и, накинув полотенце на плечи, пошёл к выходу. Чуть ли не падая от слабости, он открыл дверь.       Перед ним стоял высокий мужчина, почти под два метра ростом. Из-под простой тёплой шапки выбивались пряди серебристых, почти белых волос. Он был одет скромно, но тепло: длинное пальто, шерстяной шарф. В его руке была длинная, простая трость, кончик которой мягко постукивал по порогу, считывая вибрации. Он был слепым. Его глаза, обращённые к Тимуру, имели молочный, затянутый пеленой цвет. Черты лица были грубоваты, резки, но мягкая, аккуратная борода сглаживала эту суровость. — О... Николай..? — хрипло выдохнул Тимур, тут же отступая в сторону, чтобы впустить гостя.       Слепой мужчина без лишних слов переступил порог, уверенно поставил трость в угол и начал разуваться у прохода, движения его были спокойными и точными. — Чего пожаловали? — спросил Тимур, потирая влажные, мёрзнущие предплечья. — У вас же служба вроде не закончилась. — Ты не пришёл. Решил проведать тебя, — голос Николая был низким. Он всегда говорил тихо и спокойно, но сам тембр его голоса заполнял собой пространство. — А когда такое происходит, значит, что-то случилось. В душе твоей.       Тимур тихо фыркнул, отводя глаза, хотя был абсолютно уверен, что Николай это услышал. — Просто... Мурка на улице была, — пробормотал он, протирая полотенцем мокрые волосы. — Коровам нельзя на холоде долго находиться. Поэтому и не пришёл...       Николай, не комментируя, спокойно снимал с себя пальто и шарф. Тимур, почти на автомате, забрал у него одежду и прошёл в большой зал, чтобы повесить на вешалку. — Ну вы мне прямо как родственник, — прокричал Тимур из другой комнаты. — Крёстный отец так часто не приходит, как вы.       Николай ничего не ответил на его реплику, только мягко, едва заметно улыбнулся и двинулся вглубь дома, на кухню. Его трость тихо постукивала по полу, но здесь, в знакомом пространстве, его шаги были увереннее. Он был в простой домашней одежде: белой футболке и серых брюках. — Подождите, я... — Тимур вышел из зала, чтобы помочь, но было уже поздно.       Николай сидел на своём привычном стуле у стола. — Кухонная ступенька вам уже не помеха? — спросил Тимур, легко усмехаясь. — Я её запомнил, — спокойно ответил Николай. Он обхватил конец своей трости двумя большими руками и опустил на них подбородок, слегка прикрыв глаза.       Тимур только кивнул и пошёл ставить чайник. В это время Николай, не глядя, достал из кармана брюк небольшой мешочек, затянутый верёвочкой, и положил его на стол со слабым шуршанием. Тимур, как всегда, взял его, не глядя. — Чую, опять эксперименты делали? — спокойно спросил Тимур, развязывая верёвочку и вдыхая аромат. — Другой запах. — А, сам знаешь, одна матушка собирала разные растения, ну, а я попробовать решил. Многим понравилось. Сегодня все пробовали, а тебя не было...       Тимур не смог сдержать мягкой улыбки. Он насыпал смесь листьев и ягод в заварник. И тут же он вспомнил. На нём висело только мокрое полотенце на плечах и старые шорты. Он стоял посреди кухни, практически раздетый, перед гостем, хоть и слепым. — Пару минут! — бросил он с внезапной деловитостью и почти побежал обратно в ванную, чтобы надеть что-нибудь приличное. За его спиной Николай лишь чуть качнул головой, продолжая сидеть в своей спокойной, сосредоточенной позе, будто впитывая звуки дома.       Вернувшись в ванную, он первым делом дёрнул пробку. Вода с тихим бульканьем начала медленно убывать, унося с собой мыльную пену. Лягушата, подхваченные воронкой, закружились и поплыли к стоку. Тимур, уже на автомате, стал ловить. Он поставил на полочку трёх спасённых зелёных солдат, и только тогда, в спешке, заметил... их не хватало. Не было самого маленького, которого он запускал первым. И не было большой лягушки-мамы, с широкой спиной. — Где... — прошептал он, оглядывая скользкий кафель пола, заглядывая за стиральную машинку, под раковину. Маленький ещё мог отскочить и закатиться куда-то. Но большая? Она была слишком крупной и тяжёлой. Но она просто... исчезла.       И тут же, как лезвие в голову, вонзилась навязчивая мысль о том монстре. Его руки задрожали мелкой дрожью. Ноги на мгновение подкосились, и он придержался за холодный край ванны, чтобы не упасть. В горле встал ком. Он попытался сдержаться, вернуться в реальность. «Это тупой сон. Это просто... сонный паралич. Галлюцинации. Лягушка где-то здесь. Надо просто поискать», — лихорадочно твердил он себе, глотая воздух.       Когда дрожь в ногах чуть утихла, он, почти не глядя, надел чистую одежду. Однако в мысли въелись слова монстра, что-то о матери. И при этом исчезла мама лягушка, всё слишком совпадало.       Чайник закипел, издав резкий свист. Тимур тут же вернулся из мыслей и выбежал из ванны. Выключил чайник, но на его лице не было теперь и намёка на прежнюю улыбку. Он налил кипяток в заварник, и лепестки внутри закружились.       Тут же, чтобы занять руки, он открыл холодильник, достал кусок сыра и полуколечко колбасы. — Есть будете? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вроде пост не идёт. — Совсем немного, я уже ел, — отозвался Николай. — Так.. что нового было в церкви, пока меня не было? — Тимур принялся нарезать хлеб толстыми ломтями. — Кроме вкусного чая. Или всё как всегда? Бабульки как всегда каждого обсудили?       Николай только тихо посмеялся. — Ничего нового, всё так же. Если только... детки пытались снеговика покрестить... — он сделал едва заметную паузу, — ...или это была кошка? Но, в любом случае, что или кто это ни был, они не сильно пострадали.       Тимур поставил на стол тарелку с нарезкой, сел напротив и налил чай в две простые кружки. Аромат трав и ягод мягко заполнил кухню. Он молчал, глядя на пар, поднимающийся от своей кружки. — Думаю, это был снеговик, — Тимур наконец смог выдавить из себя подобие улыбки. — Пока с Муркой домой шёл, там два ребёнка лепили снеговика. Так что, скорее всего, ваши детки пытались освятить снежную бабу.       Он отпил чай. Тепло разлилось по телу, вытесняя остатки ледяной дрожи. Горло, саднившее после кашля, перестало так сильно болеть. Навязчивые мысли о чёрной твари, о её жалобном голосе начали отступать. В голову стали пробиваться другие, более светлые мысли: завтра день рождения. Надо бы решить, куда пойти с друзьями. Может, в шаурмечную возле рынка? — Как чай? — спросил Николай. На секунду Тимуру показалось, что его глаза смотрят прямо на него, видят его насквозь, но священник тут же мягко отвёл взгляд в сторону, поглаживая большим пальцем ободок кружки, погружённый в свои ощущения. — Хороший, спасибо, — ответил Тимур. — Думаю, вы единственный, кто такой хороший чай делает. Не думали всё-таки продавать? — Зачем? Пусть люди довольствуются тем, что могут приходить в церковь без мысли, что нужно что-то оплатить. Они могут спокойно выпить чай и отдохнуть в тишине.       Тимур кивнул, хотя понимал, что Николай не видит этого жеста. Но священник, казалось, чувствовал его согласие. Уголок его губ чуть приподнялся в лёгкой улыбке.       За окном давно стемнело. Разговор сам собой сошёл на нет, сменившись приятной тишиной. — Заночую сегодня, если не против, — спокойно сказал Николай, допивая чай. — Конечно, — кивнул Тимур, убирая кружки со стола. — Вы же знаете, мама всегда рада вам.       Они часто так делали. Когда отец Николай заходил вечером и разговор затягивался, он оставался ночевать в небольшом зале. Там стоял диван, плед и подушка, которые давно стали "Николаевыми". — Марта опять задерживается? — спросил священник, поднимаясь со стула. — Ага, — Тимур глянул на часы. — Она писала, сказала не ждать и ложиться спать.       Николай понимающе кивнул. Он знал, что Тимур не будет спать, будет встречать мать с ночной смены. — Я тогда пойду располагаться, — сказал Николай и медленно направился к залу, касаясь тростью знакомых углов и дверных проёмов.       Тимур проводил взглядом Николая, потом вернулся на кухню, убрал оставшуюся посуду и сел у окна, глядя на тёмный двор. Вода в чайнике снова закипела, и он заварил свежий чай. Для мамы. Глядя на снег, он не заметил, как задремал, уронив голову на сложенные руки.       В зале было темно и тихо. Николай не ложился. Он сидел на краю старого дивана, выпрямившись. Его трость стояла рядом, прислонённая к стене.       Губы его чуть шевельнулись. Шёпот был тихим, едва различимым. — Благодарю... что позвал. Я успел.       Он помолчал, будто прислушиваясь к беззвучному ответу. — Он сильный. Но ему тяжело. Я побуду здесь. Присмотрю.       Снова пауза. Лёгкий, едва заметный кивок, ответ на что-то неслышимое. Потом Николай лёг на диван, укрылся пледом и закрыл глаза.       Тишина. Снег за окном. И тихое, мирное дыхание дома, в котором, наконец, всё было спокойно. До утра. До нового дня. До дня рождения.