Глава 3. Моменты истины

      Ночь мягко окутала башню Гриффиндора, но в самой дальней спальне, за тяжелыми складками бордового балдахина, покой не приходил. Гермиона лежала на своей кровати, отгороженная от всего мира шелковым пологом, который пропускал лишь призрачный свет луны, пробивавшийся сквозь арочное окно. Лунный луч дробился о бархатную ткань, рисуя на ее лице и простынях причудливые узоры из света и теней. Она вглядывалась в полумрак над головой, где сходились в темный купол складки балдахина, словно пытаясь найти в них ответы на вопросы, которые не давали ей уснуть.              Воздух под пологом был густым и неподвижным, пахнущим старыми книгами, которые она сгребла с прикроватной тумбочки, и ее собственным парфюмом с нотками ванили. Тишина здесь, в ее маленьком укрытии, была оглушительной. После дня, наполненного его низким голосом, его язвительной ухмылкой, всеобщим смехом и назойливым звоном галлеонов в волшебных котлах, эта тишина давила на барабанные перепонки. Она была густой и тяжёлой, как вата, в которой тонули все звуки спящего замка — отдаленные шаги Филча, храп Рона за стеной — кроме одного: навязчивого эха его слов, которые, казалось, впитались в самую ткань балдахина и теперь будто нашептывали ей прямо в уши. Ее пальцы бессознательно сжимали и разжимали складки одеяла, а взгляд был устремлен вглубь темноты, где ей мерещились его холодные, насмешливые глаза.              «...пока я не зашпаклевал его теми самыми деньгами...» «...развалишься от наслаждения, как последняя шлюха...»              Гермиона сжала веки, пытаясь изгнать эти образы. Но они были ярче, чем пламя в камине. Она видела его глаза — холодные, серые, колющие. Но в тот момент, когда она ударила его, в них вспыхнул не просто гнев, а что-то дикое, первобытное, признательное.              Её руки дрожали. С трудом, будто совершая преступление, она потянулась к стопке книг и достала оттуда толстый том «Капризов Каппа». Между страниц, описывающих лингвистические связи древних рун, лежал смятый, вырванный квидичный журнал.              Она развернула его. На странице с обзором прошлогоднего финала кубка мира по квиддичу было групповое фото сборной. И там, в углу, улыбался он. Драко Малфой. Не та ядовитая, надменная ухмылка, а неловкая, почти неуверенная улыбка, которую он, вероятно, ловил в момент триумфа своей команды. Фотография была живой, он слегка поворачивал голову, и солнечный луч падал на его светлые волосы.              Она смотрела на него, и её лицо, искажённое днём гримасой ярости, наконец смягчилось. В её глазах плескалась странная смесь тоски, ненависти и невыносимой нежности. И сквозь этот хаос прорвалась ясная, оголённая мысль, от которой перехватило дыхание.              Я ненавижу его. Я ненавижу его высокомерную ухмылку... и его холодные, серые глаза... которые становятся такими живыми, такими... горящими, когда он смотрит на меня.              Её пальцы непроизвольно сжали край пергамента. Мысли текли сами, без её воли, тихим, срывающимся внутренним голосом, который звучал в самой глубине сознания.              Я ненавижу звук его голоса... этот низкий, бархатный шепот, который заставляет меня вздрагивать, даже когда он шепчет гадости. Он как яд... который я пью добровольно, снова и снова. Черт возьми... Черт возьми, Драко Малфой...              Она провела пальцем по его бумажному лицу, и её рука непроизвольно опустилась ниже, на шею, скользнула под ткань ночной рубашки. Кожа под её пальцами горела.              ...я ненавижу тебя...              Её пальцы медленно, почти нехотя, поползли вниз по животу, к тому тайному, сокровенному месту, которое предательски сжалось от одного только воспоминания о том, как он нависал над ней в классе зелий. Как его дыхание обжигало её кожу.              ...потому что иначе я сойду с ума.              Она закрыла глаза, откинув голову на спинку кресла. Пальцы нашли влажную теплоту между ног, лаская взбудораженный, чувствительный клитор. В ушах стоял его рык: «Заткнись, Грейнджер!» Она представляла его руки не на её горле, а на её бёдрах, грубые и требовательные. Его голос, не произносящий оскорбления, а шепчущий её имя, сдавленно, как признание. Она видела его над собой, его бледное тело в лунном свете, его глаза, полные той самой животной страсти, что он так тщательно скрывал за маской презрения.              Её дыхание участилось, стало прерывистым. Она ласкала себя яростнее, отчаяннее, пытаясь изгнать его из себя этим физическим усилием, но только погружаясь в него глубже. Каждое прикосновение было напоминанием — о его насмешках, о его прикосновениях, о том, как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит.              Вот оно. На грани. Волна накатывала, горячая, стыдная и освобождающая. Её тело напряглось, и в тишине комнаты сорвался тихий, сдавленный стон, больше похожий на рыдание.              ...я ненавижу тебя...              Она рухнула на ковёр, тяжело дыша, чувствуя, как по её щеке скатывается предательская слеза. Она лежала там, вся в поту, с одним лишь смятым журналом в ослабевших пальцах, и шептала в почтительную темноту:              — Я ненавижу тебя... я ненавижу тебя... я ненавижу...              Но в этом шепоте уже не было ни капли убеждённости. Только отчаянная, безумная мольба.              А тем временем, в подземельях Слизерина, за тяжелой резной дверью в его личные покои, царила иная ночь. Холод каменных стен здесь был привычным, но сегодня ледяной озноб исходил изнутри. Драко Малфой стоял посреди своей роскошной, но бездушной комнаты, освещенной призрачным зеленоватым светом от заколдованного за окном озера. Его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим старыми книгами, дорогим одеколоном и непрожитой яростью. Его взгляд, полный бури, был прикован к смятому пергаменту на массивном дубовом столе — немому свидетелю дневного унижения, которое жгло его изнутри куда сильнее, чем любой мороз. За его спиной, на идеально заправленной кровати с темно-зеленым шелковым покрывалом, лежала его мантия, брошенная там с таким раздражением, будто он пытался скинуть с себя и часть собственной кожи.              Весь день он носил маску — маску самодовольного, уверенного в себе наследника, которого забавляет эта «грызня с грязнокровкой». Но маска треснула. Она треснула в тот момент, когда её ладонь обожгла его щёку. Это был не просто удар. Это было прикосновение. Самое яростное, самое честное прикосновение за все годы их знакомства.              С рыком, полным ярости и бессилия, он с силой ударил кулаком по каменной стене. Боль, острая и чистая, пронзила костяшки пальцев. Это было лучше, чем та тупая, ноющая боль в груди, которую он не мог объяснить.              Он подошёл к своему письменному столу и грубо отодвинул ящик. Среди пергаментов и дорогих безделушек лежала фотография. Она была разорвана пополам, а потом склеена неумелым заклинанием. Их школьный бал. Случайный кадр. Он, застывший в неловком полуповороте, и она, Гермиона Грейнджер, в том самом голубом платье, улыбающаяся через всю залу кому-то невидимому. Их взгляды не встретились, они просто оказались в одном кадре, двух полюса одного магнита, отталкивающихся с невероятной силой.              Он взял фотографию. Его пальцы, обычно такие уверенные, теперь дрожали. Он с ненавистью смотрел на её улыбку. На её распущенные волосы. На её глупое, прекрасное, раздражающее лицо. В висках стучало, и в этом ритме пульсировала одна-единственная, огненная мысль:               Она невыносима. Эта знающая всё, упрямая, раздражающе блестящая... ведьма. Его челюсти сжались так, что кость затрещала. Она как заноза в самом сердце. Я хочу... я хочу заткнуть её рот. Я хочу заставить её замолчать раз и навсегда... Глубокий, хриплый вздох вырвался из его груди, унося с собой последнее, самое сокровенное признание: ...или... или заставить её закричать моё имя. Не в ярости. Не в ненависти. А так, чтобы это эхо осталось в этих проклятых стенах навсегда.              Его рука непроизвольно потянулась к пряжке ремня. Пальцы с силой, почти грубо, обхватили возбуждённый, твёрдый член. Он начал дрочить с той же яростью, с какой бил по стене, как будто пытаясь вырвать из себя эту болезнь, эту одержимость.              Я презираю её...              В голове вспыхивали образы. Её глаза, полные огня, когда она орала на него. Её губы, искажённые оскорблением. И та самая пощёчина. Он снова и снова прокручивал этот момент. Вспышку боли. Её разгорячённое лицо. Её тяжёлое дыхание. В его фантазиях он не отступал. Он хватал её за эту руку, притягивал к себе и глушил её крики своим ртом. Он представлял, как она бьётся в его объятиях, царапается, кусается, а он прижимает её к стене, к полу, к любому доступному месту, и заставляет её принять его, принять всю его ярость, его боль, его... его...              ...потому что это единственное, что удерживает меня от того, чтобы встать на колени и умолять её... умолять её взглянуть на меня без этой ненависти. Умолять коснуться меня без желания причинить боль.              Его движения стали быстрее, отчаяннее. Он представлял не просто секс. Он представлял подчинение. Её подчинение. В этом акте взаимного унижения была какая-то извращённая близость. Только в эти моменты, в тишине своей комнаты, он позволял себе признать это — он хочет её с такой силой, что это грозило разрушить всё, во что он верил, всё, чем он был.              Стоном, полным стыда и освобождения, он кончил, ощущая, как волна оргазма смывает всё — и ярость, и ненависть, и ту невыносимую, запретную нежность, что пряталась под ними. Он стоял, опёршись о стену лбом, тяжело дыша, чувствуя, как холодный камень забирает жар его кожи.              Он открыл глаза и снова посмотрел на склеенную фотографию. На её улыбку.              — Я презираю тебя, Грейнджер, — прошептал он в полную, безмолвную комнату. — Я презираю тебя до последнего вздоха.              Но его рука, всё ещё дрожа, легла на фотографию, прикрывая её лицо, будто пытаясь уберечь от посторонних взглядов. Или от собственных.