Глава 14. Шок и трепет

      Слухи были уже не просто слухами. Они стали неотъемлемой частью реальности Хогвартса, как сводчатые потолки, отражающие небо, или призраки, парящие в коридорах. Но для Гарри и Рона эта реальность становилась всё более тревожной и невыносимой.              — Не может быть, — упрямо твердил Рон, сидя в гриффиндорской гостиной и с таким остервенением комкая в руке носовой платок, что тот вот-вот должен был воззвать к миру. — Это чья-то дурацкая шутка. Фред и Джордж всё это придумали, чтобы поднять ставки. Они на всё способны!              — Рон, — тихо сказал Гарри, откладывая в сторону «Продвинутые зелья» с таким чувством, будто хоронил последние остатки нормальной жизни. — Мы сами видели. Вчера. После зельеварения.              Они видели. Они шли по коридору и увидели, как Малфой грубо толкает Гермиону в нишу за статуей Персиваля Рэкхема. Не для ссоры. Он прижал её к стене, его рука была у неё на шее, а её пальцы впились в его предплечья. Но это была не борьба. Гарри мельком увидел её лицо — глаза были закрыты, но губы, прижатые к его шее, беззвучно шептали что-то, что было похоже не на проклятье, а на его имя. Это было нечто иное, напряжённое и тихое, напоминающее скорее смертельно опасный танец, чем схватку. А потом они услышали её сдавленный стон — не боли, а чего-то совсем другого, от чего у Гарри похолодела кровь. И, прежде чем они успели что-то сказать или сделать, парочка четверокурсников пробежала мимо с криком: «Скорее! Ставки на продолжительность закрывают через минуту!»              — Но это же Малфой! — взорвался Рон, его лицо покраснело до цвета его волос. — Он её ненавидит! Он называет её... он называл её...              — Знаю, — перебил Гарри, снова ощущая во рту тот же привкус горечи и недоумения, что и вчера. Он и сам не мог этого понять. — Может, это какая-то извращённая форма мести? Промывание мозгов? Или... — он не решился договорить вслух до конца безумную мысль.              — Или что? — выдохнул Рон, с надеждой глядя на него.              — Слышал, что Забини вчера принимал ставки на то, в каком именно пустом классе они... — Гарри сглотнул, — «встретятся». А Парвати сегодня утром шепталась, что видела их выходящими из-за той самой двери. Он — с расстёгнутой на груди рубашкой, она — с растрёпанными волосами и таким румянцем во все щёки, что не осталось никаких сомнений, чем они там занимались.              — Черт возьми, — прошептал Рон, смотря на Гарри с ужасом. — Ты думаешь, они правда...              — Трахаются? — грубо закончил за него Гарри. — Да, Рон. Думаю, да. И, кажется, делают это так, будто хотят убить друг друга этим.              В этот момент в гостиную вошла сама Гермиона. Она выглядела уставшей до полного изнеможения, двигалась медленно, будто против сильного ветра. На её шее, чуть выше воротника, виднелся свежий, багровый засос. Когда она подняла руку, чтобы поправить волосы, рукав её мантии сполз, открыв синяк на запястье в форме отпечатков пальцев. Она попыталась пройти к спальне девочек, не глядя на них.              — Гермиона, — встал Гарри, блокируя ей путь. — Мы должны поговорить.              — Не сейчас, Гарри, — она попыталась обойти его, отводя взгляд.              — Нет, сейчас! — вскрикнул Рон, вскакивая. — Что, чёрт возьми, происходит? Это правда? Ты и... и Малфой?              Гермиона остановилась. Она посмотрела на них, и в её глазах Гарри увидел не привычную ярость или уверенность, а странную смесь стыда, вызова и такой глубокой усталости, что стало страшно.              — Это не ваше дело, — тихо, но твёрдо сказала она, и в этой твёрдости слышалось что-то отчаянное.              — Не наше дело? — Рон задохнулся от возмущения. — Он же Малфой! Он о тебе отзывался как о... Мы его ненавидим!              — И я его ненавижу! — выпалила она, и в её голосе прозвучала такая искренняя, сырая ярость, что Гарри и Рон отшатнулись, словно от удара. — Я ненавижу его всем своим существом! Каждую секунду, каждую минуту! Вы не понимаете!              — Тогда почему?! — не сдавался Рон, разводя руками в полном бессилии. — Почему ты позволяешь ему... это? Мы видели синяки! Мы видели, как он... блядь, Гермиона, мы видели, как он кусает тебя за шею!              — Потому что я тоже хочу причинять ему боль! — её голос сорвался на надтреснутый, почти истерический шёпот. — Это единственный способ справиться со всем! Это единственное, что имеет смысл! Это... это единственное, что осталось!              С этими безумными, необъяснимыми словами она оттолкнула Гарри и бросилась вверх по лестнице в спальню, оставив их в полном, оглушительном недоумении, среди уютного потрескивания камина, которое теперь казалось зловещим.              Гарри молча смотрел на пустое место на диване, где только что сидела его лучшая подруга, и чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Они победили Тёмного Лорда, но оказались бессильны перед этой тихой, личной войной, которая пожирала её изнутри.              — Что мы будем делать? — тихо спросил Рон, и в его голосе впервые за долгое время слышался настоящий, неподдельный страх. — Гарри, они же... они же уничтожают друг друга. И все вокруг только и делают, что ставят на это деньги.              Их слова жгли её спину, пока она бежала по лестнице, не вверх, в спальню, а вниз, прочь из гриффиндорской башни. Ей нужно было заткнуть этот голос разума, этот ужас в глазах Рона, заглушить их «заботу», которая была хуже любого оскорбления Малфоя. И её ноги сами понесли её туда, где она знала, что найдёт единственное, что могло перекрыть внутреннюю боль — боль внешнюю, яростную и понятную. Их встреча была назначена не словесно, но неким шестым чувством, тягой к взаимному уничтожению, которое стало для них единственной формой общения.              Драко уже ждал её в ванной старост на пятом этаже, сидя на краю пустой мраморной ванны, когда она, запыхавшаяся, с разгорячёнными щеками, вошла внутрь.              — Опоздала, Грейнджер, — бросил он, не глядя на неё.       — У меня была встреча. С друзьями, — ответила она, останавливаясь в дверях.       — А, твои два клоуна. И что, просветила их, а? Рассказала Поттеру, как кончаешь подо мной? Описала во всех подробностях, грязная шлюшка?              Она не ответила. Он поднялся и подошёл к ней. Его взгляд скользнул по её лицу.              — Ты плакала? — спросил он с притворным интересом.              — От отвращения к тебе, — парировала она.              — Сейчас мы это проверим, сучка. — его рука резко опустилась на её плечо, с силой прижимая её к полу. — На колени.              Она попыталась вырваться, но его хватка была железной. В её глазах вспыхнул протест, смешанный с леденящим страхом.              — Я сказал, на колени, грязнокровка. Или ты хочешь, чтобы весь замок узнал, где и с кем ты проводишь вечера?              Сжав зубы, она медленно опустилась перед ним на холодный кафель. Он расстегнул ширинку на брюках, его действия были лишены какой-либо чувственности, лишь демонстрация власти.              — Отсоси у меня. И постарайся, чтобы мне понравилось, — прозвучал его приказ, не терпящий возражений.              Он не давал ей ни секунды на подготовку, направив себя ей в рот грубым движением. Её губы растянулись, дыхание перехватило. Он начал двигаться, резко и глубоко, наблюдая за тем, как её щёки втягиваются, как её глаза слезятся от непроизвольного рвотного рефлекса. Глухие, влажные звуки наполнили пространство, смешиваясь с её прерывистыми, подавленными всхлипами. Он смотрел поверх её головы на их отражение в тёмном зеркале шкафчика — она, униженная на коленях, с растрёпанными волосами и покрасневшим лицом, и он, стоящий над ней с каменным, невозмутимым лицом. Это был не акт страсти, а ритуал подчинения.              — Недостаточно. Соси мой член глубже, грязнокровка, — прошипел он, его пальцы впились в её волосы. — Мне нужно заткнуть тебя по-настоящему. Чтобы ты наконец перестала нести всякую чушь.              Чувствуя приближение кульминации, он внезапно остановился, резко выйдя из её рта, оставив её задыхаться, с подбородком, блестящим от слюны. Его дыхание было тяжёлым, но в глазах горел не столько страстью, сколько холодной яростью.              Прежде чем она успела что-то понять или оказать сопротивление, он грубо нагнул её над раковиной, холодный фарфор врезался в её бёдра. Одной рукой он прижал её, другой направил себя, и без всякой подготовки вошёл в неё сзади с такой силой, что у неё вырвался сдавленный, болезненный вскрик.              — Вот так, — его голос прозвучал у неё над ухом, пока он начинал свой яростный, безжалостный ритм. — Теперь ты служишь, как должна. Твои дружки спрашивали, почему? — прошипел он ей в ухо, вдалбливаясь в неё с такой силой, что она билась о раковину. — Что ты им ответила? Что ты любишь, когда я ебу тебя как последнюю шлюху?              — Я сказала, что ненавижу тебя! — крикнула она, её голос эхом разнёсся по комнате.              — Правильный ответ, — он схватил её за волосы, оттягивая голову назад. — Никогда не забывай этого. Всё, что здесь есть — это грязь и ненависть. И чем грязнее, тем лучше, да, грязнокровка?              Он трахал её, а она, стиснув зубы, смотрела на своё отражение в блестящем кране. Она видела своё искажённое болью лицо, его холодные глаза за её спиной. И снова, предательски, волна удовольствия прокатилась по её телу, вырывая у неё сдавленный стон. Он почувствовал это и засмеялся — коротко, жёстко и безрадостно.              И пока в ванной комнате старост разворачивалась эта мрачная драма, за её стенами безумие достигало новых, немыслимых высот. Слухи о их тайных встречах, словно ядовитые споры, утекли за пределы студенческого сообщества и достигли ушей преподавателей. Но даже это не остановило азартную лихорадку. Фред и Джордж, с гениальной прозорливостью заметив, как Гарри и Рон всё чаще совещаются с озабоченными видами, тут же запустили новый тотализатор: «Время до интервенции Поттера/Уизли». Коэффициенты были высоки, и ставки росли с каждым часом.              Но настоящий скандал разразился, когда профессор МакГонагалл, вызвав к себе Гермиону и Драко для очередного выговора, заметила на шее у Драко свежую царапину, идеально совпадающую с длиной ногтей Гермионы. А на запястье Гермионы виднелся отпечаток ладони, совпадающий с размером руки Драко.              Она смотрела на них, и её обычно строгое лицо выражало не просто гнев, а глубочайшее, непреодолимое недоумение.       — Я... я не знаю, что сказать, — призналась она, что было для неё неслыханно. — Это выходит за рамки любого школьного конфликта. Это... я не могу это классифицировать.              Слух об этом разнёсся по замку со скоростью света. Если даже МакГонагалл в ступоре, ситуация действительно вышла из-под контроля.              Забини, не теряя хладнокровия, немедленно открыл ставку: «Кто первый сломается: МакГонагалл или их отношения?»              Вечером Гарри и Рон сидели в полном молчании. Цинизм и азарт, окружавшие их лучшую подругу, были оглушительными. Они не понимали ровно ничего. Они видели только одно: Гермиона уничтожала себя на их глазах, а весь Хогвартс делал на этом состояние. И они были бессильны что-либо изменить. Единственное, что оставалось, — это наблюдать, как человек, которого они считали самым умным и здравомыслящим, сгорает в пламени чего-то, что не поддавалось никакому объяснению.