Пролог. Дымный мир.

– Царь Дешрет находит осиротевших джиннов, созданных Набу Маликатой, и заключает с ними договор, – голос лектора, ровный и размеренный, тек под высокими сводами аудитории. «Как буду дома, накурюсь, напьюсь и пойду играть в рулетку». – Чтобы сохранить их жизнь после ухода создательницы, он даёт им новые тела – стеклянные сосуды, – продолжалась лекция. «А, не получится. Уезжать через сколько… Пару часов?» – Старшая из джиннов влюбляется в обычного пастуха. Рожает ему дочь и помогает взойти на трон. Но человек предаёт её. И тогда из-за горя и гнева джинн обращается к энергии Бездны. «Но хотя бы немного времени для кальяна я смогу выделить, верно?» – Она насылает на его королевство проклятие, пророчит гибель, упадок и забвение. Пророчество сбывается, и через поколения последняя наследница союза джинна и человека остается одна среди руин Гюробада. Он пал первым, но увлек за собой всю империю. «Или, может, мне открыть бутылочку вина?» Ученая наклонилась к чернильнице, притворяясь, что делает важную заметку. – О причинах упадка Дешрета мы поговорим уже в следующий раз. Голос профессора Эйды заставил последних мечтателей поднять головы от конспектов. Она с лёгким, едва слышным стуком поставила перо в держатель. Пригладила ладонью уже идеально ровный лист на пюпитре. И откинулась на спинку кафедры, закрыв глаза на долю секунды – будто перебирая в уме список дел. – Ах, да, – лёгкий щелчок пальцев прозвучал в тишине. – Дебаты и лекция со следующий недели отменяются. С вопросами меня не искать, – её губы тронула легкая улыбка, – с этой минуты у меня отпуск. По залу прокатился оживленный гул. Эйда, не обращая на него внимания, одним движением втолкнула конспекты в папку – чем скорее это будет сделано, тем скорее начнется отдых. – Спасибо за внимание. Надеюсь, следующие семь дней вы потратите с большим смыслом, чем мои лекции о погибших цивилизациях. Увидимся. Пространство лектория тут же наполнилось шуршанием переворачиваемых страниц, щелканьем застёжек на сумках и нарастающим гулом десятков голосов. Атмосфера зарядилась энергией внезапно свалившейся свободы. Студенты наперебой строили планы на нежданные каникулы, кто-то уже хватал соседа за рукав, договариваясь о практике, а чей-то молодой голос прорезал общий шум: «Счастливого пути, профессор!». Лишь пара-тройка самых прилежных вполголоса обменивались мнениями о только что услышанной лекции. Пока студенты шумно выплескивались в коридор, Эйда позволила себе расслабиться. Опустившись в кресло, она уже мысленно была в своей квартире. В тишине. С кальяном. И с Пахлавой, который, в отличие от людей, никогда не задавал лишних вопросов. И тут, словно по злой иронии, из пространства материализовалась студентка, нерешительно замершая в двух шагах. – Простите за беспокойство, профессор Эйда... Можно ли мне задать один вопрос? Внутри у Эйды что-то тихо и беспомощно дрогнуло. Она подавила вздох: – Все вопросы – на доску. По возвращении я с ними ознакомлюсь. А сейчас аудитория свободна. «Прошу, растворись. Мой отпуск уже начался. Я просто застряла здесь физически». К сожалению, студентка не обладала телепатией. – А, простите, я поняла, – студентка смущённо опустила взгляд, но через секунду вновь робко подняла его. – А… Вы куда-то уезжаете? – Мондштадт, – бросила Эйда, даже не глядя на собеседницу. Мысленно она уже давно упаковывала чемодан. Но через долю секунды её мозг, запрограммированный на распознавание голосов, сработал. Она резко подняла голову. – Лайла? – ученая застыла, перо в её руке зависло над пергаментом, оставляя кляксу. – Что ты делаешь на моих вводных лекциях? Ностальгия по моему голосу? Лайла ещё глубже вжала голову в плечи, ее пальцы забегали по ремешку сумки, запутываясь в пряжке. – А, не совсем, профессор... Я решила вернуться к самым основам. Мне кажется, я что-то упустила в самом начале, а сейчас эти нюансы могут стать ключом к выбору темы для моего исследования. «Как может помочь лекция о упадке империи Дешрета студенту Ртавахиста?» – пронеслось в голове Эйды. Но вместо вопроса на губы её наплыла тёплая, усталая улыбка. На мгновение она увидела не Лайлу, а себя лет десять назад – такую же озабоченную, с кипой черновиков под мышкой и темными кругами под глазами. – Всё ещё не определилась? – ее голос смягчился и потерял профессиональную огранку. – Не переживай, с твоим-то усердием у тебя точно получится. – Верно! Я тоже так думаю! – глаза Лайлы вспыхнули, словно две маленькие звезды, а её руки сжались в решительные кулачки. – Хм? – Теперь буду стараться в два, нет, в три раза усерднее! – Еще усерднее? Нет, Лайла, постой… Эйда протянула руку, пытаясь остановить её, но было поздно. Порыв внезапного вдохновения (слегка пугающего, как казалось Эйде) подхлестнул Лайлу. Она развернулась на каблуке и рванула к выходу стремительным шагом. Из-за двери на мгновение донёсся её отдалённый, но решительный голос: «Счастливого пути, профессор!» И сменился быстрым стуком каблуков, чье эхо спешило за ней вдогонку и таяло в темноте коридора. Рука Эйды, всё ещё простертая впустую, повисла в воздухе на пару лишних секунд, прежде чем медленно, будто под невидимой тяжестью, опустилась. «Я ведь не создала академического монстра?» Эйда закрыла глаза. Её лоб уперся в прохладную столешницу. Теперь её руки – те самые, что тщетно пытались остановить вихрь мотивации, – сдавили затылок. «Ладно, наверное, ничего страшного не случится». «Наверное». На мгновение ее губы сложились в недовольную гримасу. Затем Эйда тихо цокнула языком, будто пробуя на вкус всю нелепость ситуации. И с глубоким, усталым вздохом поднялась. «Неважно, теперь я свободна», – подумала она, уже представляя, как снимет строгие одежды, закинет ноги на диван и закроет глаза в тишине. Рука потянулась к сумке, но тут же замерла. Мозг выдал очередной пункт из списка неотложных дел. «Ах да. Секретарь. Бумаги.» Разбираться в чужих академических кризисах можно было когда угодно, но только не сейчас. Прямо перед вожделенным покоем маячила маленькая, но обязательная остановка – бюрократический ритуал под названием «получить разрешение на то, чтобы перестать что-либо делать». Эйда взяла сумку и вышла в коридор. Шаг её был быстрым и целенаправленным. И каждый отголосок ее каблуков по каменным плитам, казалось, вторил: От-пуск. От-пуск. От-пуск. Она прошла мимо аудиторий, из-за дверей которых доносились голоса других лекторов – усталые, назидательные, погруженные в бесконечный круговорот семестра. Уголки её губ непроизвольно дрогнули. «Говорите, говорите, дорогие коллеги, – пронеслось в голове со сладким злорадством. – Распыляйте свой академический пыл на сонные лица. А я уже свободна». Но чем ближе она подходила к административному крылу, тем глуше становились звуки жизни Академии, пока не сменились гробовой, пыльной тишиной архива. Воздух здесь был другим – густым, пропитанным запахом столетий чернил, рассыпающегося пергамента и указов. Последний форпост бюрократии. Ещё пара шагов – и её академическая миссия будет официально завершена. Она сможет символично сбросить с плеч невидимую мантию ответственности. Пусть даже всего на неделю. Кабинет встретил её полумраком – шторы были задернуты, чтобы солнце не выжгло чернила на важных бумагах. Воздух пах пылью, старым пергаментом и лёгкой нотой ладана. Самого секретаря, как и всегда, не было на месте. Эйда считала это не признаком халатности, а его величайшей профессиональной добродетелью. Ведь его отсутствие означало конец формальностям. Не нужно было вымучивать вежливость или обмениваться ничего не значащими фразами о погоде. Иногда ей даже приходила в голову благодарственная мысль – преподнести ему что-нибудь. Может, дорогой коньяк. В награду за то, что он так последовательно избавляет ее от общения. Но для этого требовалось знать его имя. А узнавать имена – это тоже социальное взаимодействие. Она направилась к тяжелому дубовому столу, где царил священный хаос канцелярии. Среди живописных завалов папок и свитков притаилась аккуратная табличка: «Документы для срочной подписи». С лёгким, счастливым вздохом Эйда положила свой бланк на самый верх аккуратной стопки. «Долг бюрократии отдан. Теперь ты – проблема этого кабинета, а не моя, – мысленно отчеканила она, разворачиваясь к выходу. – Теперь можно домой. Окончательно, бесповоротно домой». Рука уже тянулась к ручке, когда в кабинет вошел еще один человек. Его головной убор скрывал большую часть лица, но Эйда узнала бы его даже по одному лишь звуку его дыхания – ровному, как строчки в отчетной ведомости. Она опознала бы его, даже если бы того пронесли мимо завернутым в ковер с надписью «Секретно. Не разворачивать». Она узнала бы эту ауру – плотную, липкую, как невысохший канцелярский клей. Ауру тотального бюрократического краха всех планов. Генерал махаматра. У Эйды внутри всё сжалось в один тугой узел из знакомого ужаса. Перед глазами, как в дурном пророчестве, проплыли кошмарные видения. Башни из бумаг. Чашки остывшего чая в количестве, достаточном, чтобы затопить небольшую лодку. И монотонный хор голосов: «Поясните пункт 4.3.б на странице 47 вашего черновика». – А, профессор Эйда, – его голос прозвучал с легкой, неуловимой ноткой, которую её натренированный слух не смог сразу классифицировать. Не «допросительная», не «обвинительная»... «Приятельская»? Нет, такого быть не могло. – Как кстати. Не хотите ли… Инстинкт сработал раньше мысли. – Нет, – рука ученой взметнулась вперёд, ладонь обращена к нему в жесте «стоп». – Профессор Эйда? – Нет, – повторила она. – Я – домой. – заявила она уже не ему, а самой вселенной. – Меня здесь нет. Я ухожу. С метафизической точки зрения, я уже ушла. Вы разговариваете с миражом. И, не дожидаясь реакции, Эйда развернулась и выпорхнула из кабинета. В наступившей тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем настенных часов, генерал махаматра застыл, как монумент самому себе. Предложение – сходить в новое заведение у пристани – так и осталось невысказанным. Сайно медленно поднял руку и почесал висок.

***

Дверь ее квартиры закрылась с тихим, успокаивающим щелчком. В наступившей тишине Эйда прислонилась спиной к дереву, позволив плечам наконец опуститься. Она провела ладонью по знакомой шероховатости обоев, сбрасывая с пальцев невидимую липкую пыль канцелярии. – Пахлава, я дома! – Эйда сбросила сумку у входа. Из-за угла дивана донеслось тихое: – Ква? Навстречу ей неуклюже подпрыгнула маленькая, изумрудно-зеленая лягушка с огромными, выразительными глазами. Она уселась на подушку и уставилась на хозяйку. – Ах, Пахлава. Эйда опустилась рядом, осторожно поглаживая её прохладную спинку. – Только ты один во всём этом сложном мире понимаешь простую истину. Главное – вовремя найти свой лист кувшинки. И громко сказать «ква», когда тебя не спрашивают. – Ква-ква? – Я знаю, что несу бред, – вздохнула Эйда. – Но не пытайся притворяться быть умнее меня. И что означает этот тон? «Когда ты уже, наконец, уедешь?» А я, возможно, и не собираюсь никуда уезжать. Может, я объявляю этот диван суверенной территорией профессора Эйды. Пахлава непонимающе моргнул, а потом лениво подпрыгнул и устроился у неё на коленях, свернувшись теплым, дышащим комочком. – Видишь? Ты даже не возражаешь, – с лёгкой усмешкой прошептала Эйда. – Значит, моя интерпретация верна. Ты даёшь карт-бланш на временную аннексию твоей подушки. Несколько минут неподвижности – и вот её рука тянется к кальяну. Движения отточены до ритуала. Вот щепотка смеси – «Мысленный туман с нотками старого пергамента». Вот уголь, вспыхнувший от одного жеста. И уже через минуту ленивые клубы дыма поплыли по комнате. Они впитывали в себя всё: шум дня, гул голосов, назойливый блеск чужих глаз. Глубокая затяжка. Закрытые глаза. И мир за стенами растворился, стал неосязаемым. Академия, студенты, матра, невыполненные дела – всё это отплыло куда-то далеко, становилось чужим и неважным. Оставалось только ощущение прохладного стекла мундштука на губах, тёплый комочек на коленях и сладковатая пустота в голове, куда наконец перестали лезть мысли. – Знаешь, Пахлава, – задумчиво сказала она, – иногда мне кажется, что весь мир – это просто очень сложный и совершенно неотредактированный черновик. А я в нём – лишь сноска, которую все пропускают, торопясь к заключению. Лягушка приоткрыла один глаз, словно оценивая это высказывание. Дым окутывал её, превращая в маленького изумрудного духа. – А ты... ты как тот самый единственно правильный синопсис, – продолжила Эйда. И в её голосе прозвучала странная, почти незнакомая ей самой нежность. – Ты – уже законченная история. Небольшая, ясная, самодостаточная. Она глубоко вздохнула – и вместе с дымом из неё будто вышла последняя дрожь от столкновения с генералом, последний осадок от неловкости с Лайлой. Она аккуратно поднялась, усадив Пахлаву на подушку, и погасила уголь в кальяне ладонью – быстрый, привычный жест прощания с коротким миром покоя. – Я знаю, я гениальный философ. Но пора закругляться, – сказала она, и голос ее снова приобрел легкую, привычную сухость. – Рай закончился. Пора возвращаться в черновик. Пахлава, оставшись на подушке, проводил её долгим, невозмутимым взглядом. Она направилась в кабинет. Дорожный портфель из прочной кожи уже ждал её в углу. Эйда провела ладонью по его поверхности, ощущая под пальцами знакомые шрамы и потертости – свидетелей бесчисленных дорог и дальних странствий. Сборы были отточены годами до автоматизма. Но сегодня каждый предмет, попадавший в портфель, ощущался как измена. Чистая рубашка – измена мятому домашнему халату. Записные книжки – измена томной дымной пустоте. Она брала в руки толстую пачку личных дневников, перетянутых ремнями. И на мгновение ей захотелось остаться здесь, посреди этого хаоса, и писать ещё одну страницу только для себя, вместо того чтобы ехать куда-то и быть кем-то для других. Пахлава, словно чувствуя изменение в ритме квартиры, допрыгал до порога кабинета и уселся там, наблюдая. – Не смотри так. Я обещаю скоро вернуться, – сказала Эйда, не оборачиваясь. – Это будет просто очередная глава в нашем общем черновике. Если повезёт – скучная и предсказуемая. А если нет... – она с лёгким стуком закрыла застежки портфеля, – то я всё равно вернусь его дописывать. Или сжигать. Эйда выпрямилась и подошла к окну. Закат уже почти погас, окрашивая небо в глубокие сиреневые и индиговые тона. Город внизу зажигал первые огни, погружаясь в вечернюю жизнь, в которой ей не было места. – Что ж, – тихо произнесла она, глядя на уснувшего на подушке Пахлаву. – Пора. Черновик ждать не будет. Она накинула на плечи дорожный плащ, взяла портфель – он снова стал тяжёлым, невыносимо тяжелым – и на секунду задержалась на пороге, окидывая взглядом свой островок хаотичного порядка. – Присматривай здесь за предисловием, – сказала она пустой комнате, наполненной запахом дыма комнате. – Всё остальное – ещё предстоит написать. Затем она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Оставив за спиной весь свой хрупкий, дымный мир, профессор Эйда шагнула навстречу черновику своей следующей главы.