Глава 1. Песочные секунды.

– Ещё раз простите, что так вышло! – взмолился извозчик вьючных яков. – Клянусь, у нас всё под контролем! «Иди к черту со своим контролем», – горько усмехнулась Эйда, окидывая взглядом бесконечные пески. Над дюнами колыхался зной, а повозки всё глубже увязали в рыхлой пыли. Вокруг них уже кипел хорошо отрепетированный хаос. Погонщик яростно копал лопатой, песок тут же осыпался назад. Двое других, красные от натуги, упирались в борт. Их мускулы вздувались под кожей, но массивная конструкция даже не дрогнула. Мысль, тяжелая и медленная доплыла до сознания: даже если вытащат сейчас – потерян день. «Один раз я проявила доброту. Один раз. И к чему это привело?» Не удостоив суету ответом, Эйда отвернулась. «К тому, что теперь каждый извозчик в Сумеру знает: профессор Эйда – та самая чудачка, которую можно уговорить свернуть с пути ради спасения несчастных». А пустыня, надо признать, была совершенна. В своём умении затягивать колёса и рушить планы – безупречна. Пока здесь будут вытаскивать повозку, в Мондштадте уже загорятся уличные фонари. Вода в её номере – та самая, глубокая, прохладная ванна, ради которой стоило терпеть эту поездку, – остынет. Почувствовав, как усталость и раздражение накатывают новой волной, Эйда с тяжелым вздохом достала из сумки маленькую жесткую подушку и без церемоний бросила её на камень. Следом – чиллум. Сунув прохладный мундштук в уголок рта, она достала блокнот и карандаш. Не для того, чтобы писать, – чтобы занять руки и возвести барьер между собой и нарастающим вокруг хаосом. Но барьер не мог заглушить звуки. Сзади нарастали истошные вопли яков. Те, надрывались, тащили повозку, спотыкаясь и лишь уплотняя копытами зыбкую почву. И тогда её взгляд, скользнувший по горизонту, сам собой наткнулся на группу людей в дорогих, но неуместных для пустыни одеждах. «А вот и те, из-за кого все это началось». Путники, из-за которых маршрут был так любезно изменён. Все из-за них. И из-за мимолетной слабости ученой, согласившейся свернуть с дороги ради «спасения этих несчастных сбившихся с пути господ». Они стояли поодаль. Не помогали. Не выражали досады. Лишь ленивое, почти скучающее любопытство на их лицах было видно даже отсюда – непричастность слишком нарочитая, как у шулеров, ждущих раздачи. «Странно». Всё в них говорило о нестыковках. Позы – слишком расслабленные для безвыходного положения. Они не пили воду, не щурились от солнца, будто уже давно привыкли к зною пустыни. А их одежда… Камзол с гербом торгового дома из Порт-Ормоса на грубане, привыкшем к кольчуге. Шелковый шарф, который носят дамы Ли Юэ, небрежно был заткнут за пояс у мужчины с руками мясника. Слишком много деталей, которые не сходились в одну правдоподобную картину обычных путников. «Бандиты?» – мысль возникла сама собой, навязчивая и логичная. Но Эйда подавила преждевременный вывод. Ещё рано. Всё, что она видела, – странности, а не доказательства. Так что Эйда решила наблюдать за ними. Час. Ещё час. «Почему они просто стоят?» Может, они ждут чего-то? Или кого-то? А может, им просто жарко, и они, как и она, мечтают о тени и молчании, мысленно проклиная песок, зной и своё решение здесь оказаться? Уголки её губ дрогнули. «Заманчиво. Всеобщее страдание как объединяющий фактор. Союзники по несчастью, просто ещё не знающие об этом. Почти поэтично». Шорох шагов по песку вернул её к действительности. Извозчик, заметив её застывшую неподвижность, подошёл, виновато потирая руки. – Профессор, мы скоро... я компенсирую задержку, честное слово! Она перевела на него взгляд, возвращаясь из глубины собственных размышлений. Её глаза были пустыми – не от злобы или безразличия, а оттого, что мысль еще не успела сменить курс, отцепиться от незнакомцев. Эта отрешенность, кажется, испугала его больше, чем крик. – Не беспокойтесь, – голос ученой прозвучал отстраненно. Она даже улыбнулась уголком губ. – Я вижу, ситуация сложная. Делайте, что должны. Эйда дала ему уйти, лишь кивнув в ответ на его смущенный полупоклон. Её внимание уже вернулось туда, куда и должно было, – к неподвижным фигурам на фоне дюн. «Девяносто процентов. Столько шансов, что это бандиты» – вздохнула она, отмечая, как младший из них нервно озирается, а двое других замерли в мнимой небрежности, но с собранными плечами. И тут её осенило. Они не нападали сейчас не из-за отсутствия намерений. Всё было проще: они ждали ночи. Ждали, пока разумная осторожность сменится усталостью, а бдительность – притупится. Ждали, когда тьма – великий союзник подлости – скроет их движения. Это было… логично. И неудобно. Потому что это означало, что ее собственный план – «игнорирование хаоса» – терпел полное фиаско. «Проклятье». Ученая медленно выдохнула, выпуская вместе с воздухом последние призраки надежды на мирный исход. Теперь оставалось только одно: ждать ночи и быть к ней готовой. И Эйда ждала. Время текло с вязкой медлительностью. Казалось, сам песок впитывал минуты, делая их тяжелыми и бессмысленными. Но и это закончилось. Суета, наконец, иссякла. На смену ей пришло затишье. Распряженные яки опускались на колени, их бока вздымались усталой дрожью. Погонщики уставились в песок, разговоры смолкли. На смену им пришли редкие, односложные ворчания. Её взгляд скользнул к «путникам». Их поведение почти не изменилось. Они лишь чуть сместились, устроившись поудобнее в удлиняющейся тени своего верблюда. Один даже развалился, подложив под голову сверток, притворяясь спящим. Но Эйда заметила детали: как «спящий» ни на секунду не закрывал глаз, внимательно следя за караванщиками краем века. Как тот, что постарше, под предлогом проверки сбруи, снова и снова проводил ладонью по складкам своего пышного кафтана, ощупывая скрытое оружие. Их расслабленность была спектаклем. Она тоже сыграла свою роль в этом акте. Достала из сумки флягу, сделала несколько мелких, неторопливых глотков теплой воды. Потом, с преувеличенной усталостью, потянулась, зевнула (зевок получился на удивление искренним). Завернулась в свой дорожный плащ, подложив под голову подушку, и прикрыла глаза, оставив лишь тонкую щель. Из-под ресниц мир предстал в размытых, золотисто-синих тонах. Багровый шар солнца, наконец, коснулся зубчатого гребня дальних дюн и начал тонуть в песках, заливая небо алыми и лиловыми разливами. Жара отступила. Колючая прохлада впивалась в открытые участки кожи, заставляя её стягиваться мурашками под плащом. Кто-то из погонщиков, дрожа от холода, разжег жалкий костерок. Оранжевое, неровное пламя заплясало, отбрасывая тени на песок. К нему потянулись другие участники каравана, протягивая к огню окоченевшие руки. Образовалось небольшое, дрожащее пятно света и тепла в центре черной чаши ночи. Оно горело недолго. Постепенно дрожь в руках сменилась тяжелой, непреодолимой дремотой. Один за другим, скупо поборовшись с холодом, люди отползали от огня в темноту, заворачиваясь в грубые плащи и одеяла. Вскоре от костра остались лишь тлеющие угли, а вокруг – лишь тяжёлое, неровное дыхание и редкий храп. Караван погрузился в сон. Эйда осталась в стороне. В своей полосе глубокой тени, вдали от костра. Её дыхание стало ровным, медленным – идеальной имитацией сна. Но под плащом тело было собрано в тугую пружину: каждый мускул знал своё место, каждое сухожилие – наготове. Всё её существо натянулось. Ум опустел, заострился, превратившись в один большой слух. Она не думала – она ловила звуки. Сначала только вой ветра, скользящего по гребням дюн, да потрескивание костра. Потом – тяжёлое, сопящее дыхание яков. Ворчание во сне одного из погонщиков. И тогда, сквозь эту примитивную симфонию ночи, она уловила иное. Едва слышный шорох – не ветра, а ткани о песок. Приглушенный, влажный звук – чей-то слюнявый причмок, нервно облизывающего губы. Почти бесшумный шкрябс – металл, ускользнувший из кожи. «Вот и началось». Тени разделились. Три фигуры, скользнули в сторону тёмных силуэтов повозок с грузом. Четвертая осталась на месте. Ученая все еще не двигалась. Она ждала, пока первый из грабителей не коснётся рукой тюка с товарами. Ждала, когда их намерения оформятся в действия. Ждала того момента, когда её ответ перестанет быть опережающим ударом и станет единственно возможным. И это мгновение наступило. Первая тень достигла повозки. Эйда услышала приглушенный скрип дерева под осторожным нажимом. Потом – тихий, металлический лязг, будто кто-то поддел замок коротким ломиком. «Сто процентов». Тогда она двинулась. Её движение было не резким, а плавным, как у змеи, выбирающейся из укрытия. Она бесшумно поднялась во весь рост, и тяжёлый дорожный плащ скользнул с её плеч на песок, освобождая ее для действия. – Вы, должно быть, очень торопитесь, – прозвучал ее голос. Он не был громким. Но, разрезав ночь, от него вздрогнули все четверо. Три фигуры у повозки замерли, обернувшись. Четвертый, дозорный, вскинул голову, его рука рванулась к поясу. – Обычно воры работают потише, – продолжила Эйда, делая шаг вперёд. Главарь – тот, что в парче – выпрямился во весь рост. В его руке блеснула кривая сабля. – Умная женщина, – прошипел он. – Но умных здесь хоронят первыми. – Умри! – прохрипел кто-то сзади. И это слово стало сигналом. Двое ринулись на неё, выхватывая из-под плащей кривые ножи. Движения сбивчивые, отчаянные. Эйда не отступила. Её указательный палец, будто держащий невидимый карандаш, описал в воздухе резкую дугу, завершив её точкой-всплеском. В ночи на миг застыла угловатая, сиреневая руна Кала – и схлопнулась с сухим, яростным треском.. Удар был не оглушающим, но неумолимым, будто сама пустыня врезала им в грудь. Бандитов отшвырнуло, они рухнули на песок, выронив ножи и выдохнув разом весь воздух из лёгких. Главарь не бросился в бой. Он отпрыгнул назад, глаза, широкие от ужаса, метались между корчащимися товарищами и ее неподвижной фигурой. Его рука мелькнула у рта – короткий, пронзительный свист. Из-за дюны появился лучник. Стрела. Но не в нее – в веревки, держащие яков. Времени на сложный жест не было. Эйда щелкнула пальцами, высекая руну Аврарана. Символ вспыхнул щитом как раз вовремя – стрела, ударившись, отскочила с сухим треском. – Неучтиво, – заметила она. Пока лучник судорожно пытался зарядить вторую стрелу, его спутники, лежавшие в песке, бросились врассыпную, в темноту. Эйда вздохнула. Нельзя было позволить им разбежаться. Она подняла обе руки, большие пальцы касались средних, образуя рамку. В этом «окне» её взгляд сплел из силовых линий ночи три четких символа – руны Бандха. Руны метнулись вдогонку. Опутали лодыжки – но оценить результат уже не было времени. Вторая стрела. Прямо в грудь. Эйда даже не взглянула в сторону лучника. Она лишь резко, почти небрежно дернула подбородком – и одна из уже летящих рун изменила траекторию, вплелась в древко стрелы и обвила его сияющими волокнами. Стрела, потеряв равновесие, беспомощно клюнула носом вниз и впилась в песок у самых ног ошеломленного лучника. Тот замер. Его пальцы онемели на тетиве. Он увидел, как она медленно, преодолевая тяжесть и сон, поворачивает к нему голову. Её лицо в лунном свете было бледным, как полотно, но взгляд – пустым, как поверхность ночного озера. И этого хватило. Сдавленный стон вырвался из глотки, лук с глухим стуком упал на песок, и он рванул прочь, растворяясь в темноте. И вот тогда главарь с ревом выскочил из-за укрытия. Эйда знала, что не успеет начертить что-то сложное. Она сделала единственное, что могла: топнула каблуком о песок, вкладывая в удар всю оставшуюся волю, и прочертила носком по земле Аварану. Краем глаза она увидела странный узор на песке – слишком геометричный, чтобы быть случайным. Но отвлекаться было смерти подобно. Песок перед грудью несущегося на неё мужчины вспыхнул синим светом на одно неустойчивое, дрожащее мгновение. Но этого хватило. Главарь врезался в эту световую плёнку с разбега. Раздался глухой хлопок, и его отбросило назад. Он рухнул на спину, оглушенный, сабля выскользнула из разжавшихся пальцев. Ученая заставила себя выпрямиться. Её тень, длинная и черная, упала на лицо главаря. Большим пальцем, едва касаясь его лба, она начертила сложную руну Шанти. Слабый, сиреневый след на секунду проступил на коже, как татуировка из света, и исчез. Тело бандита обмякло, дыхание стало глубоким и ровным. Он погрузился в глубокое, неестественное забытьё. И все погрузилось в тишину. Эйда стояла, выпрямив спину, будто невидимая трость проходила сквозь её позвоночник. Внутри всё дрожало и ныло, в висках стучало. Но внешне – лишь лёгкая бледность, да ровный, чуть отстраненный взгляд. – Лекция окончена. Спасибо за внимание. Тут подоспели и участники каравана. Запыхавшиеся, они застыли в изумлении, взирая на сцену, больше напоминавшую последствия бури. – Неужели изменение маршрута затевалось ради этой шайки? – с отчетливым упреком в голосе обернулась к ним учёная, смахивая с рукава песок. – Что ж – она вытерла тыльной стороной ладони пот со лба, – теперь, мы можем, наконец, отправиться в… Она не успела договорить. Земля исчезла. Не провалилась, не обвалилась – просто испарилась, оставив под ногами немую пустоту. На миг в глазах застыло лицо извозчика, искаженное ужасом, багровое отблеском костра. В последнее мгновение перед падением её взгляд, уже не управляемый сознанием, скользнул вниз – туда, где только что лежали тела бандитов. И оно увидел его снова. Тот самый геометричный узор, что она заметила краем глаза во время боя. Теперь он пылал изнутри холодным, синеватым светом, выжженный на песке. – МО-О-ОНДШТА-! Её крик поглотил густой, шершавый мрак, в котором бешено закрутились песчинки, смешавшись с блеклым светом магической печати. Извозчик застыл. Глаза вытаращены, рот приоткрыт в беззвучном вопросе. Медленно он подошёл к тому месту, где только что зияла воронка. Но там ничего не было. Песок лежал ровным, нетронутым полотном. – Профессор? – дрожащим голосом окликнул он. Ответа не последовало.

***

Падение оказалось недолгим, но стремительным. Воздух со свистом вырвался из лёгких, и мир перевернулся в чёрно-песчаный вихрь. А потом – стоп. Резкий, оглушающий удар. На секунду все прекратило существование. Но сознание вернулось ледяным шоком. Сначала – не мысль, не боль. Тьма. Абсолютная, густая, давящая на веки. Потом – звук. Собственное хриплое, прерывистое дыхание, отдающееся в ушах глухим эхом. И только потом, будто сквозь толстый слой ваты, доползло ощущение. Боль. Тупая, разлитая по всему правому боку, с особенно яростными когтями в плече и под рёбрами. Она не разбилась. Щит, вызванный в последнее мгновение падения руной Аварана, сработал – но лишь как подушка, брошенная под падающую наковальню. Удар был поглощен, но не отменен. Эйда не открывала глаз. Она лежала на спине, впитывая в себя реальность через другие чувства. Под ней был не песок. Что-то упругое, чуть влажное, пахнущее сыростью и... статическим электричеством? Мох. Воздух стоял неподвижный, спертый, но дышать можно было. Медленно, преодолевая сопротивление ноющих мышц, она приоткрыла глаза. Над ней зияла абсолютная чернота. Ни звёзд, ни просвета. Такой же мрак окружал её с боков, лишь в паре метров угадывалась более темная вертикальная полоса – стена. – Чёрт, – выдохнула она больше стоном, чем словом, и эхо вернуло ей её же голос, приглушенным и чужим. Только тогда, осторожно, словно собирая себя по частям, она заставила тело подчиниться. Сдавленный стон вырвался у неё из горла, когда она, опираясь на локоть, а потом на здоровую ладонь, оторвалась от мягкой, живой подстилки и села. Голова закружилась, в глазах поплыли темные пятна. Она зажмурилась, переждала волну тошноты. Когда мир перестал вращаться, она подняла руку. Щелчок пальцев в гнетущей, абсолютной тишине прозвучал оглушительно громко, как выстрел. И на её ладони, будто нехотя, вспыхнул шар холодного синеватого света – маленькое, дрожащее солнце в каменной могиле. Его тусклое сияние выхватило из мрака очертания круглого помещения. Ни окон, ни дверей. Только массивные, почерневшие от времени блоки, сложенные в правильный цилиндр. На их поверхности угадывались смытые временем барельефы, теперь лишь пристанище для нитей толстой, старой паутины. Взгляд скользнул вниз. Пол, застланный упругим мхом. Именно эта мягкая, живая подстилка и поглотила удар, спасла её кости. Потом подняла голову. Потолка не было видно – над головой зияла чернота, из которой её так любезно вышвырнула судьба. – Бесподобно, – произнесла Эйда с мёртвой, плоской интонацией, подводя итог. Рука сама потянулась к внутреннему карману плаща, опережая мысль. Пальцы нащупали знакомые формы: чиллум, зажигалка. Тело уже знало, что делать, когда разум отказывался составлять планы. Она зажала мундштук в губах. Щелчок колесика прозвучал в каменной гробнице оглушительно громко. Первая затяжка была глубокой, почти яростной. Дым, едкий и знакомый, заполнил лёгкие, вытесняя вкус песка и страха. – Падение в бездну, – произнесла она сквозь дым. – Пишется что-то совсем уж банальное. Минута прошла в молчании, нарушаемом лишь мерным стуком сердца да тихим шипением тлеющего табака. Дым медленно полз вверх, растворяясь. С каждой затяжкой дрожь в пальцах утихала, а мысль – прояснялась. Боль никуда не делась, но отступила на второй план, став теперь просто фактором среды, вроде сырости и темноты. Она докурила и резко выдохнула последний клуб дыма. – Теперь можно заняться решением проблемы. Но её нога, уже занесенная для шага, замерла в воздухе, не коснувшись мха. Её остановил не звук, а его невозможность. Сквозь толщу камня, из-за стены, донёсся голос. Женский. Чёткий, уставший, и оттого – совершенно реальный. – Здесь кто-то есть? Эйда замерла, превратившись в слух. Голос был слишком явственным, чтобы быть эхом или игрой акустики. И в то же время – абсурдным. Он звучал не в этой комнате, не в ее пустоте. Он шёл сквозь саму каменную плоть стены, будто кто-то говорил вплотную к её обратной стороне, а камень странным образом проводил звук, не искажая смысла. – Видно, я уже сошла с ума, раз слышу то, чего нет, – разочарованный, усталый голос прозвучал снова, на этот раз четче. Сердце Эйды учащенно забилось. В этом темном гробу она была не одна. Она заставила себя выдохнуть и заговорить, дав голосу выровняться, но в самой основе тона всё ещё дрожала струна напряжения. – Нет, еще не сходите, – отозвалась она после секундной паузы, сглатывая комок внезапной сухости в горле. – Я только что упала сверху. Думаю, мы по соседству. – Она сделала ещё одну маленькую паузу, прислушиваясь. – Ну, или я разговариваю с призраком. Пауза. Потом – слабый шорох, будто кто-то там пошевелился. – Ты... Как тебя зовут? – голос из-за стены прозвучал снова, но уже без первоначальной горечи. С живым, почти жадным любопытством. – Эйда, – откликнулась она, уже ожидая продолжения, внутренне готовясь к первому за долгое-долгое время диалогу. – Вас? Но ответа не последовало. Вместо этого из-за стены донесся бормочущий шёпот: – ...Эйда. Интересно. Звучит как производное от древне-сумерского «yedi» – «семь». Нет, подожди. «Ida» – горный хребет. Символично для падения? Или слишком буквально… Эйда замерла, бровь поползла вверх. Бормотание же за стеной набирало обороты, уходя в философские дебри. – ...Или, возможно, искаженное «eidos» – «вид», «сущность». Твоё появление – попытка моего сознания обозначить саму сущность внешнего контакта? Или же… Голос оборвался, словно споткнувшись о собственную мысль. Наступила пауза, настолько тяжёлая, что казалось, камень сам втянул в себя воздух. – ...Нет. Нет, это неважно, – голос произнёс уже тише, и в нём прорвалась внезапная, ледяная безнадёжность, смывая всё предыдущее любопытство. – Моё сознание могло дать галлюцинации любое имя. И любое происхождение. И голос замолк. Внутри у Эйды что-то надорвалось. Секунду назад у неё был контакт. Живой, любопытный голос. А теперь – леденящая безнадёжность. Тупик, в который она провалилась вместе с песком. Разница была лишь в том, что теперь в тупике их было двое, и один из них добровольно замуровал себя в нём поглубже. «Галлюцинации? Серьезно?» Она думала о своем сломанном плече, о винах Мондштадта, о том, что, возможно, прямо сейчас где-то наверху её уже считают пропавшей. А этот голос – её единственный шанс, её спасительная нить удосужился лишь философски поразмышлять над её именем, а затем с легкостью списать всё на плод собственного воображения! Терпение, которое и так держалось на честном слове и остатках адреналина, не выдержало этого контраста. Оно взорвалось. – Вы сейчас действительно решились увлечься этимологией? – зашипела ученая, чувствуя, как ярость поднимается горячей волной к горлу. – Йеди? Ида? Да хоть Аида! – она вскинула руки в темноте, жестом охватывая абсурдность всего этого. – И это сейчас главный вопрос? Ты! Лучше скажи, ты знаешь, где мы и как отсюда выйти? Ответом ей стала только сгущающаяся каменная немота. Минута тянулась за минутой. Тишина была настолько плотной, что Эйда начала слышать собственное сердцебиение. Она зажмурилась, уже мысленно готовая к тому, что ей придётся разбираться со всем в одиночку. И тогда, будто в подтверждении ее худших догадок, сквозь камень, тихо, но с ясностью, пробился голос: – Диалог №1473 с проекцией собственного сознания, обозначенной как «Внешний голос». Тема: установление контакта. Результат: неопределённый, с тенденцией к раздражающей настойчивости. Рекомендация: проигнорировать и вернуться к анализу трещины №47. Протокол приостановлен. Эйда стояла, прислушиваясь к эху этих безумных, отчетливых слов. Протокол. Трещина №47. Холодное осознание накрыло ее. «Архонты, да она же совсем тронутая». Эйда медленно выдохнула, выдыхая вместе с воздухом последние призраки надежды на помощь. Её взгляд, уже лишённый раздражения, скользнул по стенам, освещенным бледным шаром света. Она отступила от той, за которой бубнил безумный протокол, и подошла к противоположной. «Хорошо. Отлично. Значит, как всегда. Только я». – Что ж, – тихо произнесла она в пустоту, уже не ожидая и не желая ответа. – Начнём осмотр.