Глава 4. Белый шум.

Запах. Медицинский спирт. Высушенные на солнце травы. Эйда открыла глаза. Над ней плыл белый, безликий потолок. Не потрескавшаяся штукатурка её спальни, не резные балки номера в «Гёте». «Бирмастан. Лечебница». Она медленно перевела взгляд в сторону. На тумбочке из светлого, бездушного дерева стоял простой глиняный кувшин. Рядом, покрытый тонким, намертво въевшимся слоем рыжеватого песка, лежал её дорожный портфель. И тут же – её собственный плащ, аккуратно свёрнутый в правильный прямоугольник, каким она его никогда не складывала. «Почему я в лечебнице?» Память выдала первый обрывок: пыль, палящее солнце, увязший караван, её раздражение. Бандиты. «Потом… Потом что?» Она зажмурилась, пытаясь вытянуть следующий кусок. Ничего. Только ощущение пустоты под ногами и внезапного удара ветра в лицо. «Упала?» «Ха. Спасаюсь от бандитов и падаю в какую-то дыру. Изящно». Она снова надавила на пустоту внутри черепа, пытаясь разглядеть хоть что-то за этим падением. Пустота. Черный занавес. «…Значит, после удара отключилась». «Плохо». «Плохо, что я ничего не помню. Плохо, что я, видимо, потеряла все свои отпускные дни». «Но… хорошо». «Хорошо, что меня вообще нашли. Хорошо, что доставили в лечебницу, а не в морг. Хорошо, что у меня, кажется, нет переломов». Этот странный подсчёт убытков и прибылей успокоил её лучше любого лекарства. Трагедия, разложенная на пункты, перестала быть трагедией. Она стала инцидентом. Неприятным происшествием с положительным итогом. Эйда открыла глаза и уставилась в белизну потолка. «Ситуация неприятная, но не катастрофическая. Справлюсь». Только тогда она поняла, как сильно пересохло в горле. Медленно, чтобы мир не поплыл, она потянулась к кувшину. Пальцы обхватили прохладную глину. Она наклонила его, сделала несколько мелких, жадных глотков. Вода была тёплой, с лёгким привкусом полыни, но это был лучший напиток в её жизни. Она поставила кувшин на место, вытерла губы тыльной стороной ладони и тяжело перевела дух. «Теперь можно вставать». И в этот момент дверь приоткрылась. В проёме, залитом светом коридора, стояла знакомая фигура. Взгляд вошедшего, полный такой глубокой тревоги, что она проступила в каждой морщинке у глаз, метнулся по комнате и намертво зацепился за неё. – Эйда! Голос Кавеха – не крик, а сдавленный выдох облегчения, – разрезал тишину палаты. И прежде чем она успела что-либо ответить, он ввалился внутрь, и через мгновение его объятия, крепкие, пропахшие потом и уличной пылью, сдавили её так, что перехватило дыхание. – Эй, полегче, – хрипло выдохнула она, похлопывая его по спине. – Я живая. Вроде бы. Он отпрянул, держа её за плечи, и его лицо на миг осветила чистая, почти детская радость. Но почти сразу она сползла, сменившись изумлением, а затем – глубокой, животной тревогой. – Живая? – его голос сорвался на полуслове, стал хриплым. – Эйда, ты… тебя не было целых три месяца! Три! Мы… – он запнулся, его пальцы судорожно сжали ткань её халата на плечах. – Я… я уже не знал, куда ещё ехать искать. Я думал… «Сколько?» «Три месяца?» – …что уже не… найду тебя живой. Его слова повисли в воздухе, ждали отклика. «Так. Что я должна сказать? Как я обычно реагирую?» – Три месяца, – плоско повторила Эйда после неловкой паузы. – У мира, оказывается, своеобразное чувство юмора. Выдёргивает из реальности на целый сезон. Интересно, он зачтёт мне эти месяцы как отпускные? Она попыталась усмехнуться, но получилось плоское, безжизненное движение губ. Кавех замер. Радость окончательно угасла в его глазах, сменившись недоумением, а затем – холодной струйкой страха. – Эйда… – он произнёс её имя осторожно, как будто боялся спугнуть. – Ты всё понимаешь? Три месяца. Мы не знали, жива ли ты. «Кавех, я и сама теперь не знаю, жива ли я. Но я не могу сказать это тебе». – Я и сама не уверена, – провела она рукой по лицу. – Чувствую себя… грязным пятном на чьём-то ковре. «Где я была? Я лежала в песке? Меня кормили? Меня… держали? Почему я не помню ни минуты? Неужели всё это время в отключке? Тело не атрофировалось. Значит, я ходила. Дышала. Ела. Где? С кем?» Кавех не ответил. Просто смотрел, и в его взгляде читалась нарастающая паника. «Наверное, нужно сказать что-то ещё». – Спасибо, что пришёл, – она смягчила голос. – Хотя видок у меня, признаюсь, не самый презентабельный для встреч. – Что?.. Нет, то есть... конечно. Я же... – Он сжал её плечи, пытаясь вернуть разговор в привычное, более эмоциональное русло. – Ты же понимаешь, как это было страшно? Мы обыскали пол-пустыни! Я думал… – Ты думал, я нашла какой-нибудь слишком интересный бар в дюнах и решила остаться, – закончила за него Эйда, и уголок её рта дрогнул. – Не переживай, Кавех. Я даже не знаю, где я была. Вся эта история – как белый шум. Ни начала, ни конца. «Так ведь говорят нормальные люди?» В глазах Кавеха читался уже не просто вопрос, а почти ужас. «Черт. Видимо, не так». – Лекари говорят, тебя нашли без сознания у Караван-рибата, – выдавил он наконец. – И рядом была ещё одна женщина. В таком же состоянии. – О, компания, – кивнула Эйда. – Значит, я таки не одна решила устроить себе незапланированный сон на свежем воздухе. Что ж, это хоть как-то скрашивает картину. Кавех открыл рот, закрыл, потом провёл рукой по волосам. – Эйда... ты точно в порядке? Может, позвать лекаря? Или воды? Или... я не знаю, что тебе нужно! Он выглядел таким потерянным и искренне обеспокоенным, что Эйда постаралась изобразить улыбку. – Всё, что мне нужно, Кавех, это выйти отсюда. А лекари тут вряд ли помогут. Они хороши для сломанных костей, а не для… того, чтобы разобраться, куда делись три месяца жизни. «Нужно задать нормальный вопрос. Давай, прояви интерес». – Ты говоришь, меня нашли у Караван-рибата. А караван? Погонщики? Они живы? Кавех наконец смог расслабить плечи. – Да, они в порядке. Они-то и подняли тревогу. Рассказывали какую-то чушь про светящиеся печати и провал в песке. «Печать. Ловушка?» «Не сейчас. Не думай. Кивни». – Провал в песке... – Эйда задумалась, её взгляд стал нарочито отстранённым. – Звучит как дешёвая театральная постановка. «И она провалилась в таинственную бездну». Наверное, со стороны смотрелось эффектно. Она откинулась на подушку. «Он молчит. Сейчас все еще моя реплика?» – Мир, Кавех, – произнесла она тихо, – он огромный, странный и совершенно не обязан быть понятным таким, как мы. Иногда он просто открывает под ногами дыру и молча смотрит, как ты в неё падаешь. Остаётся только принять это с должным смирением. В выражении лица Кавеха теперь читался благоговейный ужас. – Ты... ты не хочешь узнать, кто эта женщина? Или что говорят матры? Они уже спрашивали о тебе! – Узнаю, – пожала плечами Эйда, и это была не ложь, а отсрочка. – Завтра. Или послезавтра. Или когда они сами придут. «Лучше бы вообще не приходили». – А пока... – она снова посмотрела на него, и в её глазах мелькнула знакомая искра, натянутая, но узнаваемая, – пока я хочу выбраться отсюда. Этот потолок начинает мне надоедать. – Что?! – Кавех аж подпрыгнул. – Эйда, ты в больнице! Тебя только что привезли! – Именно поэтому, – она уже скидывала одеяло, движение было резким, почти агрессивным. – Больницы – для больных. А я, как выясняется, просто немного отсутствовала. Пора возвращаться. Возвращаться. Домой. В свой хаос. Туда, где можно будет, наконец, дать волю этой тихой панике, которая уже клокотала у неё внутри. Но не здесь. Не при нем. Никогда при нём. Кавех хотел возразить, протянул руку, чтобы её остановить. Но все-таки изменил своё решение. Опустил руку. – И как ты собираешься это сделать? – скрестил он руки. – Тебя же не выпустят просто так. – Кто сказал, что я пойду через главный вход? Или что я буду кого-то спрашивать? – пожала плечами ученая. – Буду выбираться через окно. Кавех бросил взгляд на окно, затем снова на неё, и на его лице отразился ужас перед этой безумной идеей. – Ты… ты серьёзно? В больничном халате? – У меня есть плащ, – парировала она, уже подходя к окну и отодвигая занавеску. – И мой портфель, в котором всё ещё лежат зажигалка и мои ключи от квартиры. Этого достаточно, чтобы добраться до дома. Она щелкнула замком и распахнула створку. Вечерний воздух, прохладный и наполненный запахами города, ворвался в стерильную палату. – А ты, – обернулась она к Кавеху, – мой отвлекающий манёвр. Спустя минут десять после моего исчезновения подойди к посту медсестер. Скажи, что мне нужно... Неважно что. Главное – займи их минут на пятнадцать. Дай мне фору. Она перекинула ногу через подоконник, ее силуэт четко вырисовывался на фоне темнеющего неба. – Договорились? – Но тогда ведь… твоё исчезновение быстро обнаружат? – Кавех не выглядел убежденным, но шагнул ближе к окну, готовый помочь, если что. Эйда, уже сидя верхом на подоконнике, оглянулась на него через плечо. – Конечно. Было бы грубо держать лекарей в неведении о смене моего места пребывания. Так что, – она с легкостью спрыгнула с подоконника на мягкую землю клумбы под окном, её плащ взметнулся, – когда меня хватятся, ты можешь честно сказать: «Профессор Эйда решила, что домашняя обстановка больше способствует ее выздоровлению». Звучит почти ответственно, не правда ли? Она отряхнулась, окинула взглядом темный переулок за больничным корпусом и бросила Кавеху последнюю инструкцию через плечо: – Через десять минут начинай спектакль. И… спасибо. Не дожидаясь ответа, она растворилась в вечерних сумерках, ловко скользя вдоль стены. Кавех остался стоять у открытого окна, глядя в опустевшую темноту, со странной смесью тревоги.

***

Ключи от дома действительно были в кармане портфеля. Она закрыла за собой дверь, и тогда, только тогда, позволила ногам подкоситься. Спина соскользнула по грубой деревянной поверхности, и она опустилась на пол в прихожей, уткнувшись лбом в колени. Щеки прилипли к прохладной ткани брюк. Дверной косяк упирался в бок, но это было хорошо – это было границей, пределом, дальше которого её уже не могло вынести. Тишина квартиры, которую она раньше восприняла как спасение, теперь давила, гудела в ушах. В этой тишине не было спасения. В ней была только она сама и чёрная, бездонная дыра внутри. «Что со мной делали?» – мысль пронеслась, острая и безответная. «Чем я занималась целых три месяца? Где я была? Девяносто дней. Две тысячи часов. Я что, просто лежала? Я ходила? Я говорила? С кем? С той женщиной? О чём?» Вопросы накатывали волнами, каждая следующая бессмысленнее предыдущей. Не было ни одной зацепки, чтобы за них зацепиться. Только чистый, леденящий ужас от масштаба пропасти. Она представляла календарь. Лист за листом. Пустые клетки. Каждая клетка – день её жизни, который кто-то украл. Или который она сама утратила. «Что они со мной сделали, что я не могу вспомнить ничего?» Из груди вырвался звук – глухой, надорванный стон, который застрял где-то между рёбер и горлом. Он вырвался наружу сам, против её воли, как воздух из проколотого баллона. Потом ещё один. Она сжала кулаки, вдавила костяшки в глаза, пытаясь физически задавить эту панику, вдавить её обратно внутрь. Но её трясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь, идущая из самого центра, из той самой пустоты, которую она боялась нащупать. Она сидела так, может, минуту, может, пять. Просто дышала, вернее, пыталась ловить воздух короткими, прерывистыми глотками, пока мир не перестал плыть перед глазами. И только тогда, из этого оцепенения, прозвучало тихое: – Ква. Эйда вздрогнула, подняла голову. На краешке ковра, в луче света из гостиной, сидел Пахлава. Он смотрел на неё своими круглыми, невозмутимыми глазами, и в этом взгляде не было ни вопроса, ни укора – лишь спокойное присутствие. – Пахлава? А… да. Привет, – её голос был хриплым, чужим. Она сглотнула ком в горле. – Дай мне буквально секунду. Я сейчас… я сейчас к тебе. Сказала это больше для себя. Чтобы услышать хоть какой-то план, хоть какое-то следующее действие. «Сейчас я встану. Сейчас я проверю своё тело. Потом поговорю с Пахлавой. Всё по порядку. Всё под контролем». И с этой мыслью, как с хлипким посохом, она поднялась. Повернула ладони вверх, потом вниз. Искала хоть малейший шрам, ссадину, след от верёвки, прокола, ожога. Кожа была чистой, чуть суховатой, как всегда после пустыни. Ногти – ровные, чистые, не сломанные. Никаких заусенцев от физического труда. Она сжала кулаки, разжала. Сухожилия двигались плавно, без боли. Провела ладонями по голеням, бёдрам, надавила на рёбра. Ни болезненных точек, ни уплотнений. Встала и сделала несколько глубоких приседаний, прислушиваясь к коленям, к спине. Мышцы слегка ныли от непривычной нагрузки после больничной койки, но это была здоровая, привычная усталость, а не последствия долгой неподвижности. Она покрутила головой – шея не хрустела. Подняла руки над головой и потянулась, замирая на пике растяжки. Она прошлась к зеркалу в прихожей. В тусклом свете отразилось её лицо – бледное, с синяками под глазами, но её лицо. Ни новых морщин или напряжения вокруг рта. Она приоткрыла рот, проверила зубы языком. Все на месте. Ни сломанных, ни шатающихся. «Ничего». «Со мной всё в порядке». Но пустота внутри не заполнилась. Наоборот, она стала только звонче. Если тело молчит, значит, ответ нужно искать не в нём. Её взгляд, метнувшийся по прихожей в поисках хоть какой-то зацепки, наткнулся на единственный объект, который явно, материально, пришёл оттуда – из того самого «ниоткуда». На портфель, стоящий у стены, покрытый тонким, намертво въевшимся слоем рыжеватого, чужого песка. Решение пришло мгновенно, с силой одержимости. С сердцем, стучавшим где-то в горле, она схватила портфель. Распахнула пряжку и с силой вытряхнула содержимое на старый ковёр в гостиной. Всё, что было внутри, вывалилось к её ногам с глухим стуком и облаком пыли: потрёпанный блокнот в кожаном переплёте, чиллум, зажигалка, пара сломанных карандашей, смятые бумажки. Всё знакомое. Всё с «до». Всё, кроме блокнота. Он лежал раскрытым. Страницы, которые она помнила чистыми или исписанными старыми пометками, теперь были заполнены до самого низа. Её аккуратным, быстрым почерком. Отчёты, диаграммы, стрелки, символы, которых она не знала. Не помнила. Руки задрожали. Этот блокнот был первым реальным, осязаемым доказательством. Доказательством того, что в той пустоте её памяти что-то было. Что она что-то делала. Мыслила. Фиксировала. Её взгляд, скользя по строчкам, зацепился за обрывок фразы, выведенной с особой чёткостью на полях: «Уникальные символы: Выявлено 27 барельефов, которые присутствуют только в одной из камер. Их расположение не случайно и, предположительно, является частью общей схемы, видимой лишь при сопоставлении двух «половин». Она прочитала это. И не поняла ни слова. «Барельефы». «Камеры». «Половинки». Это был не её академический язык. Это был язык отчёта о… о раскопках? О каком-то подземном комплексе? Она никогда не занималась полевой археологией. Откуда эти термины? Откуда эта уверенность – «выявлено», «предположительно»? Словно её собственный почерк говорил на другом языке, а её нынешний разум не имел к нему ключа. «Со мной всё в порядке, – повторила она себе, стискивая зубы. – Всё. В. Порядке». Она перевела взгляд с записей на свои собственные руки – чистые, без следов. На своё отражение в зеркале прихожей – знакомое, неизменившееся. Тело – молчало. Память – молчала. Только этот блокнот, этот клочок кожи и бумаги, кричал о каком-то другом, забытом существовании. И тогда её ум, отчаянно ища выход из этого противоречия, нашёл его. Жестокий, простой и абсолютный. Если с телом всё в порядке, а память пуста, значит… «Ничего не было». То, что в блокноте, – не имеет значения. Это не часть её истории. Это артефакт, оставшийся от кого-то другого, кто временно носил её лицо и её почерк. Это технический мусор. Три месяца? Это наверняка были самые скучные, технические главы жизни некоего её двойника. Главы, наполненные чужими формулами и бессмысленными для неё теперь протоколами. Такие главы пропускают. Вычёркивают. Она резко, почти с отвращением, отшвырнула блокнот ногой. Он шлёпнулся о стопку книг и приоткрылся на другой странице, полной таких же нечитаемых знаков. Она не посмотрела. Приговор вынесен. Дело закрыто. Эйда взяла кальян. Движения были резкими, неточными, но она всё сделала: насыпала смеси, раздула уголь. Первая затяжка обожгла горло. Вторая принесла давно забытое ощущение расплывающегося сознания. Она повалилась на диван, притянула к себе подушку с Пахлавой. – Видишь? – прохрипела она сквозь дым, не глядя на него. – Всё по плану. Возвращение к рутине. Ничего не произошло. Она потянулась к журнальному столику, где под слоем пыли покоилась пачка чистых, шершавых листов. Нужно было составить новый список дел. Не план подвига, а план капитуляции. Что первое? Написать вежливый отказ от всех будущих экспедиций? Купить годовой запас чая и табака? Выбросить наконец все диссертации и статьи, которые всё равно никому не нужны? Она взяла верхний лист. Он был приятно шершавым под пальцами. Идеальным для того, чтобы начать всё с чистого, пустого листа. Эйда собиралась вывести «Пункт первый: никогда больше не ездить в пустыню». Именно тогда её слух уловил сбой. Глухой, далёкий, но отчётливый стук. Не в дверь. Как будто где-то далеко, за толщей стен и этажей, кто-то бил кулаком по массивной каменной плите. Звук был таким слабым, что его можно было принять за скрип старых водопроводных труб или гул города. Но в её квартире трубы молчали десятилетиями, а ночной город за окном был тих. Звук повторился. И ещё раз. Она замерла, карандаш завис над бумагой. «Нервы, – подумала она с раздражением, пытаясь вцепиться в эту мысль. – Точно нервы. Последствия падения. Лекарь прописал бы покой. У меня есть кое-что покрепче». Эйда намеренно сделала ещё одну затяжку, громче, шумнее, чтобы заглушить этот назойливый шепот из стен. Она вывела слова: «Пункт второй: сжечь все карты с маршрутами дальше городского рынка». Потом добавила: «Пункт третий: заказать ящик хорошего вина, чтобы не выходить лишний раз». И, подумав: «Пункт четвертый: нанять студента, который будет ходить в Академию вместо меня и кивать на собраниях». Список рос, обретая форму манифеста лени. Она почти улыбнулась. Вот он – путь к покою. И тут обоняние, это предательское и точное чувство, подкинуло новую деталь. В знакомый, убаюкивающий аромат её смеси вкралась чужеродная нота. Сначала едва уловимая, как воспоминание. Запах сырого камня. И мха. Не того бархатного, что растёт в тени садов, а того, что цепляется за стены в местах, куда не попадал свет веками. Запах глубины. Запах заточения. Она закашлялась. Отставила мундштук. – Нет. Глаза заслезились. – Нет-нет-нет-нет. Вскочила, отбросив кальян. – Со мной всё в порядке. Списки, блокнот, песок на ковре – всё это завертелось перед глазами. – Вы слышите меня? Схватилась за спинку кресла. – Всё в порядке! Нужно было заглушить это. Звук. Эйда дёрнула рычаг старого граммофона. Аппарат хрипло вздохнул, и из раструба хлынула забытая оперная ария. Она выкрутила громкость до упора. Звук заполнил комнату, давящий, почти физический. Запах. Она прошла на кухню, нашарила банку кориандра и с силой потрясла её над столом, растирая зёрна в ладонях, пока резкий, пряный аромат не ударил в ноздри, вытесняя всё остальное. Задыхаясь, она облокотилась о стол. В ушах ревела опера, в носу щипало, перед глазами плясали пятна. – Всё в порядке, – прошептала она в этот грохочущий, едкий ад. Но когда она открыла глаза и вернулась в гостиную, её встретил хаос, который она сама и родила. Воздух под потолком был густым, мутным и ядовитым. Дым от потухшего кальяна стлался низкой пеленой, смешиваясь с поднятой пылью из портфеля и пряной взвесью кориандра. Луч света из-под шторы пробивался сквозь эту взвесь, превращая комнату в аквариум с грязной водой. На полу лежало вывернутое нутро портфеля: блокнот с чужими мыслями, карандаши, бумажки, а поверх всего этого – тонкий, вездесущий слой рыжего песка, который уже нельзя было отделить от её ковра. Рядом валялся опрокинутый кальян, из его колбы сочилась тёмная вода, образуя пятно на паркете. И над всем этим, ещё секунду назад, висел физический, давящий на барабанные перепонки вопль оперы, теперь сменившийся звенящей пустотой. – Идиотизм, – выдохнула она, и в этом слове была вся её усталость, стыд и растерянность. Пахлава сидел на своей подушке, как зелёный островок в этом море бардака. Его взгляд был не просто внимательным – он был оценочным. Безмолвным, спокойным, но безжалостно ясным. Будто лягушка, этот хранитель домашнего очага, наблюдала за всей этой клоунадой и мысленно ставил ей низший балл. – Не смотри так, – буркнула Эйда, избегая его глаз, и потянулась к граммофону. Её пальцы нашли рычаг, сняли иглу с пластинки. Оперный вопль оборвался на высокой, истеричной ноте, оставив после себя не тишину, а звенящую, оглушённую пустоту. Звон в ушах теперь звучал громче любого оркестра. А в этой новой, давящей тишине каждый звук её собственных движений – скрип половицы, шорох одежды – отдавался с болезненной чёткостью. Она замерла на секунду, слушая эту внутреннюю какофонию. Потом её взгляд, блуждавший по хаосу, упал на валявшийся на боку пустой кожаный портфель. Он лежал среди всего этого беспорядка – немой, но самый громкий обвинитель. Символ всего, что она пыталась заглушить. Её пальцы, всё ещё слегка дрожащие, сжались. «Нет. Так нельзя. Нельзя оставлять это здесь», – подумала она, и это была уже не паника, а усталая, ясная решимость. Решимость ликвидировать последствия собственного срыва. Навести минимальный порядок. Дрожащими руками она подобрала портфель. Пустой, лёгкий, но всё ещё в песчаной пыли. Запихнула в него блокнот. Прошла в спальню, встала на табурет и засунула его на самую верхнюю полку платяного шкафа, туда, где лежали никому не нужные диссертации. Придавила тяжёлым фолиантом по теории песчаных эрозий. Смахнула с рук пыль. Спустилась. Возвращаясь в гостиную, она почувствовала странное облегчение. Не потому что решила проблему, а потому что совершила простое, понятное, почти ритуальное действие. Задвинула неудобное прошлое в дальний угол. Она села на пол рядом с Пахлавой и, наконец, позволила себе просто сидеть и дышать, глядя в одну точку, пока шум в крови не начал понемногу стихать. – Искусство возвращения к рутине редко бывает элегантным. Она тяжко вздохнула и закрыла глаза, ощущая тяжесть в каждой кости. – Завтра, – сказала она в пространство, обращаясь и к Пахлаве, и к призрачным стукам, и к запаху камня, и ко всей этой нелепой ситуации. – Всё завтра. А сегодня… сегодня я просто дома. И я устала.

***

Утро началось со стука в дверь. Не настойчивого и грозного, а чёткого, выдержанного и потому раздражающего вдвойне. Эйда уткнулась лицом в подушку, пытаясь проигнорировать его. Кто-то, не обременённый понятием о таком понятии как «сон», снова постучал. Так же чётко. Метрономообразно. «Пусть сдохнет», – беззлобно подумала Эйда, закутываясь в одеяло. Но стук повторился. Пахлава на своей подушке выпустил один, самый презрительный «ква». – Ладно, ладно! – пробурчала Эйда, сбрасывая с себя одеяло. – Иду, чёрт вас дери! Она натянула на себя первый попавшийся плащ поверх пижамы, спутавшиеся волосы сгребла в беспорядочный пучок и босиком, шлёпая по полу, направилась к двери. Открыла с недовольным выражением лица. На пороге стоял мужчина. Ровный, как лезвие. Его лицо скрывала тень низко надвинутого головного убора, но осанка, прямой взгляд и аура безмолвного, непререкаемого авторитета говорили сами за себя. Генерал махаматра. «Не стоило открывать», – застонала ученая. – Профессор Эйда, – произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом. – Прошу прощения за ранний визит. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Эйда, всё ещё не до конца проснувшаяся, уставилась на него, моргая. Затем медленно, с преувеличенной театральностью, облокотилась о косяк двери. – Вы знаете, – начала она хриплым от сна голосом, – обычно, когда человек только что вернулся из... откуда-то, ему дают хотя бы день, чтобы отоспаться и прийти в себя. Но раз вы уже здесь, с таким энтузиазмом... Заходите. Только предупреждаю: кофе нет. Чай, возможно, есть. Я ещё не проверяла. Она отступила, пропуская его внутрь. Махаматра переступил порог, его взгляд скользнул по хаосу комнаты, мимо невозмутимого Пахлавы, и вернулся к Эйде. – Меня интересуют обстоятельства вашего обнаружения в пустыне у Караван-рибата, – начал он без предисловий, доставая тонкий планшет. – Что вы помните? Эйда, прикрыв глаза, вздохнула. – Помню я немного, – сказала она, уже более собранно. Голос всё ещё был ворчливым, но в нём появились нотки привычной, лекторской сухости. – Я наняла караван в Мондштадт. Они свернули с пути, чтобы «помочь несчастным путникам». Эти «путники» оказались бандитами. Была стычка. А потом... – она провела рукой по лицу, – потом земля перестала быть землёй. Я помню падение. И больше – ничего. Пробел. Следующее воспоминание – больничная палата. Она открыла глаза и посмотрела туда, где под тенью головного убора должны были быть глаза генерала. – Вот и весь мой захватывающий отчёт. Остальное – белый шум. Амнезия. Махаматра беззвучно фиксировал показания. – Ваши слова совпадают с показаниями погонщиков каравана, – кивнул он. – Они также упоминали бандитов и ваши активные действия. Их рассказ обрывается на моменте активации «светящейся печати» на песке и вашем последующем исчезновении в образовавшейся воронке. Он сделал паузу, поднимая взгляд. – Однако есть второй аспект. Была обнаружена вторая пострадавшая. Её личность была установлена по архивным записям Акаши. Он выдержал паузу, давая информации осесть. В комнате стало тихо. Даже Пахлава, казалось, замер. – Профессор Фарузан. Член Академии, пропавшая без вести столетие назад. Имя повисло в воздухе. Эйда, ожидавшая чего угодно – новых вопросов о печати, обвинений в нарушении чего-либо, – замерла. – Фарузан... – медленно проговорила она, как бы пробуя имя на вкус. Эйда потерла виски, её лицо скривилось в гримасе концентрации. – Да... Фарузан, – она кивнула. – Практик в области прикладной лингвистики и семиотики древних механизмов. Её работы были включены в обязательную программу. Она пожала плечами, и в этом жесте была вся её суть – отстранённость учёного, для которого даже столетняя пропажа коллеги – лишь факт из учебника, а не трагедия. – Очень жаль, что с ней такое случилось, – добавила она ровным, почти формальным тоном. – Но я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне. Мы были найдены рядом. Совпадение. Неудачное стечение обстоятельств. Я её не знала. Только по работам. Махаматра несколько секунд молча смотрел на неё. Потом медленно кивнул, его пальцы снова заскользили по планшету. – Ясно. Благодарю за информацию, профессор. Это всё, что мне было нужно на данный момент. Выздоравливайте. Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Тишина после ухода махаматры оказалась густой и липкой, как патока. Эйда стояла у окна, пока звук его шагов не растворился в уличном гаме, затем вздохнула – один долгий, уставший выдох. – Только утро, а я уже устала, – сказала она вслух, обращаясь больше к себе, чем к Пахлаве. Она повалилась на диван, и уткнулась в подушку. – Ну что, Пахлава, скучал по мне? – спросила она, и голос её звучал нарочито-беспечно. – Конечно, скучал, моя крошка. Она потянулась и осторожно провела пальцем по его прохладной, бугристой спинке. – Не переживай, я тоже по тебе ужасно скучала. Даже странно. Никаких воспоминаний о месте, где я была... но зато я точно уверена, что ужасно скучала по тебе. Её взгляд упал на блюдце в углу. Рядом с обычной миской для воды лежало несколько свежих мотыльков. – О, – протянула Эйда, поднимая бровь. – У тебя новая еда? Неужели кто-то заходил к тебе, пока меня не было? Она прищурилась, делая вид, что внимательно изучает лягушку. – Ну-ка расскажи, кто к тебе заходил. Молчишь? Хорошо, я сама угадаю. Хмм... – она сделала театральную паузу. – Был это... Кавех, Кавех или Кавех? – Ква, – без выражения произнёс Пахлава. – Неужели я угадала? Какая неожиданность! – она фальшиво ахнула, и впервые за этот день её улыбка стала чуть менее натянутой. Она обвела взглядом комнату. – Ха! Он даже кактусы поливал! Видишь? Она кивнула на горшки на подоконнике, земля в которых была тёмной и влажной. – С его помощью они, может, даже дадут цветы, кто знает. Она замолчала, и тишина квартиры, на секунду оживлённая её голосом, снова сгустилась, стала осязаемой. – Хаа... – выдохнула она, уже без притворной веселости, и притянула подушку с Пахлавой ближе. – Пахлава, – сказала она тихо, глядя куда-то мимо него. – Мы же с тобой двигаемся только вперёд, верно? Лягушка молчала. Она сама себе кивнула. – Так что давай не перечитывать прошлые страницы. Мой разум... добрый санитар вырвал их. Позаботился. Так что давай скажем ему за это спасибо. Она легонько ткнула пальцем в его бок. – И вернёмся к нашей размеренной, привычной жизни. К дыму, к ничегонеделанию. Договорились? Пахлава выпустил один, невыразительный «ква». Эйда приняла это как согласие. Она откинулась на спинку дивана и закрыла глаза, вдыхая знакомый запах дома. Сейчас она дома. А всё остальное – всё, что было между «тогда» и «сейчас» – было просто белым шумом. И белый шум не заслуживает внимания. Его нужно просто игнорировать, пока он не стихнет сам собой. – Давай здесь немного приберемся.