Глава 5. Личная загадка.

На следующее утро она надела свой зеленый брючный костюм – тот, что сам по себе был формой камуфляжа, слияния с институциональными стенами, – и отправилась в Академию. Возвращение было похоже на вхождение в давно законсервированную капсулу времени. Тот же запах старой бумаги. Те же полустёртые узоры на каменном полу. Те же коллеги, кивавшие ей с вежливым, отстранённым безразличием, в котором читался немой вопрос: «А, ты ещё жива? Ну и ладно». Её кабинет был не тронут. Пыль лежала ровным, неторопливым слоем на стопках книг и забытых черновиках. Эйда не стала её стирать. Пыль была хороша. Она была признаком забвения, покоя, отсутствия движения. Она села за стол, достала бланк отчёта о прошедшем отпуске. В графе «Цели» вывела: «Поездка в Мондштадт для консультации по связи элемента Глаза Бога и теоретическим идеалам носителя». В графе «Результаты»: «Не достигнуты в связи с нападением криминальных элементов». В графе «Рекомендации»: «Избегать несанкционированных изменений маршрута». Сухо. Бюрократично. Скучно до зевоты. Именно так, как надо. Она подписала, поставила печать, отнесла в канцелярию даршана Вахумана. Клерк, тощий юноша с вечными тёмными кругами под глазами, взял бумагу, даже не взглянув на неё. Лекции были следующим пунктом ритуала. Аудитория, полная сонных лиц, жаждущих не знания, а лишь зачёта. Эйда встала за кафедру, не открывая конспектов. Она знала этот материал наизусть. – Доброе утро, – сказала она монотонно. – Тема сегодняшней лекции: «Вторичные протокольные языки раннего периода правления Дешрета и их деградация в поздних артефактах». Пожалуйста, откройте… впрочем, не важно. Просто слушайте. Эйда говорила ровным, лишённым всяких эмоций голосом. Голосом аудио-гида в заброшенном музее. Она видела, как студенты постепенно отключаются: один уставился в окно, другой тайком листал иллюстрированный журнал, третья аккуратно подрисовывала узор на полях тетради. Идиллическая картина забвения. Мел скользил по доске, выводя ровные, безликие диаграммы протокольных согласных и их частотные диапазоны. Лекция текла, как густой сироп, убаюкивая и её, и полусонную аудиторию. Её рука двигалась автоматически, тело помнило ритуал. И вдруг – рывок. Словно судорога, но точная. Мел дернулся в сторону, резко изменив траекторию. И на зелёной поверхности, между столбцами условных обозначений, возникло нечто иное: чёткий символ. Спираль, разорванная не под прямым углом, а под острым, почти небрежным, будто рука, её рисовавшая, была в ярости или спешке. Сорок пять градусов. Плюс-минус пять. Эйда замерла, застыв с мелом в руке. Откуда это? В учебнике Пфунднера такого не было. В статьях Линдта – тоже. В аудитории воцарилась тишина. Студенты перестали шелестеть, уставившись на доску с немым вопросом. Эйда медленно, слишком медленно, повернулась к ним. – Это, – её голос вдруг обрёл хрипловатую ноту, – это пример… деградации. Ошибки резчика. Переходим к следующему символу. Она с силой стёрла символ, оставив на доске грязное белое пятно. Лекция продолжилась, но её ровный, гипнотический поток был безвозвратно сломлен. Теперь в каждом её слове слышалось напряжение, а студенты слушали уже не из вежливости, а с опасливым любопытством.

***

Прошла неделя с возвращения в академическую рутину. После очередной лекции, в пустой, прокуренной профессорской курилке, где запах старых книг навсегда смешался с запахом дешёвого табака, её нагнал старый сплетник Малхус, пахнущий, как всегда, нафталином и коньяком. – Эйда, – хрипло произнёс он, закуривая трубку. – Слышал, ты там, в песках, влипла. Караван, бандиты… романтично. На нашу-то скучную жизнь. Эйда, разглядывая замысловатую трещину в каменном подоконнике, лишь кивнула. Её пальцы сами потянулись к карману за чиллумом, но она остановила себя. Малхус прислонился к стене, выпустив клуб дыма, который медленно поплыл к потолку. – А ещё слышал кое-что интереснее… – он понизил голос до заговорщицкого шёпота, хотя вокруг, кроме них, ни души. – …что ту самую, Фарузан, нашли. Рядом с тобой. Правда, что ли? Эйда не оторвала взгляда от трещины. Казалось, она пыталась проследить, куда ведёт эта тонкая чёрная линия. – Так говорят. – Чудачка она была, – флегматично выдохнул Малхус новый клуб дыма, наблюдая, как он клубится в луче света из окна. – Фанатик своего дела. Теперь, говорят, в лечебнице сидит, бормочет что-то несвязное. Про демонов в стенах. – Он покачал головой, но в этом жесте не было ни капли истинного сожалия, лишь привычная усталость от абсурда мира. – Жаль. Видно, голова не выдержала. Столько лет… Кого угодно с ума сведут. Он что-то ещё говорил – вероятно, сплетничал о других коллегах, о новых академических интригах, – но Эйда перестала слышать. Звуки стали гулом где-то далеко, за толстым стеклом. «Ты демон». Слово не упало, а воткнулось в сознание, как заноза. Оно повисло в прокуренном, тяжёлом воздухе курилки, живое и неотвязное. Оно узналось. Не как мифологический термин, не как абстракция. Оно узналось как обращение. Саркастическое, задиристое, на грани грубости, но с той самой, едва уловимой, почти… ласковой ноткой, которая смягчает удар. «Ты невыносима». Обрывок. Не памяти – ощущения. Внезапного, тёплого раздражения где-то под рёбрами. Она не помнила голос. Но она помнила тон. Тот самый, что прорезал тьму, обращаясь к ней. «К демону…» Малхус что-то спросил, вероятно, ожидая её комментария по поводу чудачества Фарузан. Эйда, не отрывая завороженного взгляда от трещины в камне, пробормотала что-то вроде: – Да… да, наверное. Жаль. Она не стала дожидаться продолжения. Просто развернулась и вышла из курилки, оставив Малхуса одного с его трубкой и клубами дыма. Слово «демон» жужжало в голове, как пойманная и не желающая умирать муха. Эйде нужно было его задавить. Любой ценой. Она не пошла домой сразу. Сначала зашла в винный погребок, купила бутылку покрепче, покислее – такую, после которой не хочется думать. Но даже вес бутылки в сумке казался недостаточным против тяжести того слова. Нужен был не просто шум в крови, а шум вовне. Оглушающий, всепоглощающий, способный раздавить любой внутренний диалог. Ноги сами понесли её в переулок, где воздух был гуще, темнее и пах дешёвым табаком, потом и надеждой, давно перешедшей в отчаяние. К «Изумрудным весам» – подвальному казино. К звону монет, который должен был стать новым, единственно допустимым белым шумом.

***

Её впустили без слов – здесь её знали. Знаменитая профессорша, которая проигрывает ровно столько, сколько и выигрывает. Воздух внутри был спёртым, густым от дыма и человеческого жара. Грохот костей по столу, металлический лязг вращающихся барабанов, гул голосов – всё это слилось в единый, знакомый оглушающий рёв. Эйда нашла свободное место за столом с простой игрой в кости. Крупье, мужчина с безразличным лицом и быстрыми руками, пододвинул к ней деревянную чашу с костями. Эйда взяла её. Она встряхнула чашу один раз, два. Сухой, дробный звук, как падение гравия, скатывающегося в пустоту. Она перевернула чашу. Кости покатились по зелёному сукну, подпрыгнули, замерли. Три и четыре. Семь. Ровно посередине. Ничья. Деньги никуда не ушли, но и не пришли. Бесплодный результат. Она снова поставила фишку. Снова встряхнула чашу. На этот раз бросила резче, почти с вызовом. Кости закружились, упали. Два и один. Три. Проигрыш. Фишка скользнула к крупье. Эйда поставила следующую. Движения стали автоматическими: фишка, чаша, бросок. Но с каждым движением магия азарта испарялась. Вместо того чтобы поглощать сознание, он оставлял в голове свободное, звенящее пространство. И в это пространство прокрадывались обрывки: запах песка, отзвук слова «демоны», белый потолок палаты. Именно в этот момент, когда её пальцы снова потянулись к стопке фишек, сбоку раздался ровный, знакомый голос. – Профессор Эйда. Она обернулась, и на мгновение что-то внутри дрогнуло. Сайно. Не Кавех с его простой, давящей заботой. Не коллеги с их любопытствующими взглядами. Сайно. Человек, чьё присутствие было странным, но при этом… нейтральным. Он не лез с вопросами. Он просто был. Возможно, именно его странная, отстранённая компания и могла стать тем самым буфером, который ей сейчас нужен. – Сайно, – сказала она, и в её голосе прозвучала тень былой, ленивой иронии. – Рада видеть. Сыграем? Он стоял рядом, не пытаясь протиснуться за стол. Его лицо, как всегда, было спокойным, но в его глазах читалось не обычная для него отстраненность, а нечто более пристальное. – Не сегодня, – покачал он головой. – Я ожидал увидеть вас в лечебнице. Или дома. «И для чего бы мы там встретились?» – мельком подумала она, но вопрос остался беззвучным, потерявшись в гуле зала. – Пора возвращаться в строй, – сказала она, пожимая плечами и избегая его взгляда. – К привычным радостям. Она кивнула на стол, будто тот и был всем её ответом. – Вы проигрываете, – констатировал Сайно. Внутри что-то ёкнуло – коротко и неприятно. Эйда резко подняла на него взгляд. – Спасибо за анализ. Ты пришёл просто чтобы констатировать моё финансовое неблагополучие? – Нет, – ответил он, не смутившись. – Я пришёл, потому что вы выглядите нездоровой. Азарт – плохое лекарство от истощения. Особенно после того, что вы перенесли. «Заткнись», – мелькнула мысль, ещё не оформленная в слова. Просто импульс, желание отгородиться от этого прямого, неудобного наблюдения. Эйда сделала глоток воздуха, пытаясь вернуть себе контроль над выражением лица. – А я что-то перенесла? – поинтересовалась она, натягивая на лицо маску ленивого цинизма. – Три месяца ничегонеделания? Это не травма. Это отпуск. Неудачный, да. Но не трагедия. – Отпуск не стирает память, – парировал он с той же методичной прямотой. – И не заставляет человека искать убежища в таком месте в первую же неделю после возвращения. «Заткнись, заткнись, заткнись». Эйда не нашла, что ответить. Любая шутка, любой сарказм застряли бы в горле, звуча фальшиво даже для неё самой. Она просто отвернулась обратно к столу, но зеленое сукно поплыло перед глазами. Шум казино, который минуту назад был спасением, вдруг обрёл металлический, режущий слух оттенок. – Я передам мадам Фарузан, что вы заняты, – тихо сказал Сайно после паузы, которая показалась ей вечностью. В его тоне не было ни сарказма, ни упрёка. Была лишь спокойная, окончательная констатация. – Выздоравливайте, профессор. По-настоящему. «Кто ты вообще такой, чтобы навещать “мадам Фарузан”?» – язвительно сверкнула в голове мысль, но была тут же задавлена усталостью. Сайно уже развернулся и растворился в толпе, оставив её одну за столом с костями, которые внезапно стали казаться не инструментом забвения, а жалким, беспомощным символом её попыток контролировать то, что контролю не поддавалось. Песчинками, которые она тщетно пыталась собрать в кулак. «Хватит». Она встала так резко, что старый стул отчаянно заскрипел, протестуя против резкого движения. Она не стала собирать оставшиеся фишки – пустячную сумму. Просто бросила их на зелёное сукно, где они разлетелись, как брошенные монеты на могилу. Не оглядываясь, не обращая внимания на удивлённый взгляд крупье, она пробилась сквозь толпу к узкой, неприметной двери, ведущей в чёрный переулок. Вечерний воздух снаружи ударил в лицо, как оплеуха – резкий, прохладный, почти болезненно чистый после спёртой, пропитанной потом и азартом атмосферы казино. Она задохнулась, шатаясь, и оперлась о грубую, шершавую поверхность каменной стены. Под пальцами чувствовались выщерблины, следы времени. В ушах гудело, но теперь это был глухой гул её собственной крови, бегущей в висках в такт сбившемуся ритму сердца.

***

К вечеру следующего дня усталость осела в костях плотной, свинцовой тяжестью. Эйда сидела в своём кресле, уставившись в потолок, где трещина образовывала контур. В этот момент раздался стук. Не каменный, не методичный, а знакомый, чуть неуверенный и очень настойчивый. – Эйда! Я знаю, ты дома! Открой! Кавех. Конечно. Он стал неотъемлемой частью её новой рутины, как назойливое, но предсказуемое явление природы. Лекции, кальян, вино, казино, Кавех. Эйда застонала в подушку, но встала и открыла дверь. Он стоял на пороге, держа в руках две бумажные упаковки, от которых тянуло ароматом жареного теста, специй и чего-то сладкого. – Не начинай, – предупредила она, ещё до того как он открыл рот. – Я ничего не начинаю! – возмутился он, проскальзывая внутрь мимо неё. – Я принёс ужин. Ты наверняка забыла поесть. И прогуляться. День выдался солнечный, ты просидела весь день в пыльной комнате, это вредно. Он уже раскладывал еду на журнальном столике, отодвигая книги локтями с практичной ловкостью. – Кавех, – сказала Эйда, оставаясь у двери. – Есть – вредно. Дышать – вредно. Существовать – вредно. Я нахожусь в процессе герметичной консервации. Ты нарушаешь технологический процесс. – Консервироваться будешь потом, – отмахнулся он, доставая из одной упаковки золотистые самосы. – А сейчас ешь. И потом идём. – Куда? – Гулять. На набережную. Эйда смерила его взглядом и тяжело вздохнула. Бороться с Кавехом, когда он входил в режим «заботы», было так же бесполезно, как спорить с дождём. Ты можешь злиться, но ты всё равно промокнешь. Она молча подошла, взяла самосу и укусила. Масло и специи ударили в нёбо. Она почти физически ощутила, как что-то внутри – какая-то затянувшаяся пружина – ослабляет хватку на один оборот. – Ты же сам не ел, – констатировала она, глядя, как он с энтузиазмом уплетает вторую самосу. – Забыл, – честно признался он, и на его лице промелькнула та самая немного виноватая улыбка, которая всегда обезоруживала её. Они вышли, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая дома в тёплые, медовые оттенки. Кавех шёл рядом, не пытаясь заполнить тишину болтовнёй. Он просто вёл её знакомыми улочками к порту, и его молчаливое присутствие было на удивление… необременительным. Набережная была почти пуста. Вода под ними отражала небо, превращаясь в полосу расплавленного золота и сиреневого тумана. Они остановились у перил. Эйда облокотилась, чувствуя, как холод камня просачивается сквозь ткань блузки. – Пока тебя не было, – негромко сказал Кавех через несколько минут тишины, – мне предложили кое-что. Проект особняка. И полную свободу в творчестве. Он замолчал, наблюдая за ней краем глаза. Эйда замерла. Потом медленно обернулась. На её лице, только что бывшем маской отрешённости, появилось другое выражение – искреннее изумление. – О… Обалдеть, – невольно вырвалось у неё, и голос прозвучал чистым, без примеси усталости. – Правда? Целый особняк? Кавех не удержал улыбку, увидев эту искру. – Целый особняк. Мечта, да? – Мечта, – кивнула Эйда. – Ты же покажешь мне чертежи? Я, конечно, ничего в этом не понимаю, но – к её губам вернулась знакомая, чуть кривая ухмылка, – зато я эксперт по тому, что «нравится – не нравится». Он рассмеялся, и этот звук, тёплый и непринуждённый, растворился в вечернем воздухе. – Обязательно покажу! Твои рецензии – единственные, которых я боюсь больше, чем сметы заказчика. Я уже кое-что начал набрасывать. Углы там, арки… – Арки, говоришь? – она подняла бровь, и в её тоне появилась лёгкая, исследующая нота. – Не слишком ли это смело для нашего гения? Не боишься, что мир рухнет, если в нём появится хоть одна неправильная арка? – Не боюсь, – ответил он с такой простодушной, солнечной уверенностью, что Эйда на секунду потеряла дар речи. Она посмотрела на него – на это открытое, немного глуповатое от счастья лицо, на глаза, сияющие искренним восторгом перед собственной мечтой. В нём не было ни тени её собственной изломанной рефлексии, никакого подтекста. Просто чистый, незамутнённый энтузиазм. – Архонты, Кавех, – выдохнула она, и в её голосе прозвучала смесь нежности и лёгкого издёвки. – Ты иногда бываешь таким… прелестным. Прямо как щенок, который нашёл самую большую палку в парке и тащит её, чтобы все видели. Кавех мгновенно замер. Его улыбка сползла с лица, сменившись полным, оглушительным замешательством. Он покраснел до корней волос, смущённо откашлялся и потёр затылок. – Я… что? Прелестным? Эйда, я же не… щенок. – Ага, ага, конечно не щенок, – она не смогла сдержать широкую, почти настоящую улыбку. – Просто человек, который тащит свой чертёж особняка, как самую ценную добычу. Это очаровательно. Он промолчал, всё ещё красный и явно не зная, как реагировать на такой оборот. Эйда, воспользовавшись его замешательством, продолжила, её тон стал чуть более задумчивым, менее игривым. – Кстати, о щенках… – она сделала паузу, глядя на воду. – Пока меня не было, ты заходил ко мне? Вопрос повис в воздухе, простой и прямой. Кавех перестал ёрзать. Он посмотрел на неё, и смущение в его глазах сменилось на что-то более спокойное, почти обыденное. – Ну… да, – сказал он просто. – Конечно заходил. Кто же ещё? Твои кактусы засохли бы через месяц. А Пахлава… – он чуть улыбнулся, – Он сначала игнорировал меня. Потом, кажется, смирился. Я ему мотыльков из аптеки носил. Тигнари сказал, они полезные. Эйда кивнула, не глядя на него. – Мотыльков, – повторила она. – Значит, вы там, пока меня не было, свою мужскую компанию завели. Я даже ревновать начинаю. – Не надо ревновать, – он ответил с той же простотой. – Он всё равно спрашивал про тебя. Ну, в своём стиле. Смотрел на дверь. Иногда квакал в пустоту. Она закрыла глаза на секунду, позволяя этой картине – Кавех, сидящий в её пустой квартире, разговаривающий с лягушкой, – запечатлеться в сознании. Это был не героизм. Это была обыденная доброта. Та самая, которую мир, похоже, всё ещё мог предложить, несмотря на все свои трещины и дыры. – Спасибо, – тихо сказала она.

***

Звуки за дверью послышались, когда Эйда потянулась, чтобы наконец-то дать отставку кальяну и перейти к беспробудному сну. Она замерла. Ключ в замке не поворачивался – снаружи возились, тихо и профессионально. Не ломом, а отмычкой. Эйда медленно опустила руку. Пришло холодное, усталое раздражение. Она уже знала, кто это. Щелчок. Дверь плавно отворилась, и в проёме возникла высокая, сухопарая фигура в академической одежде. Его лицо, испещрённое морщинами, как карта забытой местности, было безмятежным. Он переступил порог, закрыл дверь за собой с тихим щелчком и, не глядя на неё, повесил свой посох на вешалку, будто заходил сюда каждый день. – Дверь у тебя, Эйда, просто прелесть, – сказал Викрам, его голос, сухой и насмешливый, заполнил прихожую. – Замок времён Рукхадеваты. Три секунды. Стыдно должно быть. Эйда не пошевелилась, сидя в кресле. Она только подняла на него взгляд, полный мёртвой, ледяной усталости. – Мудрец даршана Вахумана, – произнесла она без интонации, – грабит квартиры своих бывших учеников. Я запишу это в обращение матрам. Пропажа одной потрёпанной лягушки и… полупустой пачки дешёвого табака. – Не смей трогать Пахлаву, – он махнул рукой, проходя в гостиную. Его острый взгляд скользнул по хаосу, по потухшему кальяну, по её лицу. – А табак твой и вправду отвратителен. Чем ты только лёгкие забиваешь. – Он не отвратителен, – буркнула Эйда, наблюдая, как он с лёгкостью убирает с дивана стопку книг и усаживается, как хозяин. – Я ищу покоя. Который, судя по всему, является исчезающим видом в этой вселенной. – Покой, – повторил Викрам, сложив руки на коленях. – Любопытная цель для ума, который устроил три скандала в Академии за последнюю неделю и сбежал из лечебницы, не дождавшись выписки. Очень пассивная стратегия. Напоминает поведение страуса, если бы страус умел курить кальян и писать гневные рецензии на работы коллег. – Я не писала гневных рецензий, – закатила она глаза. – Я писала объективные. Их гневное восприятие – их проблема. – А, ну тогда другое дело, – кивнул Викрам с преувеличенной серьёзностью. – Объективное разрушение карьеры молодого Ахмада за то, что он перепутал датировку песчаных наслоений на пять лет – это, конечно, высшее прощение и милосердие. – Он был самоуверенным болваном. Ты бы и сам отклонил его работу на этапе рецензирования. – Вот именно, – подчеркнул он. – Я бы отклонил. Как и любой другой здравомыслящий член комиссии. Но нет, ты решила собственноручно утроить ему разгром. – Я тоже вхожу в комиссию, – пробормотала она, наконец повернув к нему лицо, на котором читалось раздражение. – У меня было право голоса. Право требовать пересмотра. – И за все эти годы ты ни разу этим правом не воспользовалась! – его голос, наконец, приобрёл резкость старого, раздражённого наставника. – Ты игнорировала комиссии, отпрашивалась, под любым предлогом избегала этой бюрократической волокиты. И вдруг – бац! – тебе так страстно захотелось восстановить академическую справедливость именно сейчас? Сразу после возвращения? Давай-ка признаем очевидное, Эйда. Тебе было не до справедливости. Тебе нужно было чем-то занять мозг. Чем-то яростным, шумным. Чем угодно, лишь бы он не возвращался туда, в пустыню. К тому, что с тобой случилось. Так ведь? Эйда промолчала, глядя в стену. Викрам выдержал паузу, давящую тишину, которую нарушал лишь размеренный, спокойный звук его дыхания. – Я получил твой «отчёт», – наконец сказал он. – «Не достигнуты в связи с нападением криминальных элементов». Трогательная лаконичность. Как надгробная плита. Ты хоронишь три месяца своей жизни. И, что более важно, ты хоронишь свидетельство. – Какое ещё свидетельство? – она резко повернулась к нему. – Я ничего не помню! – Именно! – его голос прозвучал резче. – Это и есть самое важное свидетельство. Амнезия такой природы – не случайность. Он наклонился вперёд, и в его старых глазах вспыхнул огонь. – Ты встретилась лицом к лицу с чем-то, что вырвало у тебя кусок памяти. И вместо того чтобы исследовать природу этого явления, ты строишь вокруг дыры стену из отчётов, лекций и табака. Он откинулся на спинку дивана, его взгляд стал острым. – Ты помнишь свою диссертацию? – сказал Викрам, и его голос приобрёл странную, плоскую окраску. – «Как воля Дешрета привела к жертве, а не к триумфу». Ты разобрала его решения не как злодейство, а как трагическую цепь причин и следствий, где каждый шаг к спасению приближал крах, а единственным выходом из ловушки, которую он сам и создал, стало самопожертвование. Он замолчал, давая ей вспомнить ту самую работу, которую она писала ночами, полная дерзкой уверенности, что докопается до истины. – Мы её не издали, – продолжил он тише. – Ты знаешь почему. Мудрецам удобнее простая история: деспот, получивший по заслугам. Жителям – удобнее ненавидеть призрак, а не разбираться в сложной механике катастрофы. Истина оказалась неудобной. О ней забыли. Викрам посмотрел прямо на неё, и в его взгляде не было упрёка. Было понимание. – А теперь ты делаешь то же самое со своей личной катастрофой. Ты закапываешь её в самый дальний архив своей памяти. Потому что так удобнее. Потому что правда о том, что случилось с тобой в пустыне – какой бы странной и страшной она ни была – может оказаться слишком неудобной. Проще сделать вид, что это просто несчастный случай с бандитами. Вытереть руки и забыть. Уголок губ Эйды дёрнулся в чём-то, что было горьче улыбки. – Поэтично, – прохрипела она. – Получается, я последовательница великой академической традиции. Закапывать неудобные истины. Только раньше я хоронила мёртвого царя. А теперь – кусок собственной жизни. Выходит, я всё делаю правильно. – Нет. Тогда ты была исследователем. Пусть юной, пусть дерзкой до глупости, но ты копала вглубь, зная, что найденное может перевернуть уютный мирок общепринятых представлений. Ты искала структуру под слоем мифа, логику под маской безумия. Он замолчал, и его взгляд, острый и усталый, будто просвечивал её насквозь. – А сейчас? Сейчас ты стала архивариусом. Хранителем мёртвых папок. Ты не исследуешь новую аномалию. Ты не ищешь смысл и причины своей амнезии – ты хоронишь их. Ты хоронишь не чужую, отчуждённую историю, Эйда. Ты хоронишь свою. И делаешь это не потому, что истина не важна. Ты делаешь это потому, что боишься, какой она окажется, когда ты её наконец извлечёшь на свет. Он медленно поднялся, и каждый его жест был полон той же безжалостной точности, что и его слова. – Это уже не методология. Это предательство. Предательство самого принципа, который заставлял тебя когда-то работать. Предательство того самого ума, что осмелился усомниться в удобной, официальной сказке о царе-тиране. Ты больше не ставишь под сомнение историю. Ты становишься её соавтором. Он подошёл к вешалке, взял свой посох, но не уходил, а обернулся, сделав последний, точный укол. – Я пришёл не читать нотации. Я пришёл напомнить. Человек, способный разобрать на составляющие миф о Дешрете… Разве тот же человек не должен, хотя бы из профессиональной солидарности с самой собой, попытаться разобрать миф о трёх месяцах своей жизни? Та Эйда – та, что сидела в архивах, пачкая руки древней пылью, – она заслужила хотя бы попытку. Он повернулся к двери, но на пороге замер, не глядя на неё. – И поскольку я знаю, что твой интерес к академическим сплетням равен нулю, сообщу тебе факт. Первые слова Фарузан после пробуждения были не о том, где она. Её первый вопрос, обращённый к лекарю, был: «Где Эйда?» Только после этого он вышел, закрыв дверь со звуком, куда более громким, чем любой хлопок. Тишина, которая осталась в комнате, была уже иного качества. Теперь она была звенящей. В ней отдавалось эхо последней фразы Викрама, как удар колокола по хрустальному куполу её самообмана. «Где Эйда?» Эйда резко выдохнула, пытаясь вытолкнуть из себя этот навязчивый звон, но он лишь застрял где-то в грудной клетке, превратившись в глухую, ноющую вибрацию. «Чёртов старый лис, – подумала она беззлобно, с усталым раздражением. – Как он умудряется всегда всё знать? Даже то, что я сама от себя прячу». «Где Эйда?» Она потянулась к мундштуку, но не закурила, просто покрутив его в пальцах. «Я тоже любила ту Эйду, Викрам, – мысленно ответила она ему. – Ту, что верила, будто чистая логика и упрямство способны вскрыть любую тайну. Ту, для которой мир был сложным, но честным механизмом, где у каждой загадки есть разгадка. Ту, что считала долгом докопаться до истины, какой бы неудобной она ни была». «Где Эйда?» Она закрыла глаза, и перед ней всплыл не образ, а ощущение: запах древней пыли в архивах, жжение в глазах от тусклого света, лихорадочная дрожь открытия, которое казалось важнее всего на свете. «А потом я её предала, – продолжила она, и мысль эта была острее и горше прежних. – Похоронила не в пустыне, а гораздо раньше. Согласилась с молчанием мудрецов. Смирилась с тем, что правда – неудобная валюта, за которую никто не хочет платить. Я позволила той Эйде умереть от разочарования. А на её могиле построила себе удобную, предсказуемую жизнь. Где не надо ни во что верить». «Где». «Эйда?» – Да здесь я, – выдохнула она. Она открыла глаза. Взгляд её был уже не рассеянным. Тяжёлым. Решительным в капитуляции перед неизбежным. – Так получается, что я предала не только себя, но и её, да? «Где Эйда?» Она медленно поднялась с кресла. Ноги были ватными, но держали. Она прошла через гостиную, где Пахлава наблюдал за ней с подушки. – Прости, Викрам, но я не могу вернуть прошлую Эйду. Подошла к шкафу. Встала на тот же табурет. Сдвинула тяжёлый фолиант о песчаных эрозиях. Взяла кожаный портфель. «Где Эйда?» – Но ради той, что ждёт меня уже десять дней, я могу хотя бы постараться. Спустилась с табурета. Села на край кровати. Поставила портфель перед собой на одеяло. Развязала кожаные шнурки. «Где Эйда?» – Я здесь.