Глава 6. Последняя запись.

«ЗАПИСЬ 1. ЛОВУШКА». «Время: Неизвестно. Часы остановились при падении».

– МО-О-ОНДШТА-!

Её крик в ушах и темноте спальни. «Состояние исследователя: Ушиб правых ребер…»

– Бесподобно.

Её комментарий, звучавший слишком отчетливо в тишине вечера. «Окружающая среда: Цилиндрическая камера. Поверхность стен: покрыта сложными барельефами…»

– Теперь можно заняться решением проблемы.

Её слова, хриплые от дыма, заглушающие стук сердцебиения. «Смежная единица: Голос за восточной стеной. Состояние: параноидально-депрессивное…»

– Ты... Как тебя зовут?

Чужой, но такой знакомый голос в неподвижном тяжёлом воздухе. Эйда заставила себя поднять глаза от страницы, искать спасения в знакомом. Но потолок над кроватью в лунных тенях превратился в нечто чужое. Трещины и неровности штукатурки складывались в узоры, похожие на те самые барельефы из её невспомненных кошмаров. Ей нечем было дышать. Она сделала глоток воздуха, и он застрял где-то в горле, густой и спёртый. Кулак, сжимавший её горло, не разжимался. Она снова уставилась на страницу, и строчки поплыли перед глазами. Она пыталась их прочесть, но мозг отказывался складывать буквы в слова. В ушах гудело. В висках стучало. Она не выдержала. Тьма спальни, эти ползучие тени, этот гул в ушах и холодный, безличный ужас, исходящий от страницы. Ей нужно было на свет. На воздух. В нормальность. Почти не отдавая себе отчёта в движениях, она схватила блокнот, вскочила с кровати и почти выбежала из спальни. В гостиной она щёлкнула выключателем настольной лампы, потом ещё одним, потом включила люстру. Яркий, почти ослепляющий свет обрушился на комнату, выгоняя каждую тень в угол. Она стояла, тяжело дыша, прислонившись к косяку, блокнот в мокрых от пота ладонях. Гул в ушах отступил, сменившись знакомым, успокаивающим гудением ламп накаливания. Она глубоко вздохнула, расправила плечи. Поправила подушку на диване, устроилась поудобнее, с ногами под себя. Пододвинула кальян — её старого друга. Движения стали привычными: насыпать смесь, раздуть уголь. Налила в стакан остатки красного вина. – Пахлава, – позвала Эйда, и голос её уже звучал почти нормально. – Заседание переносится в более подходящее помещение. Она протянула руку, и лягушка, после секундного размышления, совершила свой величественный прыжок с трона на спинку дивана рядом с ней, устроившись так, чтобы видеть и страницы, и её лицо. Теперь сцена была готова: уютный, залитый светом островок в её доме. У неё было всё для комфортного чтения: мягкий диван, дым кальяна, стакан вина, немой компаньон. Она могла притвориться, что держит в руках не свидетельство собственного кошмара, а просто очередную странную, слегка скучную академическую статью. Может быть, так было возможно это пережить — не как падение в пропасть, а как ещё один долгий, монотонный вечер за работой. Она зажгла кальян, сделала первую, глубокую затяжку. Дым, густой и сладковато-горький, привычно обволок сознание. Затем она взяла в руки блокнот, открыла его на первой странице и положила себе на колени, рядом со стаканом. – Итак, – сказала она. – «Смежная единица». Начинаем, видимо, с соседа. Посмотрим, что тут у нас записано про этот «голос за восточной стеной». Звучит как начало дешёвого хоррора. Надеюсь, дальше будет интереснее. Она читала. Сначала — сухо, отстранённо, как расшифровывала бы чужой полевой дневник. Отчёты о «барельефах», её гипотезы. Она перелистывала страницу за страницей, выстраивая в уме карту тюрьмы, которую не помнила. И затем её взгляд упал на заголовок. «ЗАПИСЬ 5. АНОМАЛИИ БИОЛОГИЧЕСКИХ ПОКАЗАТЕЛЕЙ. Время: +1 час(?). Объект наблюдения: Собственный организм». «Отсутствие признаков утомления после 10 часов активной умственной деятельности...» «Скорость регенерации превышает естественную на 700-900%...» «Полное подавление сигналов гипоталамуса...» «Базовая жизнедеятельность поддерживается напрямую, минуя пищеварительную систему...» Она замерла. Кальянный дым застыл в воздухе. Пальцы, перелистывавшие страницу, остановились. Её глаза скользнули к заключению. «Гипотеза: «Ловушка» выполняет функцию стазис-камеры с элементами жизнеобеспечения». В комнате, залитой тёплым светом, стало тихо-тихо. Даже привычный шум города за окном словно исчез. Она медленно поставила стакан с вином на стол. Звук стекла о дерево прозвучал неестественно громко. – Это всё объясняет. – Ква? Она откинулась на спинку дивана, уставившись в потолок. Перед её внутренним взором вставали образы. Её собственные руки, ощупывающие рёбра в поисках ссадин. Чистая кожа. Её собственное отражение в зеркале — усталое, но неизменённое. Отсутствие голода. Отсутствие жажды. Странная, чужая бодрость в теле, только что вынесшем три месяца неизвестности. – Со мной действительное всё было в порядке. Она провела рукой по лицу, смахнула несуществующую пыль, и её пальцы встретили влагу на ресницах. Слёзы? Нет. Просто конденсат. От дыма. Она перевернула страницу, и глаза сами нашли нужное место. «Ключевое наблюдение: Субъект назвал свое имя. Детали: В ответ на прямой, личный запрос субъект идентифицировала себя как Фарузан». – Фарузан, – прошептала Эйда, и имя, сорвавшись с губ, отозвалось эхом в тихой гостиной.

– Сорок пять? У тебя… точно сорок пять? Измерь еще раз.

Голос Фарузан. Это был её голос. Пальцы скользнули по странице, нашли другие пометки. «Сектор 2-Б (α-60, h-1.5) – НЕ СОВПАДАЕТ».

– Я разделила периметр на 12 секторов по 30 градусов каждый.

Она листала дальше. «Время: Условный цикл №1 с момента установления связи».

– Отсчитывание времени не несёт смысла в долгосрочной перспективе.

Её собственный почерк, но менее строгий, почти озорной. «Примечание на полях (не для отчёта): Фарузан очень настаивала, чтобы в отчет было добавлено…»

– Метод не является мистическим. Это – формальный анализ семантического поля, ограниченного жесткими пространственными координатами.

Где-то на страницах, её рукой.

«Время, выделенное на отпуск, однозначно закончилось».

– Как думаешь, уже прошла неделя?

«Гневное атмосферное явление».

– Электро глаз у меня, но на семантике грозовых явлений настаиваешь именно ты?

«Фарузан всё-таки не знает об устройстве вентиляции».

– Я не знаю, как мы дышим! Хорошо, что дышим!

«Плачущая арка»

– «Гиперболический параболоид» и никак иначе.

«Шаг четвертый: пойти в винную лавку на площади и купить всё самое дорогое».

– …Ты только продлеваешь свои мучения.

«Участники: Эйда. Фарузан».

– Я старше тебя на сотню лет! Ма-дам Фарузан! Или профессор. Больше уважения к старшим!

«Зависшее солнце».

– А я думала – «закрученный нерв». Но… «солнце» звучит оптимистичнее.

«Пункт третий: эффективность взаимодействия достигла рекордных значений благодаря исключительной точности партнёра».

– Ты сегодня была… блестяща.

«Нумерация трещин была прекращена в связи с личным конфликтом исследователя».

– Помолчи уже!

«Сейчас мы будем нажимать на первую последовательность. Пахлава, держи лапки крестиком».

– Пахлава? Странное имя для лягушки.

И наконец, на предпоследней странице, не запись, а одно слово. «Начинаем». Эйда провела пальцем по последней строке. Смахнула слёзы. И вот она. Последняя запись. НЕ ДЛЯ ОТЧЁТА. Цель: Обеспечение адаптации Фарузан в Сумеру. План: Удаление всех записей, указывающих на побочный эффект камеры – амнезию на время заточения. Риск: Психологический ущерб исследователю, ведущему запись. Оправдание риска: Психологический ущерб исследователя не приоритетен. Запись ведет: Профессор Эйда. Примечание на полях: Ставлю на Викрама. Он что-нибудь придумает, когда увидит, как я буду слоняться без дела. Эйда прочитала. Ещё раз. Медленно, впитывая каждое слово, каждую сухую, чёткую строчку. Сначала пришло холодное, чистое понимание. «Ха. Вот как». Не случайность. Не стихийная амнезия. Это был её собственный, жёсткий, прагматичный план. Она не просто забыла. Она спланировала забыть. Взвесив риски и поставив на карту себя. Свою память. Свои три месяца. В груди что-то перевернулось. – Вот я стерва, оказывается, – выдохнула она в тишину. Голос прозвучал плоским, лишённым всякой интонации. – Серьёзно. Удаление всех записей. Для того, чтобы я прочитала весь блокнот целиком, да? – Ква? – Да, Пахлава, – прошипела она. – Видишь ли, психологический ущерб исследователя не приоритетен. Её взгляд упал на последнюю строчку, на полях. И тут холод сменился яростью. Почти благодарной, потому что она давала выход тому леденящему ужасу, что начал растекаться по венам. – Действительно, – сказала она уже громче, и в голосе затрепетала дрожь. – Какая я молодец! Правильно поставила на Викрама! Все верно, именно он подтолкнул! Он пришёл, увидел, как я слоняюсь без дела и сунул мне под нос мои проблемы! Браво, Эйда! Блестящий ход! Запланировать собственную беспомощность и поставить на то, что самый непредсказуемый мудрец Сумеру окажется достаточно наблюдательным, чтобы её исправить! Она вскочила с дивана, сжав блокнот в белых от напряжения пальцах. Слёзы гнева и унижения выступили на глазах. – Я даже не жертва! Я сама заперла себя в этой пустоте! Потому что Фарузан была приоритетом! Она швырнула блокнот на диван. Он отскочил и упал на пол, страницы веером. Пахлава, встревоженный, спрыгнул с подлокотника. – Как ты могла позволить себе быть стёртой? Просто вычеркнуть себя? И тогда, когда не осталось больше слов, осталась только эта жгучая, удушающая правда, которую она сама себе оставила в наследство, что-то внутри окончательно надломилось. – Я, что же… ошибка в черновике? Она стояла, уставившись в стену, в пустоту за ней. Дым кальяна застыл в воздухе неподвижными кольцами. Пахлава замер, настороженно выпрямившись. Потом пришла дрожь. Мелкая, предательская, изнутри, от позвоночника к кончикам пальцев. Руки задрожали так, что блокнот зашуршал, страницы зашелестели, как осенние листья. Она попыталась сжать их, вцепиться — но пальцы не слушались, они были ватными и чужими. Она попыталась вдохнуть — и воздух, вместо того чтобы войти в лёгкие, застрял в горле болезненным, сдавленным комом. Ещё одна попытка — и тишину разорвал короткий, хриплый всхлип, звук загнанного зверя, которому наконец-то сняли удавку с шеи и позволили понять, как ему было больно. И тогда понеслось. Тишина в залитой светом комнате взорвалась рыданием. Не плачем, не всхлипываниями — а настоящей, глухой, бессвязной бурей. Она согнулась пополам, прижав блокнот к животу, как единственную опору в рушащемся мире, и её тело сотрясали мощные, неконтролируемые спазмы. Слёзы хлынули потоком, горячими и солёными, заливая лицо, капая на бумагу, на её руки, на колени. Она даже не пыталась их сдержать — это было бы так же невозможно, как остановить землетрясение. Она рыдала за всё. За тот холодный, ясный ужас камеры. За ту тошнотворную пустоту в памяти, которая оказалась не пустотой, а её собственным планом. Но больше всего, а оттого и обиднее, — за неё. За Фарузан. За её паранойю. За её протоколы, за её «Диалог №1474 с проекцией». За её отчаянное бормотание в темноте, когда она решила, что спасение — это всего лишь новая, более изощрённая галлюцинация. Она рыдала, вспоминая ту хрупкую, отчаянную надежду в голосе за стеной. Она рыдала, представляя, как та самая, легендарная Фарузан, блестящий ум, столетиями сражавшийся в одиночку, медленно, камень за камнем, разбирала стену своего безумия — потому что чей-то голос начал читать ей вслух инструкцию к кальяну. Она выла в подушку, сжав её в белых от напряжения пальцах, заглушая звук, но не силу этой бури. Её трясло. Она задыхалась между рыданиями, ловя воздух короткими, судорожными вздохами. Всё её тело сейчас болело наконец по-настоящему — каждой клеткой, каждым нервом, всей накопленной, невыплаканной болью и нежность, и яростью, и бесконечной, всепоглощающей жалостью. Три месяца небытия вышли наружу в виде слёз, сдавленных стонов и беззвучных криков в ткань подушки. Неизвестно, сколько это длилось. Может, минуты. Может, полчаса. Когда буря наконец начала отступать, её сменила глухая, всепоглощающая усталость. Рыдания превратились в тихие, прерывистые всхлипы, потом в редкие судорожные вздохи. Тело обмякло, обессиленное. Лицо горело, глаза распухли. На коленях лежал блокнот, страницы смяты, некоторые порваны в её судорожной хватке, испещрены мокрыми разводами. Она сидела так, долго, почти не дыша, уставившись в одну точку на ковре. Внутри была выжженная, чистая пустота. И в этой пустоте, как после грозы, проступила одна-единственная, кристально ясная мысль. Она медленно, с усилием подняла голову. Взяла блокнот, аккуратно, почти благоговейно разгладила смятые страницы. Закрыла его. Положила рядом на диван. Затем она поднялась. Ноги дрожали, но держали. Она дошла до ванной, умылась ледяной водой. Вода смешалась со слезами, смывая их следы, но не ощущение. Глядя в зеркало на своё опухшее, покрасневшее лицо, она не увидела там профессора Эйду, любительницу кальяна и дорогого вина. Она увидела ту, что держала кого-то за руку в кромешной тьме. И ту, кому протянули руку в ответ. Она вышла, взяла со стола ключи. Пальцы уже не дрожали. – Всё, – тихо сказала она, не обращаясь ни к кому конкретно. Голос был хриплым, измождённым, но в нём не осталось ни капли сомнений. – Всё. Хватит. Она посмотрела на Пахлаву. Лягушка смотрела на неё большими, тёмными глазами, полными немого понимания. – Скоро вернусь, – сказала Эйда. Она не взяла с собой ничего, кроме ключей и того самого, испещрённого слезами блокнота. Больше ей ничего не было нужно. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. В гостиной остались только следы на подушке, остывший кальян и тишина, в которой ещё висело эхо только что отгремевшего шторма. А на улице её ждала ночь, холодный ветер и долгая дорога к той, кто, возможно, до сих пор сидела в тёмной комнате, боясь поверить, что диалог №1475 может, наконец, продолжиться. И на этот раз Эйда шла не с пустыми руками. Она несла с собой своё разбитое и выплаканное, но наконец-то целое сердце.

***

В коридоре лечебницы Бирмастан горел одинокий светильник, отбрасывая длинные, искажённые тени. Палата №7. Дверь была не похожа на другие. Она была массивнее, из тёмного дерева, с мощной железной скобой вместо ручки и крошечным окошком на уровне глаз. Эйда замерла перед ней. В груди снова забилось то самое тяжелое, гулкое сердцебиение из спальни. Она сжала кулаки, заставила себя дышать. Она подошла к окошку. Комната была небольшой, почти аскетичной. Каменные стены, узкая кровать, письменный стол, заваленный бумагами, и одно высокое окно, сейчас закрытое ставнями. В свете одинокой лампы на столе, в кресле, спиной к двери, сидела женщина. Она была неподвижна. Сидела с идеально прямой спиной, уставившись в стену напротив. На столе перед ней лежал открытый блокнот, а рядом — ряд идеально выстроенных по линейке карандашей. На стене, куда был направлен её взгляд, Эйда разглядела нечто знакомое до жути — большой лист бумаги, на который была с идеальной точностью перенесена полярная система координат. И в ней — знакомые символы. «Перевёрнутая чаша». «Разомкнутый круг». «Спираль». И тогда Эйда увидела главное. Женщина что-то бормотала. Беззвучно, лишь губы шевелились, но Эйда, прочитавшая тонны её протоколов, знала, что она говорит. Сердце Эйды упало, а потом поднялось комом в горло. Она опоздала. Слишком поздно. Та Фарузан, что смеялась тихим смехом и спорила о названиях, осталась там, за камнем. Здесь был её призрак, её повреждённая копия. Она чуть не развернулась и не ушла. Но тут её взгляд упал на её собственные руки, сжимающие края её блузки. И она вспомнила. Ощущение тёплого камня под ладонью, когда она в отчаянии кричала в стену. И ощущение… не одиночества в ответ. Она глубоко, с усилием вдохнула. Приложила ладонь к холодному дереву двери. И заговорила. Не громко. Не как посетитель. Как тогда. Как голос из-за стены. – Сектор α-150, h-0.9, – произнесла она чётким, безличным тоном. – Символ отсутствует. Поверхность гладкая. Наблюдение: температура поверхности в данном секторе на 0,3 градуса Цельсия выше фоновой. Бормотание прекратилось. Эйда продолжила, не ожидая ответа, просто транслируя данные, как делала это в самые первые дни. – Сектор α-60, h-1.5. Символ: концентрические окружности со смещённым центром. В моей системе координат обозначен как 2-Б. Она сделала паузу, давая этим фактам просочиться сквозь щель под дверью, сквозь каменную кладку времени и безумия. И тогда из-за двери донёсся голос. Тот самый. Хриплый, неиспользуемый, с той же самой, невыносимо знакомой педантичностью: – …Неточность. В моей системе координат точка α-60, h-1.5 – это гладкая поверхность. Вы либо ошиблись в конвертации, либо… – голос дрогнул, в него вползла знакомая, горькая подозрительность, – либо вы снова пытаетесь внести противоречие в данные. – Угол разрыва, – перебила её Эйда, уже не скрывая дрожи в собственном голосе. – В спирали. В секторе α-120, h-1.2. Он острый. Сорок пять градусов. Плюс-минус пять. Наступила мёртвая тишина. Та самая, густая, как смола. Эйда прижала лоб к холодной двери, зажмурилась. И услышала звук. Не голос. Звук движения. Стул скрипнул. Шаги. Медленные, неуверенные, приближающиеся к двери. – …Кто? – прошептали прямо по ту сторону дерева, так близко, что Эйда почувствовала, как вздрагивает её кожа. – Кто это говорит? Эйда открыла глаза. Через матовое стекло окошка она увидела смутный силуэт, приблизившийся вплотную. – Это не новый протокол, Фарузан, – сказала она, и её голос наконец сломался, обнажив всю усталость, всю боль, всю надежду. – Протокол закончился. Мы его завершили. Силуэт застыл. – Доказательство, – потребовал голос, но в нём уже не было паранойи, а была лихорадочная, почти хищная жажда. – Любое. – Карта из 9 аномальных зон была завершена. Последовал резкий, короткий вдох, словно от удара в солнечное сплетение. Потом – тихий, сдавленный звук, похожий на стон. Или на смешок. Или на то и другое сразу. Щелкнул тяжёлый засов изнутри. Дверь тихо отворилась. На пороге, в полосе света из коридора, стояла она. Среднего роста, в простом сером халате. Волосы, седые, были собраны в небрежный узел. Лицо — измождённое. И глаза... Они горели. Не безумием. Не страхом. Тем самым холодным, ясным, невыносимо острым интеллектом, который видел уравнения в трещинах камня. Но сейчас в этой ясности плавала трещина. Глубокое, немое недоумение. И дикая, непереносимая надежда. Она смотрела на Эйду, не мигая, словно пытаясь разглядеть в её чертах знакомые барельефы. – Это… невозможно, – выдохнула Фарузан. Её рука, тонкая, с чёткими сухожилиями, поднялась, будто чтобы коснуться Эйды, но замерла в сантиметре от её плеча, боясь развеять мираж. – Статистическая вероятность твоего появления здесь, сейчас, с этими данными… стремится к нулю. Это… должно быть сбой. Или… – Или мы просто очень хорошая команда, – закончила за неё Эйда. Она не стала ждать. Она сделала шаг вперёд — через порог палаты, через столетие одиночества, через все протоколы на свете — и обняла её. Фарузан застыла, окаменев от прикосновения. Потом её тело содрогнулось одним глубоким, судорожным вздохом. И она уронила голову ей на плечо. Не плача. Просто… рухнув. Как будто наконец-то позволив чему-то невыносимо тяжёлому — столетию, вечности — перестать давить только на неё одну. – Я помнила голос, – прошептала она в ткань её пиджака, голос приглушённый, разбитый. – Только голос. Эйда сжала её в объятиях сильнее, чувствуя, как под тонким халатом проступают каждое ребро, каждый позвонок. – Я вернулась, – сказала она, и слёзы снова подступили к горлу. – Твой демон вернулся. Фарузан вздрогнула. Потом из её груди вырвался странный, хриплый звук. Не смех. Ещё нет. Но что-то, что могло бы им стать. Когда-нибудь. Она медленно отстранилась, всё ещё держа Эйду за предплечья, как за единственную реальную вещь в мире. – Ты опоздала, – сказала она, и в её голосе не было упрёка, только констатация страшного факта. – На одну неделю, три дня и приблизительно семь часов. – Я знаю, – кивнула Эйда. – Прости. Они стояли так, в дверном проёме палаты №7, в полосе света из коридора лечебницы Бирмастан. За спиной у Фарузан на стене висела карта их общих кошмаров. А перед ними была тёмная лестница, холодный ночной воздух и целый город, который нужно было заново научиться делить на двоих. Диалог №1, который не был протоколом, а был просто началом, наконец-то состоялся.