Абсурд второй. В котором Шэнь Цинцю теряет, а Юэ Цинъюань находит

Действующие на нервы лица и их "наполнители": Винни-Пух - Юэ Цинъюань Ослик Иа-Иа - Шэнь Цинцю Сова - Ци Цинци Мысли Ло Бинхэ (из ветвей) - Ло Бинхэ              Горный лорд пика Цинцзин, Шэнь Цинцю, стоял один-одинёшенек в заросшем бамбуком уголке своего пика, прикрывшись широко раскрытым веером и свесив голову набок, и думал о Серьёзных Вещах.       Иногда он грустно думал: «Почему?», а иногда: «Какого гуя лысого?», а иногда он думал даже так: «Когда же это всё, наконец, к гуям закончится?» И не удивительно, что порой он вообще переставал понимать, о чём же он, собственно, думает.       Поэтому, сказать вам по правде, услышав тяжёлые шаги главы школы Юэ, он очень обрадовался, что может на минутку перестать думать и просто поздороваться.       — Как самочувствие, глава? — по обыкновению, уныло спросил он.       — А твоё как? — спросил глава Юэ.       Шэнь Цинцю покачал головой.       — Не очень как! — сказал он. — Или даже совсем никак. Мне кажется, этот мастер уже очень давно не чувствовал себя как.       — Ай-ай-ай, — сказал Юэ Цинъюань, — очень грустно! Дай-ка я на тебя посмотрю.       Шэнь Цинцю продолжал стоять, понуро глядя в землю, и Юэ Цинъюань обошёл вокруг него.       — Ой, что это случилось с твоим оптимизмом и верой в людей? — спросил он удивлённо.       — А что с ними случилось? — сказал Шэнь Цинцю.       — Их нет!       — Ты не ошибся?       — Оптимизм и вера в людей, как хвост: или он есть, или его нет совсем. По-моему, тут нельзя ошибиться. А твоих нет.       — А что же тогда там есть?       — Ничего.              — Ну-ка, посмотрим, — сказал Шэнь Цинцю.       И он медленно повернулся к тому месту, где когда-то были его оптимизм и вера в людей; затем, заметив, что ему никак не удаётся их обнаружить, он стал поворачиваться в обратную сторону, пока не вернулся туда, откуда начал, а тогда он опустил голову и посмотрел снизу и наконец сказал, глубоко и печально вздыхая:       — Кажется, ты прав.       — Конечно, я прав, — сказал Юэ Цинъюань.       — Это вполне естественно, — грустно сказал Шэнь Цинцю. — Теперь всё понятно. Удивляться не приходится.       — Ты, наверно, их где-нибудь позабыл, — сказал Юэ Цинъюань.       — Наверно, их кто-нибудь стащил… — сказал Шэнь Цинцю, вспомнив тяжёлое детство. — Чего от них ждать! — добавил он после большой паузы.       Юэ Цинъюань почувствовал, что он должен сказать что-нибудь полезное, но не мог придумать, что именно. И он решил вместо этого сделать что-нибудь полезное.       — Сяо Цзю, — торжественно произнёс он, — я, Ци-гэ, обещаю тебе найти их и вернуть!       — Спасибо, глава, — сказал Шэнь Цинцю. — Ты хоть и ненастоящий, но друг. Не то, что некоторые!       И Юэ Цинъюань отправился на поиски.       Он вышел в путь чудесным весенним утром. Маленькие прозрачные облачка весело играли на синем небе. Они то набегали на солнышко, словно хотели его закрыть, то поскорее убегали, чтобы дать и другим побаловаться. А солнце весело светило, не обращая на них никакого внимания, и сосна, которая носила свои иголки круглый год не снимая, казалась старой и потрёпанной рядом со стройным молодым бамбуком, выпустившим свежие зелёные побеги.       Меч Сюаньсу шагал мимо сосен и бамбука, шагал по склонам, заросшим можжевельником и репейником, шагал по крутым берегам ручьёв и речек, шагал среди груд камней и снова среди зарослей, и вот наконец, усталый и голодный, он добрался до пика Сяньшу, потому что именно там, на Сяньшу, жила Ци Цинци.       Ци Цинци жила в великолепном замке. Во всяком случае, так казалось главе Юэ, потому что на двери "замка", в отличие от жилищ остальных лордов, были и колокольчик со шнурком, и ещё какая-то фигня непонятного назначения, но очень яркая и красивая. Под колокольчиком было твёрдой рукой выведено объявление на никому не известном языке:       A CANE NON MANGO SAEPE INGENS APER TENETUR!!!       А чуть ниже (уже менее твёрдой рукой):       In vino veritas       и       Ab abusu ad usum non valet consequentia.         Все эти объявления написал Му Цинфан, который один во всей школе умел писать так, что ничего невозможно было разобрать. Даже Ци Цинци, хотя она была очень-очень умная и умела читать и даже подписывать своё имя — "Чистое Сокровище", и то не сумела бы правильно написать такие трудные слова.       Юэ Цинъюань внимательно прочёл все три объявления, сначала справа налево, а потом — на тот случай, если что-нибудь он пропустил, — слева направо.       Потом, для верности, он постучал в дверь, а потом подёргал шнурок колокольчика и крикнул очень громким голосом:       — Шимэй! Открывай! Чжанмэнь пришёл!       Дверь открылась, и Ци Цинци выглянула наружу.       — Здравствуй, Чжанмэнь-шисюн, — сказала она. — Какие новости?       — Грустные и ужасные, — сказал Юэ Цинъюань, — потому что сяо Цзю, мой старый друг, потерял свой хвост — Ой! То есть я хотел сказать — свои оптимизм и веру в людей и очень о них убивается. Будь так добра, скажи мне, пожалуйста, как мне их найти?       — Ну, — сказала Ци Цинци, — обычная процедура в таких случаях нижеследующая…       — Что значит Бычья Цедура? — сказал Юэ Цинъюань. — Ты не забывай, что у меня в голове столько мыслей о благе школы (и дорогом сердцу сяо Цзю), что она словно опилками забита, и длинные слова меня только огорчают.       — Ну, это означает то, что надо сделать.       — Пока она означает это, я не возражаю, — смиренно сказал Юэ Цинъюань.       — А сделать нужно следующее: во-первых, сообщи в магистрат. Потом…       — Будь здорова, — сказал Юэ Цинъюань, подняв руку. — Так что мы должны сделать с этой… как ты сказала? Ты чихнула, когда собиралась сказать.       — Я не чихала.       — Нет, шимэй, ты чихнула.       — Прости, пожалуйста, Чжанмэнь-шисюн, но я не чихала. Нельзя же чихать и не знать, что ты чихнул.       — Ну и нельзя знать, что кто-то чихнул, когда никто не чихал.       — Я начала говорить: сперва сообщи…       — Ну вот ты опять! Будь здорова, — грустно сказал Юэ Цинъюань.       — Сообщи в магистрат, — очень громко и внятно сказала Ци Цинци.        — Дай объявление и пообещай награду. Надо написать, что мы дадим что-нибудь хорошенькое тому, кто найдёт хвост - ой! То есть - веру, оптимизм и что там ещё этого змея с Цинцзин.       — Понятно, понятно, — сказал Юэ Цинъюань, кивая головой. — Кстати, насчёт «чего-нибудь хорошенького», — продолжал он сонно, — я обычно как раз в это время не прочь бы чем-нибудь хорошенько подкре… — и он покосился на буфет, стоявший в углу комнаты Ци Цинци. — Скажем, парочкой баоцзы или ещё чем-нибудь, например, одним глоточком байцзю…       — Ну вот, — с нажимом продолжила сказала Ци Цинци, — мы, значит, напишем наше объявление, и его расклеят по всему Цанцюн.       «Глоточек байцзю, — пробормотал про себя Меч Сюаньсу, — или… или уж нет, на худой конец».       И он глубоко вздохнул и стал очень стараться слушать то, что говорила его шимэй.       А она вещала и разглагольствовала, используя какие-то ужасно длинные и высокопарные слова, и слова эти становились всё длиннее и длиннее… Наконец она вернулась туда, откуда начала, и стала объяснять, что написать это объявление должен не кто иной, как Му Цинфан.       — Это ведь он написал объявления на моей двери. Ты их видел, шисюн?       Юэ Цинъюань уже довольно давно говорил по очереди то «да», то «нет» на всё, что бы ни сказала шимэй. И так как в последний раз он говорил «да, да», то на этот раз он сказал: «нет, нет, никогда!» — хотя не имел никакого понятия, о чём идёт речь.       — Как, ты их не видел? — спросила Ци Цинци, явно удивившись. — Пойдём, посмотрим на них.       Они вышли наружу, и Меч Сюаньсу посмотрел и на колокольчик и шнурок, и на объявление под ним, и на ту странную и непонятную, но очень яркую и красивую штуковину, переливавшуюся всеми цветами радуги. И чем больше он на неё смотрел, тем больше он чувствовал, что он где-то видел что-то очень похожее. Где-то совсем в другом месте, когда-то раньше…       — Красивый артефакт, правда? — сказала Ци Цинци.       Юэ Цинъюань кивнул.       — Он мне что-то напоминает, — сказал он, — но я не могу вспомнить что. Где ты его взяла?       — Я как-то раз была на миссии в соседних землях, а эта штука висела на покосившейся двери, среди каких-то обгоревших развалин, и я сперва подумала, что это колокольчик, и, судя по его виду, там живёт кто-нибудь невероятно интересный и творческий, и позвонила, и ничего не случилось, а потом я позвонила очень громко, и он оторвался, и, так как он, по-моему, был никому не нужен, я взяла его домой, и…       — Шимэй, — сказал Меч Сюаньсу торжественно, — он кому-то очень нужен.       — Кому?       — Шэнь Цинцю. Моему дорогому другу Сяо Цзю. Он… он очень любил его.       — Любил?       — Был очень привязан к нему, — грустно сказал Юэ Цинъюань.       С этими словами он снял странную штуковину-радужный колокольчик с крючка и отнёс его хозяину, то есть Шэнь Цинцю, а когда Му Цинфан путём сложных манипуляций с ци воссоединил хозяина с его верой в людей и оптимизмом, лорд Цинцзин принялся носиться по школе как угорелый, с таким восторгом размахивая веером, что у главы Юэ защекотало во всём теле и ему пришлось поскорее побежать домой и хлопнуть рюмочку-другую байцзю.              Спустя полчаса, утирая губы, он гордо спел:       Кто нашёл веру и оптимизм?       Я, Ци-гэ!       Гей-гоп-ге-ге!       Я нашёл веру и оптимизм!       Выкуси, Цю Цзяньло!       Тро-ло-ло!       Я нашёл веру и оптимизм!             Хрен тебе, Ло Бинхэ!       Муэ-хе-хе!       Ци-гэ вернул веру и оптимизм!       Сяо Цзю ждёт счастливая жизнь!       P.S.: Глава школы и не подозревал, что его провожают завистливым взглядом горящие алым глаза, наблюдавшие всё это время из зарослей бамбука. "Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Сегодня ваш день, глава Юэ. Но мы ещё посмотрим, кому удастся осчастливить шицзуня по-настоящему!"