Доброе утро. Хорошо выглядишь.. Даже лучше, чем на фотографиях.

Кагуя Вакаизуми сегодня была особенно обаятельной, попросив Джокичи поговорить перед воротами школы перед занятиями. Встретив его, она любезно поздоровалась, заведя его чуть дальше к деревьям перед воротами школы и заговорив: — Се-е-нпа-ай! Я приготовила бэнто и для тебя тоже! — Девушка достала бэнто из сумки, протянув Джокичи с наивной, детской улыбкой. Джокичи вежливо, с лёгкой настороженностью принял бэнто. Его взгляд на секунду задержался на упаковке, прежде чем вернулся к сияющему наивностью лицу Кагуи. Он уловил крупицу странности в этом невинном поведении. Конечно, Кагуя всегда была такой, и ровным счётом ничего не изменилось... в ней. — Спасибо, Вакаизуми-сан. Это очень... приятно... И очень неожиданно. Зачем? — Я просто подумала, что это станет отличным началом нашей дружбы! Джокичи невольно почувствовал какую-то слежку третьих глаз за ними. Правда того, кому принадлежал этот взгляд по ощущениям, рядом видно не было, пока толпы студентов шли в академию. Джокичи медленно берет бэнто, его пальцы слегка сжимают коробку. Он не смотрит на Кагую, а скорее сканирует периферийным зрением толпу, пытаясь поймать источник того ощущения. — Дружбы... Понимаешь, Вакаизуми-сан, в последнее время я стал немного... осторожнее относиться к неожиданным знакам внимания. Он делает небольшую паузу, прислушиваясь к звукам вокруг, после продолжая: — Ты сегодня никого не заметила... необычного поблизости? Как будто за нами наблюдают. — Правда? Нет, сенпай, я не замечала ничего странного! Почему ты стал подозрительнее относиться к нас окружающему? Разве есть какие-то причины? Его взгляд становится отстранённым, голос понижается почти до шёпота: — Причины... Да, есть. На прошлой неделе я нашёл в своей обувной каморке... фотографии. Сделанные без моего ведома. Он внезапно поворачивается к кустам за спиной Кагуи, но там никого нет... — Ого... каж.... — Кагуя явно хотела отреагировать по-настоящему, но в её голову пришла иная идея, на которую она переключилась с резким поворотом сенпая к кусту, — эти фото сделала я, сенпай! Насколько хорошо я их сделала? Тон Кагуи сменился, а жесты тела стали более нервными, словно она начала слегка лгать. Джокичи замирает. Его глаза сужаются, анализируя каждое движение Кагуи - нервный взгляд, скрещенные пальцы, неестественную улыбку. В воздухе повисает тяжелая пауза. — Врёшь. — Он произносит это тихо, но твердо. — Фотографии были сделаны в разных местах - в библиотеке, на крыше, даже возле моего дома. Ты не могла быть везде. Кто-то... или что-то... следит за мной уже давно. И сейчас, когда ты это сказала... — Он делает шаг назад, сжимая бэнто в руке... — я начинаю понимать, что ты тоже часть этой игры. — Что? Я не понимаю,о чём ты, сенпай! Джокичи внимательно изучает паническую реакцию Кагуи, его взгляд становится холодным и аналитическим. Он замечает, как её глаза бегают в сторону главного здания школы. — Не понимаешь? Странно. Твои глаза выдают тебя, Вакаизуми-сан. Они ищут кого-то там. — Он указывает подбородком в направлении её взгляда. — Тот, кто действительно сделал фотографии, наблюдает за нами прямо сейчас, не так ли? И ты... ты просто приманка. — Эм...ты какой-то странный, сенпай...Ну ладно, встретимся на обеде на крыше! Кагуя дружелюбно попрощалась, спокойно пойдя к воротам академии в сторону шкафчиков, и, переобувшись, последовала по своему графику. Ощущение взгляда, следящего за ними, постепенно пропало. Джокичи не пытался остановить Кагую. Он молча наблюдал за её уходом, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах заметна напряжённая работа мысли. Он замечает, как её "спокойная" походка на самом деле немного ускорена, будто она хочет поскорее скрыться из виду. Джокичи, тихо, почти шёпотом, самому себе, говорит: "Приманка... но для чего? Чтобы отвлечь меня? Или чтобы проверить мою бдительность?" Когда ощущение слежки окончательно исчезает, он на мгновение закрывает глаза, мысленно восстанавливая каждую деталь произошедшего: её слова, её жесты, направление её взгляда. Он не верит ни одному её слову. Казалось бы... Неужели можно стать настолько подозрительным от одной пропажи? Никого в академии не волновала пропажа Сумире Сайтозаки. А его это заставило насторожиться. Риоба, не оставив ни следа, ни зацепки о своей слежке, оставила внимание за Кагуей на будущее, поставив в приоритет приход в класс Джокичи. Пройдя в пустой класс, она оставила на его парте маленькую записку, плавными движениями пальцев погладив его парту, с лёгкой, довольной улыбкой, оставшись незамеченной, покинула кабинет, вновь спустившись с третьего этажа на первый и выйдя во внутренний дворик, наблюдая за суетой студентов, расположилась на лавочке одной из беседок рядом с Кагуей, расположившейся в девчачьем круге обсуждений, рядом с которым находился и мальчишеский круг общительных друзей. В записке Риоба не признавалась в любви, не ставила интриги...Она лишь оставила на ней: «Доброе утро. Хорошо выглядишь..Даже лучше, чем на фотографиях)», не подписав. Джокичи заходит в класс, его взгляд автоматически скользит по привычному маршруту к его парте. Заметив записку, он не сразу к ней прикасается. Сначала он осматривает саму парту, парты вокруг, ищет любые следы, любые несоответствия в обычном порядке вещей. Лишь убедившись, что ничего больше не нарушено, он кончиками пальцев поднимает клочок бумаги. Прочитав сообщение, его лицо не меняется, но пальцы чуть сильнее сжимают уголок записки. Он медленно поднимает голову и обводит взглядом пустой класс, будто пытаясь уловить остаточное присутствие того, кто её оставил. Он не видит никого, но теперь абсолютно уверен — за ним не просто следят. За ним охотятся. Он аккуратно складывает записку и убирает её во внутренний карман пиджака, не как сувенир, а как вещественное доказательство. Его мысли лихорадочно крутятся в заболевающей голове: «Фотографии... Она знает о фотографиях. Она видела, как я разговаривал с Вакаизуми. Она здесь... прямо сейчас...наблюдает?». Джокичи не считал себя новобранцем безумия. Для него появляющаяся паранойя - лишь холодный анализ. Он подходит к окну класса, выходящему во внутренний дворик. Его взгляд, холодный и методичный, начинает сканировать студентов внизу, беседки, группы. Он ищет не просто подозрительного человека — он ищет того, кто слишком спокоен, кто слишком внимательно смотрит в сторону его окна, чья поза выдаёт наблюдателя. Его взгляд на мгновение задерживается на беседке, где сидит Кагуя со своими друзьями, а рядом — группа мальчишек. Он замечает Риобу. Девушка, сидящая одна, не вовлечённая в общую суету. Кажется, она просто отдыхает. Но что-то в её позе, в кажущейся отстранённости, заставляет его присмотреться внимательнее. Слишком... намеренно неприметно. Он не смотрит на неё пристально, чтобы не выдать своего интереса, а просто отмечает её в памяти как возможный объект для дальнейшего наблюдения.       Джокичи отходит от окна. Теперь у него есть две зацепки: нервная Кагуя и таинственная автор записки. И он намерен выяснить, как они связаны. Риоба расслабленно наблюдала за обсуждением разноцветных студентов, подперев подбородок ладонью, уперевшись локтем в стол беседки. Она долго слушала, совершенно не вмешиваясь в повседневные обсуждения, а потом положила руки на стол, положив на них голову, словно ей стало плохо или она захотела подремать за полутора часа до занятий. Её движения были плавными, словно чётко поставленными, но притом не отыгранными, а живыми. Она не выделялась в толпе...Точнее...В толпе студентов с разноцветными волосами она выделялась своими чёрными, как смоль, натуральными волосами, но стоит увидеть её в толпе других студентов, и она станет серой мышкой, будто не имеющей ничего индивидуального. Словом, выглядела она, как общий фон, но было в ней что-то волшебное. Стоя у окна, Джокичи замечает девушку с чёрными волосами. Его взгляд, привыкший выхватывать детали, на мгновение задерживается на ней. "Слишком спокойно", — мелькает мысль. В этой всеобщей суете её расслабленная поза выглядит... нарочитой. Он наблюдает, как она кладёт голову на руки. Жест естественный, но в её исполнении он кажется отрепетированным — идеальная маскировка под "уставшую ученицу". Именно эта безупречная естественность и выдаёт её. Настоящая усталость всегда имеет мелкие изъяны: неловкое движение, глубокий вздох, меняющееся выражение лица. Здесь же — только тщательно выверенная картинка. "Серая мышь? Нет... Слишком серая. Слишком незаметная, чтобы быть правдой". Он отступает вглубь класса, оставаясь в тени, но не выпуская её из поля зрения. Его пальцы невольно касаются внутреннего кармана, где лежит записка. "Хорошо выглядишь... даже лучше, чем на фотографиях". Теперь он понимает. Это не просто наблюдение. Это диалог. Она дала ему первую зацепку — намёк на фотографии. А теперь, сидя там внизу, демонстративно бездействуя, она бросает ему вызов. Уголки его губ почти незаметно подрагивают. Не улыбка, а скорее признание сложности игры. Он принимает вызов. Он больше не просто жертва слежки. Теперь он тоже охотник. Риоба полежала в бездействии пару минут, после встав с лавочки и своей привычной походкой пойдя в сторону ближайших выходов из внутреннего дворика. Взгляд её такой же, как обычно, походка тоже не наделена чем-то выделяющимся из фона её привычек, но взгляд..Который она внезапно, с удивлением поднимает, увидев Джокичи в окне третьего этажа, словно опускает его с небес на землю, ударяя лицом в пол, говоря о его совершенной бескрытности. Мимолётный, случайный взгляд пробирает до внутренней дрожи, не имея черт угрозы, и так же внезапно, как обращается, уходит с поля зрения, перестав показывать интерес...Риоба прошла в школу, покинув внутренний дворик.  Джокичи застывает у окна, будто получив удар током. Этот мимолётный взгляд снизу вверх — прямой, оценивающий, лишённый всякого стеснения или случайности — был точным выстрелом. Он был замечен. Более того, его вычислили. И теперь ему продемонстрировали это с холодной, почти научной точностью. Он инстинктивно отступает вглубь класса, в тень, его сердце бьётся чаще не от страха, а от адреналина. Это была не случайная встреча взглядов. Это было сообщение. Ясное и недвусмысленное: «Я вижу тебя. Я знаю, что ты смотришь. И мне всё равно». Его пальцы снова находят записку в кармане. Теперь слова «Даже лучше, чем на фотографиях» звучат по-новому — не как комплимент, а как насмешка. Она сравнивала его не с собой в прошлом, а с теми снимками, что он нашёл.    Снимками, сделанными из укрытия. А теперь она смотрела на него открыто, демонстрируя своё превосходство. Он медленно выдыхает, заставляя себя успокоиться. Его аналитический ум, заглушая первую волну потрясения, начинает раскладывать ситуацию по полочкам. Джокичи тихо, самому себе, низким и сосредоточенным голосом говорит: "Она не испугалась. Не отвела взгляд. Она... подтвердила контакт. Сознательно. Почему? Чтобы показать, что контролирует ситуацию? Или... чтобы спровоцировать меня на следующее действие?" Он снова подходит к окну, но теперь только для того, чтобы краем глаза проследить, в какую именно дверь она скрылась. Его лицо становится решительным. Игра усложнилась. Противник не просто скрывается в тени — он наслаждается самой игрой, её правилами и риском. И Джокичи понимает, что его прежняя пассивная оборона больше не работает. Пришло время активных действий. Ему нужно понять её мотивы, её схему. Ему нужно найти её слабость. Так он думал...Он выдумал себе какую-то игру. Прав ли он был? А может он просто постепенно сходит с ума от новости, что по академии бродит убийца? Риоба стала в медленном темпе бродить по первому этажу, моментами общаясь со студентами о чём-то...Она всегда казалась сущим интровертом, не желающими вникать в общество, но если присмотреться внимательнее...Она прекрасно коммуницировала с людьми, и, как оказалось, у неё много друзей, готовых ей довериться и её послушать. Со звонком Риоба, как и прочие студенты, пришла на занятия. Занятия шли непрерывно с 8:30 до 13:00, и в этот раз для Джокичи, возможно, они тянулись адски медленно, даже слишком, чем обычно. Ранее он был заинтересован только учёбой, а сейчас его голову могли посещать мысли о последних событиях и мучить отсутствие объектов этих событий рядом, ведь Риоба, Кагуя учились в другом кабинете, а тайный переписчик...Что о нём Джокичи вообще знает? Пять часов. Ровно пять часов его сознание было разорвано надвое. Одна часть механически конспектировала лекцию по классической японской литературе, в то время как другая — та, что теперь казалась его истинным «я» — лихорадочно анализировала, сопоставляла, строила и рушила теории. Он сидел неподвижно, но внутри него бушевала буря. Каждый скрип мела по доске, каждый шёпот одноклассников отзывался эхом в его черепе, напоминая о хрусте гравия под ногами Кагуи, о шелесте той самой записки. Джокичи продолжал думать, отвлекаясь от учёбы: «Вакаизуми — пешка. Слишком нервная, слишком очевидная. Её использовали для первого контакта, чтобы проверить мою реакцию. Записка... это уже прямой вызов. От того, кто уверен в своей неуязвимости. Кто наслаждается этой игрой.» Он мысленно перебирал образ девушки с чёрными волосами во дворе. Её взгляд. Этот пронзительный, безразличный взгляд, который видел его насквозь. «Она. Девушка во дворе. Это она. В её неестественной естественности... в этой идеальной мимикрии под «серую мышку»... это и есть её маска. Но зачем? Почему я?» Он вспомнил, как она общалась с другими студентами. Легко, непринуждённо. Не как интроверт, а как... кукловод. «У нее есть сеть контактов. Она не действует в одиночку. Она собирает информацию. Вакаизуми была одним из её источников. А теперь... теперь её интерес сместился на меня. Но почему?» Звонок прозвучал как выстрел. Джокичи вздрогнул, вырванный из лабиринта своих мыслей. Он медленно поднялся, собирая вещи. Его движения были точными, выверенными. Ад неизвестности закончился. Теперь у него был план. Он вышел в коридор, его глаза, обычно устремлённые вперёд, теперь сканировали толпу, выискивая либо испуганное лицо Кагуи, либо ту самую, слишком идеальную неприметность. Он больше не был пассивной жертвой. Он вступил в игру. И он намерен был выиграть. Его паранойя постепенно поглощала его, пока он оправдывал своё безумие участием в чужой игре. Кагуя болтала ногами, уже сидя на лавочке на крыше в ожидании Джокичи для совместного обеда. Джокичи медленно поднимается на крышу, его шаги мерны и бесшумны. Он не просто идёт на встречу — он приближается к полю боя, как подсказывает его грядущая шизофрения. Прежде чем толкнуть дверь, он на мгновение замирает, прислушиваясь. Лёгкий ветер, постукивание каблуков о дерево лавочки, разговоры подростков, обедающих на крыше... и ничего более. Ни шёпота, ни сдержанного дыхания третьего человека, лишнего, следящего, выделяющегося. Он открывает дверь. Его взгляд мгновенно находит Кагую. Она сидит, болтая ногами, картина невинности? Его голова становится тяжелее при каждом новом безумном размышлении. Теперь за простыми чертами характера он видит за этим маску. Он подходит, не спеша, и останавливается перед ней, не садясь. Его тень накрывает её. Джокичи обращается к девушке тихо, без проявления эмоций, твёрдым голосом: — Вакаизуми-сан. Перестань, пожалуйста, притворяться. Мы оба знаем, что этот обед — не более чем очередной ход в чужой игре. Он делает паузу, давая словам проникнуть вглубь. — Ты испугалась сегодня утром, когда я заговорил о фотографиях. И соврала неумело. Скажи мне сейчас, кто попросил тебя подойти ко мне? Кто стоит за всем этим? И если ты снова попытаешься лгать... Он не заканчивает фразу, позволяя тишине и его неподвижной позе стать завершающей угрозой. Кагуя, заметив Джокичи, неподдельно обрадовалась, но её улыбку затмило недоумение от следующих его слов. Её лицо выражало абсолютное непонимание... Пожалуй..Она действительно слишком глупа, чтобы осознавать всё это. Джокичи замирает, наблюдая за её реакцией. Он видит не наигранное, а подлинное недоумение на её лице. В её глазах — лишь растерянность от его слов, без тени того страха разоблачения, что он видел утром. Его собственная уверенность даёт трещину.  "Она... не понимает. Она не актриса..? Она пешка..? Пешка. Пешка, которая даже не знает, что является частью игры!" Он медленно выдыхает, его поза теряет часть своей агрессивной напряжённости. Он был так уверен в своей догадке, что чуть не совершил ошибку, запугав невиновную. Или... не совсем невиновную? Её использовали? Её использовали. Даже не посвятив в суть происходящего..? Так? Джокичи заговорил ещё тише, но не смягчил интонации: — Ты действительно не знаешь, о чём я говорю? Кто попросил тебя подать мне то бэнто? Кто-то должен был подсказать тебе эту идею. Вспомни. — Сенпай...Я не понимаю ни словечка! Я приготовила для тебя бэнто, потому что... Потому что это один из моих способов выражать заинтересованность в жизни друзей, близких! Я жду тебя тут уже минут десять, а ты.. Приходишь и без какой-то улыбки, тем, которые были бы мне интересны..Начинаешь обвинять меня в чём-то сложном.. Сначала Кагуя говорила с детской злостью, и это точно было не лживое поведение. А потом её голос становился тише, подавленнее...Она пересела на другую лавочку, забрав своё бэнто, отвернулась боком и начала открывать свой обед, чтобы заесть грусть. Джокичи молча наблюдает, как она отворачивается. Детская обида, смена позы, попытка создать дистанцию — всё это кричит о подлинности. Он видит не расчётливого противника, а запутавшегося и оскорблённого ребёнка. И это заставляет его пересмотреть.. Свои догадки. Догадки, продиктованные не расчётом и анализом, а страхом после пропажи человека, от которого остались лишь капли крови. Он медленно подходит и садится на противоположный конец той же скамьи, оставляя между ними безопасное пространство. Он не смотрит на неё, его взгляд устремлён на горизонт. — Прости. Возможно... я ошибался. — Он делает паузу, собираясь с мыслями. —Кто-то оставил мне сегодня записку. Без подписи. В ней были слова о фотографиях. О тех самых, что я нашёл в своём шкафчике.— Он поворачивает голову, чтобы видеть её реакцию боковым зрением. —Ты права. Ты не замешана в этом. Но кто-то использовал твою... доброту, твоё простодушие, как прикрытие. Чтобы подойти ко мне утром, пока этот кто-то наблюдал. Чтобы посмотреть, как я отреагирую.   Он говорит это не для того, чтобы напугать её, а для констатации факта. Он пытается думать вслух, надеясь, что её ответ, даже неосознанный, даст новую зацепку. Джокичи постепенно лишался ума и своего простодушия. Казалось бы, одна пропажа человека из академии и пару капель крови..Подумаешь. Бывает. Всем остальным было всё равно. Лишь студенческий совет начал относиться ко всему осторожно. А Джокичи...Не стал ни тем, кому всё равно, ни тем, кто насторожился. Он не насторожился. Он начал параноить.   Кагуя ничего не ответила, начав подавленно есть свой обед. Её глаза блестели, словно она готова была расплакаться — Ты казался мне нормальным... А ты..Просто какой-то повёрнутый чудик, у которого на уме свой мир, отречённый от настоящего! Слежка, подозрения.. Больно ты кому-то нужен! — Последнее прозвучало ещё более обиженно. Она словно ребёнок, которого сильно обидели, и теперь тот пытается защититься. Слова Кагуи бьют, как удары кинжала, не потому что они злые, а потому что в них есть доля правды. "Повёрнутый чудик...Отречённый от настоящего. Возможно, так я и выглядел со стороны для тех, кто не видел подкладки этой реальности. Но её последняя фраза — "Больно ты кому-то нужен!" — отзывается во мне не детской обидой, а горькой иронией". «Да. Кому-то я очень "нужен". Достаточно, чтобы в моей жизни появились слежка, фотографии и анонимные записки.» Джокичи не попытался её утешить. Её обида — естественная реакция, и любое его слово сейчас будет воспринято как ложь или насмешка. Вместо этого он встаёт. Его тень снова падает на неё, но на этот раз без угрозы. — Возможно, ты права. Мой мир сейчас... искажён. И я затащил тебя в него, за что мне искренне жаль. Ешь свой обед. — Он разворачивается, чтобы уйти, но на последнем слове замирает, не глядя на неё. — И... будь осторожна. Тот, кто использовал тебя сегодня, не остановится. Если к тебе снова подойдут с какой-то просьбой, касающейся меня... просто откажись. Парень не дождался ответа. Он начал уходить с крыши, оставляя Кагую одну с её обидой и нетронутым бэнто. Его собственный мир только что сузился до двух целей: найти чёрноволосую девушку и убедиться, что больше ни одна "Кагуя" не пострадает из-за его невольного участия в этой опасной игре.     Чувство вины — новый, неприятный груз, который он теперь будет нести вместе с паранойей. Джокичи не бесчувственный, лишённый приземлённости и простодушия, злой человек. Он и сам сейчас с трудом осознавал, как стал таким. — Ч-что...Ты даже..Не попробуешь это бэнто? — Кагуя заговорила ещё более подавленно, теперь и шокировано. В голосе слышалось разочарование..Разочарование в человеке, который её притягивал. Его рука уже лежит на дверной ручке, когда её голос, дрожащий от обиды и разочарования, останавливает его. Он замирает, чувствуя, как тяжесть его подозрений сталкивается с её искренним детским горем. Она не понимала сложности игры, в которую её втянули, и её самая большая забота сейчас — то, что он отверг её подарок. Он медленно поворачивается. Его взгляд падает на аккуратно упакованное бэнто, а затем на её заплаканное лицо. Внутри него происходит борьба: холодный аналитик, знающий, что эта еда могла быть лишь частью манипуляции, и пробудившаяся совесть, не желающая причинять боль тому, кто явно не является врагом. Он делает несколько шагов назад, подходит к скамье, но не садится. Медленно и кротко он берёт бэнто. Его пальцы осторожно развязывают узел на ткани фуросики. Он открывает крышку. Внутри — тщательно уложенный рис, аккуратно нарезанные тамагояки, овощи, образующие простой, но яркий узор. Это была работа, сделанная с заботой, а не с коварством.  Не говоря ни слова, он достаёт палочки и, поднеся к губам, съедает один кусочек тамагояки. Он прожёвывает медленно, не отводя от неё взгляда. — Спасибо. Оно... хорошее. Он кладёт палочки обратно и закрывает коробку: — Но больше не надо. Не трать силы на того, кто погружён в свой искажённый мир. Это... опасно. На этот раз он уходит окончательно, забирая бэнто с собой. Он не может оставить его здесь, бросив ей в лицо новый символ отказа. Но он и не может принять этот дар полностью. Этот простой контейнер с едой теперь стал самым сложным предметом, который он держал в руках за весь день — одновременно знаком невинности и напоминанием о ядовитой ловушке, в которую они оба попали. Кагуя застыла, уже не сдерживая покатившихся слёз. Для неё это стало злобной подачкой, отстранившей её эмпатию, которой она прочитала бы вину в глазах Джокичи. С трудом и не без тяжёлых размышлений Джокичи всё-таки решается доесть бэнто Кагуи, потому что чувство вины и самоотречения давит на него сильнее той загадочной атмосферы академии после пропажи Сумире. Его желудок не одобрил этот обед, заставив прибежать в уборную. Даже после опустошения желудка легче не становилось. Мир сузился до спазмов в желудке и металлического привкуса во рту. Мысли, ещё секунду назад ясные и холодные, теперь расплывались в липком, животном ужасе. Крысиный яд. Тело дрожит, но разум, напротив, пронзает абсолютная, ледяная ясность. Все сомнения исчезли. Все правила стёрты. Тот, кто стоит за этим, не играет в школьные интриги. Здесь ставка — жизнь. Так он думал. К его счастью его муки заметил один из студентов, отведя в медпункт.  Лежание на койке в медпункте далось ему тяжело. Не физически — промывание желудка и сорбенты сделали своё дело, яд был нейтрализован. Тяжело было морально. Лежать, беспомощный, в то время как где-то здесь, в стенах школы, ходит тот, кто подложил ему отраву. Каждая секунда ожидания, пока лекарства подействуют, ощущалась как поражение. «Яд был в бэнто. Его приготовила Кагуя. Но она невиновна. Её использовали. Значит, яд добавили после. Пока оно лежало на крыше, пока она ждала меня. Или... раньше. В любом случае, это означает, что у неё есть доступ к её вещам. Или к моему расписанию. Она знала, что мы встретимся.» Он встаёт, тело ещё слабое, но воля закалена как сталь. Он намерен разгадать все загадки, решить это дело. Теперь для него самого его жизнь — психологический хоррор, а он — главный герой. Протагонист. Детектив. Разоблачитель.  К сожалению, ему пришлось столкнуться с реальностью, потеряв возможность воображать. Медсестра спустила его с небес на землю, заставив вновь лечь на койку. Никакого побега не будет. Превозмогания — тоже. Он достаёт из кармана скомканную, но бережно сохранённую записку. «Хорошо выглядишь... даже лучше, чем на фотографиях». Теперь эти слова звучали как смертный приговор, который ему не удалось привести в исполнение. Медсестра отошла к документам. Через пару минут в медпункт прошла девушка..Та самая... Она прошла к медсестре, а та тепло поприветствовала, поставив чайник и начав новый диалог о её дочерях. Джокичи замер, притворяясь спящим, когда дверь открылась. Сквозь прищуренные веки он увидел её. Риоба. Она вошла с той же неспешной, безмятежной грацией, что и во дворе. И снова — полное отсутствие взгляда в его сторону. Такая безупречная непричастность была театром, и он это понимал. Он слышал, как медсестра тепло её приветствует. Значит, она здесь частый гость. Идеальная легальная причина появляться в медпункте. Идеальная возможность. «Она знала. Знала, что я окажусь здесь. Пришла проверить результат. Или... наблюдать. Её визит к медсестре — алиби. Они болтают о дочерях, пьют чай. А тем временем она может видеть меня, лежащего здесь, беспомощного. Это её триумф.»  Медсестра позитивно откликалась, беседуя с Риобой, а Риоба позволила ей лишь пару минут разговора, осторожно, с той же милой интонацией сказав: — Простите...Я... — речь не была неуверенной, она была перебитой речью медсестры.  Голос Риобы, мягкий и вежливый, режет слух, как шёлковый шнур. Джокичи замирает, притворяясь спящим, но каждый его нерв напряжён до предела. Это та самая интонация — идеальная смесь застенчивости и участия, под которой скрывается сталь. — Ах да, точно, Риобушка..Я поняла, ты за зачётом... Секретарь просит? Сейчас-сейчас, мне нужно его дописать. Тут юноше стало плохо, вот я и не успела до твоего прихода, минуту.. Проверь его температуру, пожалуйста. Медсестра взялась за отчёт, приблизившись на стуле с колёсиками к столу. Доверие у медсестры к Риобе было безупречным, раз она сдавала ей отчёты для секретаря и позволяла помогать. — Хорошо, я всё понимаю, сейчас. —Совершенно непринуждённо ответила Риоба, пройдя в часть с койками, спокойно, с той же расслабленной улыбкой подошла к Джокичи, заботливо прикоснувшись ладонью ко лбу. Прикосновение её пальцев к его коже было для него холодным, несмотря на тёплую ладонь. Бесстрастным, как у врача, осматривающего образец. Джокичи заставил себя не вздрагивать, сохраняя ровное, имитирующее сон дыхание. Но внутри всё сжалось в ледяной ком. Она не просто проверяла температуру. Она проверяла его. Как ему казалось. Он чувствовал, как её взгляд скользит по его лицу, отмечая малейшую дрожь век, напряжение в скулах. Она стояла так близко, что он различал лёгкий, едва уловимый запах мыла и... чего-то ещё. Слабый химический запах, который он не мог опознать, но который теперь навсегда врезался в его память. Её пальцы задержались на его лбу на секунду дольше необходимого. Это не было заботой. Это был осмотр. Удостоверение, что яд сделал своё дело, но не перестарался ли он? Она оценивала состояние своего эксперимента. Именно так он считал. Обезумел. Теперь всё вертелось вокруг него. А прав ли он?  Риоба неуверенно оповестила медсестру о нормальной температуре, но решила проверить тщательнее, избавив себя от сомнений. Слова Риобы в этот момент звучали с неподдельной заботой, мягкостью и неуверенностью, она прикоснулась губами к его лбу, чтобы убедиться, а руки её легли на его щёки, едва двинув его голову навстречу губам.  Прикосновение её губ к его лбу для Джокичи было стремительным и безжизненным, как прикладывание медицинского термометра. Но в этом жесте была чудовищная, интимная наглость. Её пальцы на его щеках — холодные, влажные от пота, который выступил у него в момент этого "измерения". Внутри него всё оборвалось. Это был не медицинский осмотр. Это был ритуал. Метка. Способ утвердить власть, проникнуть в его личное пространство так, чтобы это выглядело невинно для любого наблюдателя. Он не шелохнулся, но его сердце забилось так, что, казалось, его слышно в тишине медпункта. Когда дверь закрылась за ней, он медленно открыл глаза. Взгляд его был твёрдым, как сталь. Он поднял руку и грубо, почти с яростью, вытер лоб рукавом. Он стёр её прикосновение, но не память о нём.  К концу дня, выходя за школьные ворота, Джокичи ощущает знакомое лезвие между лопаток — тот самый пристальный, неотрывный взгляд. Он не оборачивается. Не ускоряет шаг. Вместо этого его движения становятся ещё более размеренными и контролируемыми. Пусть наблюдает. Пусть видит его спокойствие. Он идёт привычным маршрутом, но его восприятие работает на пределе. Он отмечает блики в стёклах проезжающих машин, тени в переулках, ритм шагов позади. Мозг автоматически фильтрует фоновый шум, выискивая аномалии — слишком медленный пешеход, повторяющий его повороты; окно в доме, где занавеска колыхнулась не так, как остальные; внезапно замолкнувший звук шагов, когда он сам останавливается у светофора. Безумие. Паранойя. Он сознательно выбирает более людные улицы, но не потому что боится. Ему нужна толпа как прикрытие для его собственного наблюдения. Он использует витрины магазинов как зеркала, бегло сканируя отражение позади себя. Его рука в кармане сжимается в кулак. Он больше не чувствует страха — только ледяную концентрацию. Каждый её взгляд, каждая тень — это нить, ведущая к ней. И он будет сматывать эти нити, пока не дойдёт до самой кукловодки. Он сворачивает в безлюдный переулок — не потому что это ошибка, а потому что это провокация. Вызов. Если она последует за ним туда, где нет свидетелей... значит, она готова на эскалацию. И он будет готов встретить её. Его шаг по-прежнему ровен, но всё тело напряжено, как у хищника, готового к броску. Охота продолжается. Но теперь охотников двое. Переулок был пуст. Совершенно. Ни теней, ни отражений, ни звуков шагов. Но ощущение взгляда не исчезало — оно становилось только острее, было давящим, почти физическим. Это было не наблюдение из укрытия. Это было всевидение, исходящее отовсюду и ниоткуда одновременно. Он поднял голову, медленно сканируя карнизы, крыши, телеграфные столбы, вентиляционные решётки. Любую точку, где мог быть скрыт объектив. Его собственный дом, его крепость, мог быть уже нарушен. Мысль о том, что она видит его в самые уязвимые моменты, была отвратительнее любого яда. Стены дома не принесли облегчения. Тишина и одиночество лишь подчёркивали абсурдность ситуации. Ни камер, ни цифрового следа, ни даже призрака в социальных сетях. Она была идеальной тенью, и это нарушало все логические законы, по которым он привык существовать. «Логические законы?» — внезапно задумался он, — «О чём я вообще?», «Я никогда не жил по логическим законам...Я...Я...отдавался фантазии..». Эти мысли были прерваны тут же. Ему начала мерещиться эта загадочная темноволосая девушка в одном из дверных проёмов. Он стоял в центре гостиной, медленно поворачиваясь, его взгляд скользил по знакомым предметам, ища любое несоответствие, любой намёк на вторжение. Ничего. Абсолютно ничего. И всё же... она была там. На крыше. В медпункте. В переулке. Она была везде и нигде, как парадокс, воплощённый в образе школьницы. «Она не использует технологии. Не использует сообщников. Как тогда?..» Его взгляд упал на учебник по психологии, оставленный на столе. И тут его осенило. «Психология. Внушение. Она не следила за мной физически в переулке. Она... заставила меня чувствовать её взгляд. Это было предупреждение. Демонстрация контроля не над моим пространством, а над моим восприятием.» Он подошёл к окну, глядя на тёмную улицу. Его отражение в стекле казалось ему чужим. Она играла с его разумом, превращая его собственную паранойю в оружие против него самого. Бэнто с ядом было проверкой его физической выносливости. А сегодняшняя погоня с невидимым преследователем — проверкой его психической устойчивости. Он медленно провёл рукой по лицу. Усталость давила на виски, но внутри загоралась новая, тлеющая решимость. Она думала, что сломает его, заставив сомневаться в реальности. Но она не учла одного: его разум — это единственная территория, которую он никогда не сдаст. Точно? Завтра он начнёт новую охоту. Но на этот раз он будет искать не камеры и не цифровые следы. Он будет изучать её. Её расписание, её маршруты, её привычки. Он станет её тенью. Он заставит её почувствовать на себе тот самый, давящий, неотрывный взгляд. Он встретит её на её собственном поле и победит её её же оружием. Он станет....Вторым яндере.