Каждый день в окружении тебя становится особенным.

На следующий день по всей академии ходили слухи о самоубийстве Кагуи... Каждый студент был озабочен этой темой, обсуждая при любой возможности. Каждый искажал информацию, было множество теорий, множество обсуждений. Кто-то боялся, кто-то пугал, придумывая страшные легенды. График каждого был раздроблен, распущен в потрясении от новости. Риоба пришла в академию в то же время,что и обычно, снова прошла в класс Джокичи, бесследно и незаметно оставив записку и, теперь, подарок в небольшой коробочке. Она, как и остальные студенты, услышала о самоубийстве, начав прислушиваться к слухам с потрясённым, слегка задумчивым лицом. Улыбки на её лице не было, был лишь шок, небольшой ужас и сочувствие. Однако график её не был раздроблен. Она помнила свои обязанности и не могла игнорировать их даже при такой атмосфере в академии, продолжая беседы с секретарём, медсестрой, мелкой помощи каждому студенту и даже студенческому совету. Она всегда была серой мышкой, а сейчас, при таком ажиотажном обсуждении самоубийства стала ещё более незаметной для всех, даже несмотря на неоценимую помощь и доброту. Весть о смерти Кагуи обрушилась на Джокичи не как удар, а как ледяная волна, парализующая и безмолвная. Он стоял у своей парты, глядя на небольшую коробочку и записку, оставленные так бесшумно, словно их принесла сама тень. Вокруг бушевал океан чужих эмоций — страх, сплетни, притворная скорбь, — но для него весь мир сузился до этого молчаливого послания и пустоты, которую оставила после себя та, чьё бэнто он так и не доел. Его пальцы, холодные и нечувствительные, развернули записку. Записка и подарок обжигали пальцы. Не ядом, а леденящей душу осознанностью. Это не было угрозой. Это было нечто худшее — проникновение. Она знала его вкусы. Его предпочтения. Вещь, которую он сам ещё не успел купить, уже лежала у него в руках, как дар от самой тени. Фраза «Каждый день в окружении тебя становится особенным» висела в воздухе ядовитым облаком. Это не было признанием. Это был диагноз, как казалось Джокичи. Констатация того, что его жизнь стала полем для её экспериментов, а его существование — источником её вдохновения. Он и сам ещё не успел задуматься, а то и поверить, каким высокомерным и подозрительным сделал его страх перед загадочной фигурой, связанной с пропажей какой-то студентки и самоубийством Кагуи. Мысли в голове расходились. С одной стороны, он думал, что есть конкретная личность, убившая уже вторую девушку, а с другой..Доказательств убийства первой не было, а по слухам..Кагуя совершила самоубийство из-за любви, разрушенной любви. Его личность расходилась противоречиями. Он обвинял себя в самоубийстве, но мысли о темноволосой девушке заставили смерть Кагуи, крики и сплетни вокруг сделаться лишь шумом. Истинное сообщение было здесь, в его руках. Или же.. В его заболевающей голове. Он не бросил комикс. Не разорвал записку. Он аккуратно положил их в рюкзак, как археолог, сохраняющий артефакты древнего культа. Его лицо было каменным. Все обычные человеческие реакции — гнев, страх, отвращение — были принесены в жертву холодной ясности...или безрассудству. Он вышел в коридор. Его взгляд скользнул по её фигуре, застывшей в позе образцового сочувствия. Их взгляды встретились на долю секунды. И в этот раз в его глазах не было ни ненависти, ни вызова. Только пустота. Готовый холст. «Она хочет стать архитектором моей реальности? Хорошо. Но у меня был свой проект. И первым чертежом станет её падение. Я не буду бороться с её влиянием. Я обращу его против неё самой. Каждый подарок, каждая записка, каждый её взгляд — это кирпичик в стене, которую я возведу вокруг неё. И я не остановлюсь, пока эта стена не поглотит её целиком.» Джокичи пошёл на урок, его шаги были беззвучны, как у хищника, уже знающего вкус своей будущей добычи. Война только что перешла в метафизическую плоскость. И он был готов вести её на чужой территории. Джокичи начал следить за Риобой... Теперь на одном школьном поле было двое яндере. Самым интересным пунктом графика Риобы была библиотека, в которой она застряла после уборки в 16:00 и едва не уснула. Она увлеклась какой-то книгой, но не позволила себе зачитаться больше, чем на 30 минут, потому что не могла оставить обязанности. Она поспешила, забыв убрать книгу на место, оставила её на столе. Книга называлась "Что такое чувства" и была не философским текстом, а самым настоящим руководством по тому, что такое чувства, эмоции, как их испытывают, что получают. Это было даже не психологической книжкой, учащей манипуляциям и чтению эмоций..Это...было..Действительно будто для тех, кто никогда не ощущал чувств и эмоций. Джокичи замер в дверях библиотеки, его взгляд прикован к одинокой книге на столе. Пустое помещение, тикающие часы и этот том, оставленный как будто специально. Он подошёл медленно, почти не дыша. Его пальцы сомкнулись на переплете. Внутри не было ни пометок, ни закладок. Только чистый, безличный текст, объяснявший человеческие переживания как набор химических реакций и социальных конструкций. «Она не изучает чувства, чтобы их имитировать... Она изучает их, как инопланетянин изучает чужую биологию. Чтобы понять механику. Чтобы предсказывать реакции. Чтобы совершенствовать свою мимику..?». Он положил книгу обратно, его движение было точным и беззвучным. Это не было случайной находкой. Это был ключ. Её слабость. Она пыталась сконструировать человечность по учебнику, и в этом её главная уязвимость. Он вышел из библиотеки, его тень скользила по стенам. План кристаллизовался в его сознании, холодный и безупречный. Одно позволение положить книгу на место заставило Джокичи полностью потерять даже след Риобы. Как бы он после не пытался её найти, она словно исчезла. Человек не мог так просто испариться... Джокичи обошёл всю академию и не нашёл. Сакура. Единственное место, где он не искал. Логика подсказывала, что там её быть не могло — слишком открыто, слишком... поэтично для неё. Но именно поэтому это было идеальное укрытие. Место, где её никто не станет искать, потому что оно не вписывалось в её созданный образ серой, бесчувственной тени. Он двинулся к заднему двору, его шаги стали бесшумными, дыхание — медленным и ровным. Он не просто шёл проверить очередное помещение. Он приближался к логову зверя. И если она и правда была там, это означало, что она позволила ему найти себя. Это была очередная ловушка. Или финальная сцена. Обогнув угол здания, Джокичи замер. Под старой, величественной сакурой, чьи лепестки медленно кружились в воздухе, сидела она. Риоба. Не пряталась, не притворялась занятой. Она просто сидела, глядя на опадающие цветы. Её поза была неестественно расслабленной, а на лице — не маска сочувствия или безразличия, а... пустота. Подлинная, абсолютная пустота. Та самая, которую не смогла бы сымитировать ни одна актриса. Риоба ничего не замечала, хотя её охотничья натура с лёгкостью сделала бы это даже с самым незаметным, облокотившись на дерево и смотря на падающие лепестки. Она была погружена в свои мысли, но лицо не было способно выражать эмоции, потому что сердце их не чувствовало. Джокичи стоял в тени, наблюдая. Это была не та Риоба, которую он знал — не серая мышь, не идеальная актриса, не холодная охотница. Перед ним сидела пустота в человеческом облике. Её пальцы медленно разжались, и несколько засушенных лепестков сакуры упали на землю. В этом жесте не было ни тоски, ни ностальгии. Только... механическое действие? Как если бы она изучала их падение, пытаясь понять саму физику этого движения. Он сделал шаг вперед. Сухой хворост хрустнул под его ногой. Она не шелохнулась. Ни малейшей реакции. Её взгляд продолжал блуждать среди падающих лепестков, словно она искала в них ответ на вопрос, который не могла сформулировать даже для себя. Риоба случайно заметила Джокичи лишь тогда, когда собиралась уйти спустя час безмолвия и самопоиска. Увидев его, она дрогнула. Не от неожиданности, не от испуга. Она дрогнула из-за чувств, которые вызвало его присутствие. Иная улыбка, которую она никогда не видела сама, едва не вылезла на лицо, её сломали, сковали, а сама Риоба спокойно встала и начала уходить с холма под деревом. — Остановись. — он не кричал, не угрожал...он приказывал.  На его приказ не последовало никакой реакции. Риоба продолжила идти, медленно, не ускоряя шаг, не убегая, не оборачиваясь. Её шаги были такими же ровными и безразличными, как падение лепестков сакуры. Ни тени волнения, ни намёка на то, что его слова или присутствие имели для неё какой-либо вес. Его попытка нарушить её равновесие потерпела неудачу — она даже не сочла нужным признать её существование. Он не стал преследовать. Не стал настаивать. Вместо этого он остался стоять под деревом, его взгляд, холодный и «аналитический», фиксировал каждый её шаг, пока она не скрылась из виду.