Тот миг

Он дождался глубокой ночи, когда школа погрузилась в сон. Его движения в темноте были беззвучны, отточены, хотя он не оттачивал их, а лишь овладел решимостью. Дверь в канцелярию поддалась со щелчком отмычки — примитивной, но эффективной. Это было нарушением. Вторжением. Но правила перестали иметь значение в тот миг, когда он увидел её кровь на страницах учебника. Внутри пахло пылью и старой бумагой. Его фонарик выхватывал ряды шкафов с папками. Его сердце стучало не от страха, а от холодной решимости. Его поиски стали отчаянными. Он листал папки класса за классом, его пальцы оставляли следы на пыльных обложках. И тогда.. Он нашёл.  Нашёл всю необходимую информацию, радость охватила его лицо целиком. Он сиял. Сиял и сам не мог объяснить свою детскую радость. Однако... Этот особенный миг.. Прервал внезапный звук удара в ночной тишине. Глухой, тяжёлый, металлический. Отчаяние Джокичи мгновенно испарилось, сменившись ледяной концентрацией. Маньяк.  Он замер в темноте канцелярии, прислушиваясь. Ни криков, ни бегущих шагов. Только звенящая тишина, последовавшая за тем стуком. Он бесшумно двинулся на звук, пожалуй, озверев. Он не боялся своей смерти, он был возмущён чужой попыткой помешать ему найти ту, кто зажгла в нём новые искры, придающие жизни интерес и счастье. Он был настроен решительно, мгновением забыв все свои слабости, будто отбросив их, как ненужный груз, схватил вблизи лежащий нож и как совершенная яндере начал совершать план выживания. Выживанием для него была не сохранность своей жизни, а успех в поиске ответов, что действительно произошло с Риобой? Ещё никогда он не был наделён такой надеждой и решимостью. Решительный взгляд окутывал коридоры, пока ноги, полные твёрдости и беззвучной тактики, несли его в неизвестность. Джокичи не успел осознать ни своего стремительного движения, ни внезапного столкновения. На углу неудачно столкнулся с маньяком, испугавшись, увернулся от внезапной атаки, скорее не атаки, а попытки среагировать и понять, что это..Маньяк был осторожен и не пытался убить Джокичи, лишь пытаясь понять, что произошло, звериный страх Джокичи опередил все последствия, он пырнул маньяка. Лезвие вошло во что-то мягкое с противным, приглушённым звуком. Вместо ожидаемого крика или рыка — лишь короткий, женский выдох, обрывающийся на полуслове. И затем — глухой удар тела о кафель. Джокичи застыл, не в силах пошевелиться. Его пальцы всё ещё сжимали рукоять ножа, тёплая влага медленно просачивалась через ткань его рукава. Он знал этот силуэт, угадывая знакомые черты в полумраке. Ещё до того, как его мозг осознал это, всё его существо уже кричало от ужаса. Он рухнул на колени рядом с ней, его руки дрожали, когда он отбросил нож в сторону с оглушительным лязгом. — Нет...НЕТ...Риоба? — голос был хриплым, обрывистым, паникующим, дрожащим. Он повернул её на спину. Её лицо было бледным, как мрамор, в полутьме, глаза широко открыты, но взгляд был не сфокусирован, устремлён в пустоту где-то над его плечом. Из уголка её губ струйкой сочилась алая нить. Он прижал ладони к ране на её теле, пытаясь остановить кровь, чувствуя, как жизнь ускользает от него вместе с её теплом. — Держись... Держись! Почему?! Почему ты здесь?! — он не осознавал своих вопросов, не понимал, что говорил. Его мир, огромный и глубокий, вмиг стал крохотным, обрывистым, зациклившимся лишь на ускользающей по вине его рук жизни. Он сорвал с себя пиджак, пытаясь сделать хоть что-то, хоть как-то заткнуть эту ужасную дыру, которую он сам и создал. Его разум отказывался принимать реальность. Он искал её, чтобы спасти... а вместо этого вонзил в неё лезвие. Это была не самая страшная из всех возможных неудач, это был провал, горький, тотальный. Он подхватил её на руки — она была ужасающе легкой. Его ноги, подкашиваясь, понеслись по тёмным коридорам. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Джокичи влетел в медпункт, пинком запер дверь и уложил Риобу на койку. Руки сами находили нужное: антисептик, бинты, гемостатическая губка. Он работал молча, сжав зубы до хруста, под её прерывистое, хрипящее дыхание.   Потрясало то, как Риоба не потеряла сознания от болевого шока, не потеряла сознание от всего своего состояния. Однако глаза её хотели закрыться, вот-вот, несмотря на то, что крови удалось помешать уходить. К счастью, Джокичи не повредил органы, хотя до этого оставалось слишком мало, ведь это хрупкое, лёгкое тело, пусть и сумело выдержать в себе такую решимость, не могло не поломаться под ударом более сильного физического тела. Он видел, как её веки медленно опускаются, будто свинцовые шторы. Сознание ускользало, несмотря на остановленное кровотечение, и это заставляло его бояться сильнее. Внутренний мир разрушался, претерпев и саморазрушение, и разрушение иного мира, особенного, отличного от других. В голове более не существовало вопросов, пытающихся получить ответ на то, кто он, как он изменился, кем стал, кто такая Риоба, как пришлось ей измениться и кем стать. Все его, как он считал, гениальные, аналитические рассуждения и планы исчерпали своё существование, потому что таково стало бессмысленным при существовании осознания потери чего-то, что ещё не стало частью жизни, но от чего жизнь уже зависела. Джокичи терял рассудок, прямо сейчас. Теперь отличия в нём от Риобы можно было пересчитать на пальцах. Он потряс её за плечо, не давая погрузиться в беспамятство. Ей это мало помогало. Риоба потеряла сознание. Этому гениальному уму не нужно было понять чувства и эмоции других..Ему было необходимо почувствовать их, и только один человек их в ней зажигал. Тот, что и ранил её, теперь физически. Самое бесчеловечное существо для всех сейчас могло погибнуть быстрее человечных. Оставалось только отнести её в больницу, моля об анонимности случая. Единственный звук, который Джокичи слышал от Риобы, если подумать, предсмертельный вздох. Он даже не слышал её голоса никогда...Это нельзя было так оставлять. Джокичи боялся относить Риобу в больницу, посему решил оставить её, пока та без сознания, и настолько быстро, насколько можно, принести ещё медикаментов.  К рассвету Риоба приходила в сознание. Она, несмотря на то, как было невыносимо больно, нашла в себе силы встать, чтобы закончить начатое дело. Хромая, еле двигаясь,она вышла из медпункта, пойдя в сторону, в которой они с Джокичи и столкнулись. Её не одолело ни беспамятство, ни болевые приступы, ни осознание, что она может сделать себе хуже от неверного движения. Слишком много решимости в этом существе. Она пришла к ещё одному трупу какой-то девушки, попытавшись взять его, чтобы сжечь в уличной печке на заднем дворе. Она кое-как взяла руки мёртвой в свои, изгибаясь, замирая от боли, начала тащить её к печке. Ей было важно стереть место преступления. Только намерения могли спасти её от осуждения... Она не выглядела, как повёрнутый человек, убивающий ради своих эмоций...Она кое-как дотащила труп до печки, но не смогла скинуть, не смогла поднять и спрятать тело, покрыв мусором, сжечь.. Риоба упала на колени, закашлявшись и схватившись за место удара. Она не была невинна, но и Джокичи теперь невинным не был, ведь он нанёс ей едва не смертельный удар.  Джокичи, вернувшись с сумкой украденных медикаментов, застыл в тени, наблюдая за этой сюрреалистичной картиной. Его разум, уже привыкший к её аномалии, мгновенно сложил пазл. Теперь его рассуждения не имели даже места на существование. Риоба казалась ему той, кто и стоит за внезапно выросшей его популярностью среди девушек. Он думал, что это она руководит ими, чтобы причинить боль или изучить его, не сокращая дистанции. Оказалось, они сошлись в желании избавиться от этих фанатичных кукол, но Джокичи глядел на это глазами человека, не лишённого чувств, а Риоба смотрела глазами того, кто не понимал их. Как и любого другого, его должен был окутать страх, осуждение, опустошение, ведь он застал убийцу, пытающегося скрыть следы своего греха. Однако последние недели и сегодняшняя ночь стали для него более важными в осмыслениями факторами. Если он сейчас должен вызвать полицию и сдать Риобу, значит и предать свой интерес к ней, его чувства по отношению к ней, управляющие им всю ночь. Джокичи не отрицал её безумия, но и не считал теперь даже себя кем-то достойным жизни, каким-то невинным человеком, который всё ещё может жить с закрытыми глазами. Он не страдал умственной отсталостью, благодаря её отсутствию и сопоставил. Девушки погибали из-за него. Точнее из-за того, что перешли дорогу той, кто полюбила его сильнее. Он вышел из тени. Его шаги были бесшумны. Он не кричал, не упрекал. Он подошёл к ней сзади, глядя на её тщетные попытки сдвинуть тело. — Ты не справишься. Ты истекаешь кровью. — Он отстранил её, легко и бережно, несмотря на её слабый рывок сопротивления. Затем он повернулся к трупу. Его лицо не выражало отвращения, лишь холодную необходимость. Он поднял тяжёлое, безжизненное тело и уложил его в печь. Он сделал то, что она не смогла. Завершил её работу. Закопал себя ещё глубже. Заставив печь прийти в исполнение своего предназначения, он молча и так же бережно, осторожно поднял Риобу, наполняющуюся удивлением, испугом, недоумением. Её чувства, наполняющие грудь и расплёскивающие ощущения по всему телу, притупили её силу и сопротивление.  Джокичи не понёс её ни домой, ни в больницу. Он собирался остаться с ней в глубинах двора и переждать этот день в опасении, что сейчас учителя, дежурные и прочие рано приходящие в академию их заметят. Они спрятались в самых дальних точках лабиринта, который был так же сложен, как это не было бы иронично, как их взаимодействия. Джокичи попытался возобновить свои попытки оказать медицинскую помощь, но Риоба остановила его, взяв за руки. При прикосновении их рук Джокичи почувствовал что-то странное, неизученное и особенное, возможно.. Даже то, что чувствовала Риоба рядом с ним постоянно. В недоумении он поднял смущённый взгляд, став свидетелем того, как её хитрые, смелые, но дрожащие от слабости и боли пальцы принялись срывать бинты и тянуться к игле. В её глазах горела та же танталовая решимость, что горела при всех её злодеяниях и попытках обратить внимание Джокичи на себя. Он наблюдал, как игла входит в кожу, как нить, дрожа, стягивает края раны. Её дыхание стало прерывистым свистом, но руки не дрогнули. Каждый стежок был безмолвным криком, воплощением её нечеловеческой воли. Джокичи застыл в ужасе. Он уже мысленно согласился с тем, что настолько полного решимости существа не встречал никогда, но не думал, что это принятие возведётся в абсолют. Джокичи не мог на это просто смотреть, несмотря на то, как был ошарашен. Когда она закончила, её руки опустились, окровавленные и бессильные, но закончила она наконец не в одиночку, а при помощи кого-то, кто был готов пойти на всё ради неё и принять её такой, какой она являлась. Джокичи молча протянул ей воду и новую дозу антибиотиков. Его палец на мгновение задержался на её запястье, ощущая слабый пульс. Риоба приняла полученные средства, глотнув немного воды. Джокичи помогал ей, придерживая бутылку, закрыв её после. Теперь наступила не просто тишина, окутывающая море языков жестов, теперь наступила тишина даже на уровне тел, на языке, на котором они разговаривали. Оба синхронно подняли взгляд друг на друга, и оба были смущены, быстро его отведя.