Пустота.

Три дня. Тишина. Пустота. Её парта оставалась нетронутой, коридоры — лишёнными её бесшумного присутствия. Ни записок, ни подарков, ни намёка на её существование. Для всех она была лишь бледной тенью, чьё отсутствие не вызвало ни малейшей ряби. Но для Джокичи эта тишина была громче любого послания. Она не исчезла — она... Джокичи сходил с ума всё более. Каждый день всё чётче приближал его к Риобе — не телесно, не духовно...Иначе...Слишком иначе... Рождённый безумием заражал небезумного, невинного. Он метался между идеями... Он считал исчезновение Риобы очередным ходом? Самым изощрённым? Она вырвала себя из его реальности, заставив его искать её в пустоте, которую источала. Он стоял у окна, глядя на школьный двор. Его лицо было бесстрастным, но разум работал с лихорадочной скоростью. Он вспоминал каждую деталь: книгу в библиотеке, лепестки сакуры, мгновенный сбой в её маске. Она изучала чувства. Она пыталась понять то, чего была лишена. И теперь, возможно, её отсутствие было частью этого изучения — попыткой проанализировать его реакцию на её исчезновение..Или... Или? В понедельник Риоба вернулась в академию...А с ней и... Прогулявшая две недели учёбы Моэко Ракуёна... Записка, подарок — тоже возвращены. — Привет, сенпай! Я приготовила бенто для тебя! Чем увлекаешься? Этот разговор..Как тогдашний.. неделю назад.. С Кагуей..Перед занятиями...Это бенто....Такое же?...Что? Мир сузился до точки. До девичьего голоса, повторяющего слова, которые он уже слышал. До коробки бэнто в протянутых руках, идентичной той, что держала Кагуя. В висках застучало, кровь отхлынула от лица. Это не было совпадением. Это был ритуал?...Церемония замены. Его взгляд, острый как бритва, скользнул с улыбающегося лица Моэко на её руки, на крошечные детали — завязку на упаковке, оттенок ткани. Полное совпадение, попадание..УБИЙСТВО. Затем его глаза метнулись в сторону, выискивая в толпе учеников ту, кто управляет этой пьесой. Риоба! Она должна была... наблюдать? Но её нигде не было. Только эта новая кукла, сияющая наигранной невинностью. Кукла более уверенная, чем предыдушая, словно..обновлённая попытка незаконного захвата. Джокичи не взял бэнто. Его рука осталась неподвижной вдоль тела. Холодная ярость, острая и чистая, затмила всё остальное. Они убили Кагую...Из-за них пропала другая девушка... А теперь они прислали замену, словно сломанную игрушку. И ожидали, что он сыграет по тем же правилам. О да, это были его рассуждения, не покидающие заболевающую голову уже неделями. — Убирайся. — тихо, но твёрдо, без эмоций, с неумолимой силой в тоне ответил Джокичи, продолжая, — передай ей... что я больше не играю в её куклы. Если она хочет моей жизни... пусть придёт и возьмёт её сама. Он развернулся и ушёл, оставив Моэко с протянутым бэнто и притворной улыбкой, которая, он был уверен, вот-вот сорвётся. Он не притронулся к еде. Не вступил в диалог. Он разорвал шаблон. Игра была окончена. Теперь начиналась война, и он только что бросил вызов главнокомандующему в её же логове. — Что? — Моэко не поняла ни реакции Джокичи, ни его слов, однако не потому, что была слишком глупа, как Кагуя, а потому, что слышала такое впервые и не могла связать реакцию парня с тем, что описывалось в романтических комиксах со стратегиями и ответами на важные вопросы. Её искренний, растерянный вопрос повис в воздухе, и в этот миг Джокичи с абсолютной ясностью осознал: Моэко не была сообщницей. Она была новой Кагуей — пешкой, даже не подозревающей, что её разыгрывают. Её путаница была слишком подлинной, слишком далёкой от расчётливой игры Риобы. Голос в его голове давно потерял всякую связь с реальностью и с ним. Человек, подозревающий, избегающий, следящий, резкий, отказывающий...Совсем не сопоставлялся с натурой, ранее принадлежавшей Джокичи. Реальность меняла его, не из своих сил, а из собственного преображения руками Риобы.  Джокичи хотел обернуться, чтобы «научить» Моэко жизни, сказав о том, что она «пешка», но смех позади послышался быстрее совершения его действия. — Ты видел это? — Слова были обращены другому парню, который за ними и следил, тот вышел из-за кустов, Моэко приобняла его, поцеловав, как любимого парня. Тот ответил, приобняв и забрав бенто. Что это было? Они хотели разыграть Джокичи вместе, не испытывая ревности друг к другу? Или..Они пытались друг другу этим что-то сказать? В любом случае.. Они идеально друг друга понимали...И.. любили.. Мягко, тепло...Им вдвоём было весело, им вдвоём было просто жить.. Это стало для Джокичи очередным ударом. Его собственная напряжённая паранойя, его готовность к новой смертельной угрозе — всё это в одно мгновение оказалось абсурдным фарсом. Он понял это...Но лишь в этот раз. Не было никакого нового заговора. Не было очередной жертвы. Были просто... влюблённые, разыгравшие его с какой-то своей, непонятной ему целью. Возможно, это была глупая шутка. Возможно, странный ритуал знакомства. Но в их лёгкости, в их взаимном понимании, в этом тепле, которое он мог видеть даже на расстоянии, не было ни капли злого умысла. Джокичи охватила зависть. Он стоял, ощущая ледяную пустоту там, где секунду назад бушевала ярость. Его пальцы разжались. Внезапно он понял, насколько глубоко проросла в нём отрава подозрительности, которую впрыснула в него Риоба. Он видел угрозу даже в простой человеческой глупости. Он стал тем, кого она хотела сделать — существом, для которого каждый жест, каждое слово было потенциальной ловушкой. Так он думал. Он видел, как парень доедал бэнто, смеясь над чем-то, что ему шептала на ухо Моэко. Ни судорог, ни боли. Просто еда. Просто шутка. Просто жизнь. Джокичи медленно повернулся и пошёл прочь. Не потому что был унижен, а потому что испытал жгучий, унизительный стыд. Не перед ними, а перед самим собой. Риоба добилась своего, даже не появившись. Она превратила его в параноика, который готов был объявить войну двум незнакомцам из-за коробки с едой.  Поднявшись в свой класс опять, Джокичи взял в руки знакомую коробочку. Без трепета, без страха, лишь с холодным, «аналитическим» любопытством. Записка. Очередной комплимент, неуклюжий, как первые шаги ребёнка. И комикс. Точное попадание в его интересы, абсолютное знание и понимание его нужд без даже кроткого диалога за всё время их странных, неперспективных, хаотичных, специфичных взаимодействий. Он стоял над партой, разрываясь между двумя версиями реальности. Его пальцы прогулялись по обложке комикса в медленном темпе. Риоба... Это могла быть только она. Никто другой не знал его так хорошо. Никто другой не был способен на такую изощрённую, двойную игру. Розыгрыш Моэко был не ошибкой, а гениальным ходом. Она заставила его увидеть угрозу там, где её не было, чтобы он проигнорировал её, когда она проявится вновь. Она играла с его восприятием, как виртуоз. Его убеждения в этом превышали любую точность, уверенность, живущую в человеческом мире столетия. Он не выбросил подарок. Не разорвал записку. Он аккуратно убрал их в рюкзак, к предыдущим "уликам". Его лицо было спокойно. Внутренняя буря утихла, уступив место ледяной, безжалостной решимости. Возможно, даже той, которой владеет Риоба. Он «понял правила». Противник не просто преследовал его. Он переписывал код его реальности, заставляя видеть ложь в правде и правду во лжи. Бороться с этим, пытаясь отделить одно от другого — то же самое, что объяснять ребёнку истину и смысл чувств, эмоций. Единственный способ выиграть — принять игру во всей её абсурдной сложности. Джокичи вышел из класса, его высохший, отмерший взгляд был направлен в глубины своего восприятия и понимая реальности. Он больше не искал её в толпе. Он искал её в узорах собственного мышления. Она стала вирусом в его сознании. И чтобы её уничтожить, ему предстояло стать антивирусом — холодным, безэмоциональным и абсолютно точным в своих вычислениях. Каждый день Джокичи получал записки, подарки. Они даже переставали казаться какой-то игрой, став, скорее, неуклюжими попытками немого заговорить, а глухого услышать. Риоба оставалась для всех серой мышью, никто не ценил ни её присутствия и помощи, ни её отсутствия и бездействия. Мало кто говорил ей спасибо и оказывал помощь в ответ, и Джокичи это замечал. Каждая её ничтожная попытка изучить чувственность мира в чёрствой тени после падения живого мира выглядела нелепо, но невинно, слишком чисто для того, кто, как считал Джокичи, играет в жестокие и манипулитивные игры. На третью неделю Джокичи заинтересовалась ещё одна девушка, крайне замкнутая и стеснительная, но всё-таки имеющая какую-то смелость подойти и заговорить с Джокичи, чтобы подружиться. Хонами Ходошима. — Какие книги ты читаешь? Она заикалась и была крайне тихой. Но это не вызывало симпатии, это вызывало какое-то неприятное послевкусие и желание отказаться. Она была очередным призраком в этом карнавале одиноких душ, тянущихся к нему. Но её образ не задерживался в сознании. Мысли Джокичи были заняты другим.. другой. Джокичи устал изо дня в день чувствовать слежку, встречать неизвестных девушек, желающих его. Устал думать. Устал анализировать. Устал испытывать судьбу, слышать паранойю, устал искать ответы и разбираться..во всём..но не в себе. Он больше не задавался вопросом, почему она это делает. Мотив был ясен: он был её учебным пособием по человечности. Вопрос был в другом — как разорвать этот круг? Ответ пришёл сам собой, холодный и неизбежный, как её записки. Чтобы остановить эксперимент, нужно либо уничтожить объект исследования... либо стать соисследователем. Не жертвой, не охотником, а соавтором её болезни.  Наконец он достиг уровня решимости, коим обладала Риоба изначально. Получив очередную записку... Он не забрал её в свою коллекцию улик. Он написал на обратной стороне.... Эту записку Джокичи вложил в книгу, которую читала Риоба, единожды забыв убрать на место.  Риоба случайно обнаружила эту записку, когда вновь решила скоротать время в библиотеке. Раскрыв её заинтересованными пальцами, она застыла, почувствовав холодок и трепет, поступающий от сердца к голове. Пальцы, обычно такие уверенные в своей бесшумной работе, теперь неподвижно лежали на листке. Её взгляд, всегда блуждающий, анализирующий, прилип к карандашным штрихам. Риоба не ответила словами на слова... Она нарисовала опавшее дерево, вложив в книгу и положив её на место.  Джокичи на следующий день обнаружил ответ. Он долго смотрел на штрихи. В них не было ни жизни, ни смерти. Только констатация прекращения процесса. Дерево не было сломлено бурей. Оно не сгорело. Оно просто... перестало. Его задача стала сложнее...И он нашёл более сложное решение. Джокичи не написал ничего и не нарисовал... Он положил в книгу засушенный цветок полыни — горький, выносливый, растущий на самых бедных почвах. Может ли что-то жить там, где, кажется, жизни нет?  Риоба посадила цветок.. И не просто где-то... Под самой Сакурой на заднем дворе.. Под символом вечной любви...Она начала тщательно, с теплом и трепетом ухаживать за ним, но тот не вырос. Две недели она ухаживала за цветком, посещая его каждый день четыре раза.. Жертвуя и сном, и свободным временем... За эти две недели к Джокичи успели приклеиться ещё две девушки, в более агрессивной, активной позиции, Сумико Тачибана, Рицуко Чиканари. Одна считала должным, что тот обязан ответить на её чувства, другая манипулировала им открыто. Риоба, поняв, что цветок не растёт...Перестала его посещать.. Даже изучать сакуру... Даже ходить в академию... Записки и подарки тоже пропали.... Её не было в академии две недели после тех двух, которые она тратила на ухаживание за цветком...Но никто не завёл слухов и обсуждений, как о Кагуи.. Кагуи, которая никому не помогала и просто покончила жизнь самоубийством из-за отказа. Риоба, постоянно всем помогающая...Не стала ни для кого кем-то важным...Даже медсестра, казалось, не вспоминала о ней...Пошла уже третья неделя её отсутствия... Не могла ли и она уйти из жизни? Джокичи наблюдал за её отчаянными, методичными попытками вырастить цветок. Видел, как она, словно робот, выполняющий программу, приходила к нему четыре раза в день, поливая бесплодную почву. И видел момент, когда программа дала сбой — когда упорный труд не принёс результата.. А теперь..Её не было. Не просто исчезла, а стёрлась. И самое ужасное — мир не пошатнулся. Мысль о том, что она могла последовать за Кагуей, впервые возникла не как логическая цепочка, а как ледяной укол в самое сердце. Не из-за жалости. А из-за осознания чудовищной несправедливости. Кагуя, чья смерть стала спектаклем, получила хоть какие-то дешёвые слезы. Риоба, «отдавшая миру всё», на что была способна — пусть и странным, механическим способом, — не заслужила даже упоминания. Джокичи сидел за своей партой перед занятиями, безудержно пепеля её скучающим, тоскующим взглядом. Он и сам не мог понять, почему его так огорчает отсутствие Риобы, её записок, подарков... Он крутил в голове всё: пропажу Сумире, самоубийство Кагуи, пропажу Сумико и Рицуко... Странности Риобы.. И не понимал.. В какой момент его жизнь стала полем битвы. Битвы его самого за свою идентичность. Битвы каких-то влюблённых девушек... И... Существование Риобы. Из всего перечисленного его, пожалуй, больше всего интересовала Риоба.. Риоба.. Не сказавшая ему ещё ни слова, но ставшая какой-то особой составляющей жизни. Его не интересовал конвейер девушек, у которых, будто бы, и не было причин его любить, им интересоваться, но девушек, громче всех кричащих о своих чувствах и пытающихся что-то сделать, с каждой новой попыткой становясь всё ничтожнее. Он прервал свои мысли и решился... Решился искать. Её. Риобу. Не потому, что она была особенной.. Не потому, что она была самой загадочной.. Не потому.. Что ему казалось, что она играет с ним в какую-то игру. А потому что в этой чудовищной, безмолвной войне они, в конечном счёте, оказались по одну сторону баррикад — по сторону тех, кого мир был готов стереть, не моргнув глазом.  Он замер посреди коридора, и холодная волна осознания накрыла его с головой. Он знал её имя. Риоба. И всё. Ни адреса, ни круга общения, ни цифрового следа. Она была призраком в официальных документах, тенью, не оставившей отпечатков в реальном мире. Мир был огромен, а он не знал даже района, где она могла жить. Тогда его взгляд упал на дверь канцелярии. Школьные записи! В них должен быть адрес, контакты родителей...? Это был единственный логичный путь.. Но.. Чувства твердили ему, что даже там, казалось бы, в таком влиятельном месте.. Не будет ни крупицы информации о ней.  Джокичи не пошёл в канцелярию. Он вышел во двор и направился к сакуре. Его шаги были быстрыми и решительными. Он не знал, найдёт ли он её там. Но это был единственный проблеск надежды. Если её там нет... тогда ему оставалось лишь.. Лишь что?  Риобы не было у сакуры. Однако был цветок.. Который.. По виду.. Впитал..Нет.. Сожрал! Поглотил слишком много заботы и любви, не отдав ничего взамен, оставшись неблагодарно чёрствым. И действительно...Он не вырос..Потому что под символом вечной любви не хватало второго элемента... Любовь должна исходить не от одной сущности. Почва вокруг цветка была даже солоноватой.. Быть может... Из-за чьих-то слёз. Не чьих-то. От слёз существа, который.. изучает эмоции, чтобы.. испытывать их. Эти слёзы... Не были вызваны лицемерием, как те, что помогли вызвать полицию в ночь смерти Кагуи. Эти слёзы имели значение, огромное, даже слишком. Эти слёзы были связаны с единственным объектом, который Риобе удавалось понять, который поддался изучению, позволил чувствовать рядом собой, из-за себя.  Джокичи посетили наконец поистине чувственные, правдоподобные мысли. Это теперь не были рассуждения об игре, о ролях этой игры, о значении, смысле... Неважно, о чём теперь он думал, важно было то, что он ринулся, по-живому, по-настоящему бросился навстречу девушке, которая, возможно, была единственной, кто мог бы понять его и полюбить по-настоящему. Парень побежал в библиотеку, чтобы найти последние следы жизнедеятельности и выбора Риобы. Он влетел в читальный зал. Его дыхание сбилось. Его взгляд метнулся к тому самому столу. Тот был пуст...  На полках стояла.. Запылившаяся книга по психологии, открыв которую, можно было увидеть пятна.. Которые должны были высохнуть..Если бы не были кровавыми. На эту книгу проливали слёзы, размывая текст, и..кровь.  Он медленно потянулся и взял книгу. Мир, при взгляде на критически важные для Риобы страницы, сузился, рассыпался, стал совершенно бессмысленным. Теперь даже тёмные, бурые разводы, въевшиеся в бумагу выглядели значительнее. Слёзы, смешанные с кровью. Книга стала тяжёлой, тяжелее всего мира.. От того, что она теперь в себе заключала. Осознание всех вариантов событий, из-за которых последовал такой результат, разбивали Джокичи. Страх быть убитым безумной девушкой иссяк, исчерпался. Он наконец невольно задумался о том, каким человеком стал, и какого потерял. Сохранив он своё любопытство, простодушие и дружелюбность к миру... Он смог бы коснуться Риобы раньше трагедии, произошедшей между ними, не имея начала. Сердце не могло подобрать своего ритма, щёки бледнели, глаза слезились. Джокичи, держа книгу раскрытой, медленно опустился на пол. Он не мог найти начала нити, которая внесла в него какие-либо чувства к девушке, не сказавшей ни слова, но сделавшей что-то большее, чем те, что говорили о слишком многом, не вкладывая в эти звуки, может даже ноты, и доли искренних чувств, но смог нащупать конец.. Обрыв нити.. Здесь.. Прямо сейчас.  По академии ходили слухи о маньяке, родившиеся из официального подтверждения полиции об убийстве тех двух последних "любовниц". И эти слухи ничего для Джокичи не стоили, не представляли теперь даже интереса, не вызывали панику. Он столкнулся с тем, что было хуже смерти от рук маньяка. Он столкнулся с последствиями саморазрушения. Ему отныне было нечего терять. В голове украдкой появлялись мысли о суициде или уходе из академии. И напоследок... Его последней задачей должна быть правда. Стоит только...Либо вечно бродить по улицам в поисках знакомого силуэта, либо найти справки академии о месте жительства Риобы.