Глава 3 "Пульс на двоих"

Тишина в комнате стала иной. Раньше она была гнетущей, наполненной невысказанными угрозами и страхом. Теперь стала тягучей, плотной, как сироп. Воздух казался густым, и каждый вдох Урараки был осознанным, будто девушка боялась нарушить хрупкое равновесие, что установилось между ними. Она сидела на краю кровати, глядя на свои руки. Подавители на запястьях стали привычным, холодным грузом. Но теперь ее мысли занимал не их вес, а иной, навязчивый ритм, что стучал в ее крови. Очако ловила себя на том, что в тишине прислушивается, ждет его. И этот факт вызывал волну жгучего стыда. Она предавала саму себя, свое прошлое, все, во что верила. Но ее измученная психика, как путник в пустыне, хваталась за единственный источник влаги, даже если это был яд. Девушка украдкой взглянула на Даби. Он стоял у заколоченного окна, вглядываясь в щели, его профиль был резким и отстраненным. Пальцы нервно постукивали по раме — тот самый раздражающий тикающий звук, который выдавал его собственное нескончаемое напряжение. Пирокинетик был ее тюремщиком, воплощением зла. Но в памяти всплывалось то, как его сердце убаюкало ее в ночной панике. В душе образовалась трещина, и сквозь нее пробивалось что-то ужасное и неотвратимое. Отчаяние, одиночество и эта навязчивая, болезненная потребность сблизиться с источником «своего» звука в конце концов пересилили страх. Поднявшись, она почувствовала, как ноги стали ватными. Девушка сделала шаг. Потом другой. Дыхание перехватывало, сердце бешено колотилось, заглушая на мгновение тот самый, желанный стук. Очако остановилась перед ним. Даби не повернулся, продолжая смотреть на щель между фанерой и рамой, но его поза, малейший наклон головы выдавали — он слышал ее шаги, чувствовал ее приближение. Он знал, девушка стоит у него за спиной, и выжидал. — Даби... — ее голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. Он медленно обернулся. Его взгляд был тяжелым, изучающим. В нем не было удивления, но исчезла и привычная насмешка. В его глазах читалось странное понимание, будто он ждал этого. Ждал, когда ее одиночество станет настолько оглушительным, что пересилит даже инстинкт самосохранения. И в этом он видел знакомую до боли историю. "Наконец-то", — словно говорил его взгляд. "Наконец-то ты дошла до того же дна, что и я". Парень видел ее внутреннюю борьбу, видел, как она ломается. Не давая себе передумать, Урарака подняла дрожащую руку и коснулась его груди. Пальцы непроизвольно вцепились в ткань его футболки, выдав отчаянную потребность, а не простое любопытство. Подушечки пальцев, сквозь тонкую ткань футболки, уперлись в неровную, почти одеревеневшую кожу и холодный металл. Под ними, мощно и неумолимо, пульсировала жизнь. Тук-тук. Тук-тук. Вибрация прошла сквозь ткань, по ее руке, отозвавшись эхом во всем теле. Он замер, наблюдая за ней. Потом его губы растянулись в кривой, беззвучной ухмылке. — Свихнулась от одиночества, Героиня? — прошипел он, и в его голосе не было насмешки, а было нечто вроде горького узнавания. Ее падение было его оправданием. Если и она, символ света и добра, может сломаться и потянуться к своему палачу, значит, его собственная тьма не была исключительной. Значит, в этом всеобщем падении он был не один. Вместо ответа Очако подняла на него взгляд. И в этот момент он наклонился и накрыл ее губы своими. Это не был поцелуй завоевателя или насильника. Это был поцелуй-поглощение. Голодный, отчаянный, полный той же самой боли и одиночества, что разъедали и ее изнутри. В нем не было нежности, но было странное, извращенное понимание. Они были двумя сломанными деталями, которые нашли друг в друге хоть какое-то, пусть и уродливое, подобие целого. Она не ответила, но и не оттолкнула его, позволив этому случиться, чувствуя, как ее реальность сужается до точки соприкосновения их губ и глухого гула под ее ладонью. Оборвав поцелуй пирокинетик потянул ее за руку к кровати. Движения, обычно резкие и экономичные, теперь были удивительно медленными, почти нерешительными. Усадив ее на край, его пальцы, грубые но свободные от шрамамов, дрогнули, когда он взялся за подол ее майки. — Подними руки, — тихо скомандовал Даби, и голос его звучал надтреснуто, почти срываясь. Повинуясь приказу, Урарака позволила снять с себя майку, а затем и остальную одежду. Эти прикосновения были не как у собственника, а как у исследователя, открывающего нечто забытое и хрупкое.На мгновение его пальцы, грубые от старых ожогов, провели по ее ребру с такой силой, что девушка вздрогнула, и в ее глазах мелькнула тень прежнего страха. Он заметил это, и его рука замерла, а затем движение стало вновь нарочито-осторожным. Взгляд тюремщика скользил по каждой родинке, мягкой линии живота, трепетной коже на внутренней стороне бедер, будто пытаясь запечатлеть каждую деталь. А девушка лежала, затаив дыхание, и видела в этом взгляде не похоть, а ту же самую потерянность, что была и в ней. Этот человек был ее кошмаром, но в касаниях грубых пальцев сквозила своя собственная, давно забытая боль. Вскоре настала очередь и Даби избавиться от одежды. При свете, пробивающемся из-под двери, мужское тело предстало перед заложницей настоящей картой страданий. Движимая странным сочувствием и жгучим любопытством, Урарака подняла руку и сама коснулась изувеченой кожи. Дрожащие пальцы провели от ключицы, покрытой грубыми шрамами, вниз, к груди, где участки здоровой кожи сменялись жесткой, бугристой тканью, скрепленной холодным металлом скоб. Даби замер, пристально наблюдая за выражением ее лица, а дыхание стало шумным и глубоким. — Здесь... не чувствуешь? — тихо спросила она, касаясь обширного шрама на его боку. —  Почти нет, — прозвучал тихий ответ, рука легла поверх ее пальцев, прижимая их к поврежденной коже. — А здесь... —  голос сорвался, а грубые пальцы переместили ее ладонь ниже, к тому месту, где шрамы сходили на нет, уступая место гладкой, горячей коже низа живота. Под прикосновением вздрогнули мышцы, и Урарака ощутила разительный контраст: мертвая, холодная ткань сменялась живым, отзывчивым телом. — Закрой глаза, — прозвучала сдавленная просьба, лишенная прежней повелительности. Она повиновалась. С исчезновением света реальность сжалась до тактильных ощущений и звуков. По коже скользили ладони — одна почти бесчувственная, вторая — более целая. Грубые участки лишь намечали прикосновения, тогда как подушечки живых пальцев выводили на теле сложные, дрожащие узоры. Эти касания были полны такой неловкой, почти неумелой осторожности, что выдавала годы, проведенные без нежности. "Похожа ли твоя боль на мою?", — словно спрашивали его пальцы, скользя по телу. "Чувствуешь ли ты то же опустошение?" Затем к коже прикоснулись губы — нижняя  стянутая шрамом, с верхняя остававшаяся мягкой. Поцелуи исследовали плечи, шею, грудь, и тело Урараки ощущало разницу: где-то они были влажными и обжигающими, а на границе со шрамами — лишь легким, едва ощутимым давлением. Воздух вырывался из груди горячим и прерывистым, а под ладонью, прижатой к его груди, нарастал бешеный гул — ритм сердца ускорялся, сбивался, но не умолкал ни на секунду. Когда пирокинетик коснулся нежных складок, его пальцы были до боли осторожны. Он искал, находил, наблюдал за малейшей реакцией ее тела — за вздрагиванием, за сдавленным всхлипом, за тем, как ее бедра непроизвольно подавались навстречу. И все это время рука Урараки лежала на его груди, чувствуя под ладонью бешеный, живой гул. Когда он вошел в нее, это было не только обладанием. Это была попытка разрушить последнюю преграду, слиться с единственным человеком, кто в этот момент понимал глубину его падения. В ее принятии он искал прощения, которого не мог дать себе сам. Урарака, повинуясь глубинному, животному порыву, повернула голову и прижалась ухом к его груди, прямо над сердцем. ТУК-ТУК-ТУК-ТУК. Звук обрушился на нее водопадом, заполнил каждую клеточку. Он был везде — он задавал ритм его медленным, на первых порах, толчкам; он бился в унисон с ее собственным сердцем; он пульсировал в ее висках. Это было полное, тотальное слияние. Девушка больше не была заложницей в этой комнате. Она была пленником его пульса, и теперь сдалась этому добровольно. Тело Очако, сначала напряженное, начало отвечать ему, двигаясь в такт этому гипнотическому ритму. Руки сами обвили мужской торс, а пальцы скользнули по спине, нащупывая ребра, лопатки, череду гладкой кожи и жестких рубцов. Она чувствовала, как вздрагивает спина пирокинетика, когда он погружается в нее глубже, слышала его сдавленный стон, рвущийся из поврежденных губ. Стон, сорвавшийся с ее собственных губ, был не от боли, а от осознания этой жуткой, всепоглощающей связи. Очако прижималась к нему ближе, еще ближе, впиваясь пальцами в плечи, теряя границы между своим телом и его, между своим страхом и его болью, между своим дыханием и стуком его сердца. В этом странном, болезненном единстве она нашла то, чего так отчаянно искало измученное сознание — якорь, точку отсчета, единственную реальность в мире, который перестал иметь значение. Его движения ускорились,теряя первоначальную осторожность. Теперь в них была неистовая, отчаянная потребность, словно он пытался в последний раз ощутить себя живым через ее тело.Урарака встретила этот порыв: бедра начали двигаться навстречу, ноги плотнее обвили поясницу, притягивая глубже. Каждый толчок отзывался эхом в самом сознании, растекаясь горячей волной по всему телу. Сдерживать звуки больше не оставалось сил — тихие, прерывистые стоны вырывались из горла, смешиваясь с тяжелым, сдавленным дыханием над ухом. Она чувствовала, как напрягаются мышцы его спины под ладонями, как тело становилось все более жестким, приближаясь к краю. Лицо пирокинета было скрыто в изгибе ее шеи, но она чувствовала, как горят его щеки, как влажным огнем дышит его кожа. И все это время сознание было приковано к оглушительному грохоту в его груди. Сердце колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Этот звук стал физическим ощущением, вибрацией, которая пронизывала ее насквозь, стирая все мысли, оставляя только животное, первобытное переживание этого момента. — Слышишь? — прозвучал срывающийся шепот прямо в ухо, голос был полон чего-то темного и торжествующего — Это ты... Ты заставляешь его так стучать. Эти слова стали последней каплей. Собственное тело сжалось в спазме, волны оргазма прокатились с такой мощью, что на мгновение перекрыли и стук его сердца, и собственное дыхание. Вскрикнув, Урарака зарылась лицом в плечо парня, вонзив ногти в кожу. Эти судороги стали последней каплей — в ответ прозвучал глухой, сдавленный стон, похожий на предсмертный хрип, тело над ней на мгновение окаменело, а затем безвольно рухнуло вниз, тяжелое и горячее. Они лежали, сплетенные в клубке конечностей, оба пытаясь отдышаться. Воздух в комнате был густым и влажным, пахло потом, сексом и пылью. Вес мужского тела давил на девушку, но она не хотела, чтобы он уходил. В этом давлении была странная безопасность. Постепенно ее слух, заложенный во время кульминации, вернулся. И первое, что Урарака различила, — это снова тот самый стук. Теперь он был быстрым, как после спринта, но уже выравнивался, возвращаясь к своему привычному, механическому ритму. Тук-тук. Тук-тук. Парень медленно, будто нехотя, откатился на спину. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она не была гнетущей. Она была насыщенной, полной невысказанного. Даби лежал уставившись в потолок. Его рука лежала на животе девушки, и большой палец бессознательно водил на коже маленькие круги. Это прикосновение, такое простое и нежное, говорило о большей близости, чем сам секс. После долгого молчания он произнес, и его голос был низким и разбитым —Тихо. Наконец-то тихо. Она поняла. Пирокинетик говорил не о звуках с улицы. Он говорил о внутреннем шуме. О войне, что шла внутри него все эти годы. О крике боли, ярости и одиночества, который, возможно, никогда не умолкал в голове. Этот стук в груди был для него не жизнью, а вечным двигателем агонии, и лишь сейчас, когда она, его жертва, искала в нем спасения, адская симфония на мгновение смолкла, уступив место странному, болезненному покою. Урарака повернулась на бок и снова прижалась ухом к его груди, туда, где под шрамами и скобами билось сердце. Она закрыла глаза. Этот звук больше не был пыткой. Он был доказательством того, что они оба еще живы. Что в этом аду, который он для нее создал, они нашли свое уродливое, изломанное, но единственно возможное для них утешение. Даби был ее кошмаром. Его сердце — ее тюрьмой. Но пока этот стук звучал, мир за стенами переставал существовать. И в этой тишине, под аккомпанемент его пульса, Урарака наконец обрела сон.​