Глава 2 "Ритм в тишине"

Дни слились в монотонный, серый кошмар. Урарака потеряла счет времени. Ее мир сузился до этой комнаты, до ритуала еды и коротких прогулок по комнате под безразличным взглядом тюремщика, до ледяного душа за ржавой ширмой и до одной кровати, которую она научилась делить с монстром. Но настоящая пытка приходила с ночью. Нервы героини были натянуты, как струны. Каждый звук с улицы, каждый скрип половицы заставлял тело вздрагивать. Девушка почти не спала. Лежала в темноте, вслушиваясь в его дыхание и в тот самый, ненавистный, механический стук. Тук-тук. Тук-тук. Ритм отдавался в ее висках, вгрызался в сознание, не давая ему отключиться. Это был вечный часовой ее личного ада, и спастись от него было невозможно. Очако пыталась бороться. Сначала просто стискивала зубы и смотрела в потолок, пока глаза не начинали слипаться от изнеможения. Потом стала тихо напевать себе под нос старую колыбельную, которую пела ей мама. Но мелодия тонула в этом ровном, всепоглощающем ритме. Звук был внутри ее черепа, вибрацией, что исходила от него и наполняла все пространство. Бессонные ночи и постоянный страх сделали свое дело. Руки пленницы дрожали. В глазах стояла туманная дымка. Брюнетка ловила себя на том, что подолгу смотрит в одну точку, не в силах собрать мысли в кучу. Ее собственная жизнь, воспоминания о ЮЭЙ, о друзьях, стали казаться далеким, чужим сном. Даби, казалось, почти не спал. Лежал неподвижно, но в его позе читалось то же самое напряженное ожидание, что и у нее. Иногда парень резко поворачивался на другой бок, и Урарака чувствовала, как вздрагивает кровать, а его дыхание на секунду срывалось, выдавая подавленное раздражение. В одну из таких ночей, когда тишина давила особенно сильно, а стук его сердца гремел, как барабанная дробь перед казнью, Очако не выдержала. Слезы подступили внезапно, горячие и горькие. Они текли по вискам и заливали уши, но девушка старалась не издавать ни звука, сжимая кулаки и кусая губу до крови. Это была тихая истерика, отчаяние загнанного в угол зверька. Она просто лежала и плакала, трясясь от беззвучных рыданий. Вдруг злодей резко повернулся. В полумраке она увидела, как его силуэт приподнялся на локте. Глаза пирокинета блеснули холодным огнем. — Прекрати — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. Очако вздрогнула, но сдержать рыдания уже не могла. Тело вышло из-под контроля, сотрясаясь от долго сдерживаемого ужаса. Он рывком сел, и его тень накрыла девушку с головой. — Я сказал,прекрати. Твое похныкивание действует на нервы хуже, чем мои шрамы. Что-то в ней надломилось. Может, усталость, может, отчаяние, а может, просто ярость на саму себя, на него, на всю эту невыносимую ситуацию. Пленница подняла на него залитое слезами лицо, и слова, острые и обжигающие, вырвались наружу раньше, чем она успела их обдумать. —А ты прислушайся к своему сердцу! — выкрикнула Очако, и голос ее сорвался на визгливую, истеричную ноту — Оно не умолкает ни на секунду! Этот... этот мерзкий, механический стук! Это невыносимо! Я схожу с ума от этого звука! В комнате повисла гробовая тишина. Даби замер. Обладатель голубого пламени  смотрел на девушку, и в его глазах, обычно пустых или насмешливых, промелькнуло что-то новое — озлобленное признание, будто она сорвала повязку с раны, о которой все знали, но не смели говорить. Пирокинетик изучал ее, будто впервые увидел. В ее истерике, в этом вывернутом наизнанку страхе, он увидел отражение того хаоса, что бушевал внутри него самого. Она кричала о его сердце, как он молча кричал о своей сломленности. И в этом была жуткая общность. Не говоря ни слова. Медленно, не сводя с нее взгляда, он снова лег на спину. Тишина снова сомкнулась, но теперь она была иной. Напряженной, тяжелой, полной невысказанных мыслей. А его сердце продолжало стучать. Тук-тук. Тук-тук. Теперь Урарака ненавидела его еще сильнее, потому что он знал. Следующая ночь началась так же. Девушка лежала, отвернувшись к стене, пытаясь дышать ровно, но каждый удар его сердца отзывался в ее теле крошечным спазмом. Очако проваливалась в короткое, тревожное забытье, полное бреда, где его лицо и стук его сердца преследовали ее. В одном из таких кошмаров за ней гнался огонь. Пламя лизало ее пятки, а впереди была только темнота. Девушка бежала, спотыкалась, падала, и сзади раздавался этот стук, настигающий ее... Она проснулась с резким всхлипом, сбрасывая с себя одеяло. Собственное сердце колотилось где-то в горле, тело дрожало мелкой дрожью. Брюнетка съежилась в комок в самом углу кровати, обхватив колени руками, не в силах унять дрожь. Очако была снова там, в том кошмаре, и единственное, что она слышала — это все тот же проклятый ритм. Внезапно сильная рука грубо схватила ее за плечо. Девушка вскрикнула от неожиданности и инстинктивно рванулась прочь, ударяя злолея по руке и груди в слепой, животной панике. Но он не отпустил. С рычанием пирокинет силой притянул ее к себе, вжав лицом в свою грудь, схватив оба ее запястья и пригвоздив их к телу. Одной рукой он придерживал ее за спину, а другой, тяжелой и несгибаемой, лег поверх ее рук, зафиксировав их между телами. Это был не только жест раздражения. В ее дрожи, в ее попытках вырваться была та самая животная вибрация жизни — пусть и жизни, состоящей из страха. Та, которую он в себе давно похоронил. Прижать ее к себе значило хоть на секунду украсть у нее это ощущение, погреться у этого чужого, но такого живого огня. — Спи — прошипел он ей в макушку — Ты мне мешаешь. Урарака отчаянно билась еще несколько секунд, пока в мышцах не появилась свинцовая тяжесть, а в голове — пустота. Это было бесполезно. И в этой полной, абсолютной бесполезности родилось странное освобождение. Она перестала сопротивляться. Его тело было твердым и горячим. Девушка была в ловушке, ее лицо уткнулось в холодные скобы и жесткую ткань шрамов на его груди. Она попыталась отодвинуться, сделать хоть глоток воздуха, но парень лишь сильнее прижал ее затылок своей ладонью, не оставляя возможности пошевелиться. И вот тогда брюнетка осознала. Ее ухо, ее щека были прижаты прямо к его груди. Прямо к источнику того самого звука. ТУК-ТУК. ТУК-ТУК. Теперь ритм гремел прямо в ее голове, оглушительный, всепоглощающий. Он был везде. В ее костях, в ее крови. Сначала это было удушье. Паника достигла пика. Она задыхалась, ее слезы текли по его обожженной коже. Но потом... что-то изменилось. Ее собственное бешеное, истеричное сердцебиение начало подстраиваться под этот ровный, неумолимый ритм. Ее прерывистое дыхание медленно выравнивалось, следуя за этим механическим метрономом. В этом хаосе страха и отчаяния его сердце было единственной константой. Единственной предсказуемой, незыблемой вещью в ее рушащемся мире. Ненависть и ужас все еще клокотали в ней, но под ними появилось что-то еще. Странное, извращенное утешение. Жуткая стабильность. Пока этот звук был слышен, все остальное — кошмары, страх, реальность — отступало на второй план. Очако не заметила, как дрожь постепенно утихла. Не заметила, как веки стали тяжелыми. В последний момент перед тем, как погрузиться в глубокий, без сновидений сон, она почувствовала, как ее тело, против воли, расслабилось и прижалось к источнику тепла и этого гипнотического, убаюкивающего стука. На следующее утро они не проронили ни слова. Даби отпустил ее, как только проснулся, и они продолжили свой немой ритуал. Но что-то сломалось. Сдвинулось. И дело было не только в ней. Он, отворачиваясь, чтобы потушить лампу, задерживал взгляд на ее силуэте на секунду дольше необходимого. В ее покорности, в этом молчаливом принятии своего жребия, была горькая пища для его собственной, изголодавшейся по хоть какому-то контакту, души. Она стала его зеркалом, и он не мог отвести глаз. Теперь, ложась спать, девушка после недолгого колебания сама поворачивалась к нему. Не потому что хотела этого. А потому что тело, измученное страхом, требовало единственного утешения, которое нашло в этом аду. Он был ее монстром. Но той ночью монстр поделился с ней своим теплом и единственным, что у него было, — оглушительной тишиной своего сердца. И она ненавидела себя за это. За то, как ее предательское тело тянулось к этому теплу, за то, что самый спокойный сон за все это время она нашла на груди у своего палача. Но когда в темноте раздавался знакомый стук, Урарака прислушивалась к нему, как к обещанию, что кошмар не поглотит ее целиком. И в этом была своя, ужасная правда.​