Глава 1. Сделка с Дьяволом.

Воздух в его лофте, расположенном в одном из элитных районов Лас-Вегаса, был густым и спертым, несмотря на работающий кондиционер. Его пропитали запахи дорогого кофе, кожи с дивана и едкий, невидимый дым надвигающейся катастрофы. Ронни Радке стоял посреди просторной гостиной с голыми кирпичными стенами, заставленными гитарами и платиновыми дисками, и сжимал в своей руке смартфон так, будто хотел превратить его в порошок. На экране плыли размытые, подерганные цифровым шумом кадры, выложенные одним из самых злостных папарацци. Полумрак гримерки после мегауспешного концерта в рамках тура «Popular Monster». Он, в расстегнутой куртке, с сияющими от адреналина глазами, и какая-то платиновая блондинка, чье имя он даже не запомнил — Кэндис? Сэнди? Они пили виски, она смеялась, запрокинув голову, потом прильнула к нему, и камера зафиксировала их объятия. Ничего такого. Обычная пост-концертная разрядка. Но заголовки ниже кричали иное, вырванное из контекста и приправленное ядом: «РАДКЕ НАНОСИТ УДАР: НОЧЬ ЯРОСТИ С ФАНАТКОЙ!» «FALLING IN REVERSE В ПАДЕНИИ: СОЛИСТ ОБВИНЕН В НАПАДЕНИИ!» «ЖЕРТВА РОННИ РАДКЕ: «ОН УГРОЖАЛ МНЕ, КОГДА Я ОТКАЗАЛАСЬ!» «РАДКЕ ВНОВЬ В ЦЕНТРЕ СКАНДАЛА: МОДЕЛЬ ОБВИНЯЕТ ЗВЕЗДУ В НАПАДЕНИИ И УГРОЗАХ». Подзаголовок уточнял: «Девушка утверждает, что музыкант применил силу после отказа, и у нее есть доказательства — синяки и аудиозапись». Ронни тяжело выдохнул, сжав виски, когда знакомые шаги отозвались гулким эхом в просторном лофте. Майк. Сначала — просто нанятый по рекомендации адвоката агент, который не боялся испачкать руки. Теперь — единственный друг и человек, кому Ронни позволял говорить себе горькую правду. Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и был воплощением собранности, которой так не хватало самому Ронни: белая рубашка с закатанными рукавами обнажала загорелые предплечья, украшенные причудливым переплетением татуировок, светлые волосы были убраны в небрежный, но стильный хвост, а очки в тонкой металлической оправе съехали на кончик носа. Выглядел он так, будто только что покинул страницы глянцевого журнала, но Ронни-то знал — под этой безупречной оболочкой скрывался тот самый парень, который несколько лет назад, при первой их встрече, окинул его оценивающим взглядом и сказал: «Твоя репутация — дерьмо. Но талант… с ним можно работать. Чёрт с твоим прошлым. Давай построим будущее». — Ну что, гений, опять накосячил? — в голосе Майка не было и тени упрёка, лишь знакомая смесь усталости и братской снисходительности, рождённая за годы совместных битв за его карьеру. Его взгляд скользнул по комнате, задержавшись на разбросанных нотах и пустых банках, и он с лёгкой ухмылкой покачал головой. Они были полярными противоположностями, но именно эта разность и скрепляла их дружбу. Майк был тем якорем, который не давал Ронни окончательно улететь в своё хаотичное творческое безумие — тем, в ком сочетались вера в его талант и трезвое понимание реальности. Не дожидаясь ответа, он подошел и сел на барный стул, откладывая планшет с развернутой на экране новостной лентой, и безразличным тоном человека, который уже не раз вытаскивал Ронни из дерьма, констатировал: — Ее зовут Сандра. Утверждает, что ты применил силу, когда она отказалась от… дальнейшего развития событий. Говорит, ты схватил ее за руку, оставил синяки, пытался придушить и угрожал, что «сотрешь ее в порошок», если она кому-то слово проболтается. Что было на самом деле в гримерке, Рон? — Ничего! — его голос, обычно такой контролируемый на сцене, прорвался хриплым, яростным рыком. Он с силой швырнул телефон в мягкую спинку дивана. Черные волосы, еще влажные от душа, упали ему на лицо, как траурная вуаль. — Ничего, блять! Мы выпили, целовались, потом эта стерва полезла ко мне в карман, нащупывая ключи от моей тачки. Я ее послал, вежливо, но твердо. Она надулась, что-то пробурчала про «использую и выброшу» и ушла, хлопнув дверью. Всё! Откуда у нее синяки? Сама поставила или какой-нибудь дружок помог! Это ловушка, Майк! Четкая, продуманная атака! Он нервно провел ладонью по лицу, и свет от неоновой вывески за окном на мгновение высветил рельеф его мускулистых рук, сплошь покрытых черными татуировками. Старые, цветные наколки молодости были недавно агрессивно перебиты сплошным черным цветом — блэкаутом, символом его трансформации, его желания окончательно похоронить прошлое. Но прошлое, как чернильное пятно, всегда просачивалось наружу. Подмышками, в самом интимном месте, виднелись две перевернутые пентаграммы — вызов миру, который сейчас оборачивался против него. Его темные, почти черные глаза горели яростью, смешанной с горьким бессилием. Он был как загнанный зверь, окруженный кривыми зеркалами, в которых его отражение искажалось в монстра. — Я знаю, — тяжело вздохнул Майк. — Я верю тебе. Но суд общественного мнения уже вынес приговор. Твое прошлое, Рон. Тюрьма. Наркотики. История с обвинением в изнасиловании, которое даже не дошло до суда, потому что это была чистой воды ложь, но пресса выжала из этого все соки. Твой образ «плохого парня», «эмо-версии Канье Уэста», твоя репутация несдержанного, взрывного человека… Все это работает против тебя. Все с радостью поверят этой… Сандре. Спонсоры уже на взводе. Хейтеры ликуют. Ронни застыл, его грудь тяжело вздымалась. Слово «репутация» жгло его, как раскаленное железо. Он отвернулся, уставившись в огромное панорамное окно. Внизу раскинулся Лас-Вегас, море огней, город, который он покорил своим невероятным талантом, упрямством и силой духа, которую не смогли сломить ни тюрьма, ни предательство. Он вырвался со дна — из бедной семьи, из детства без матери, из адской зависимости. Те два года в тюрьме Хай-Дезерт, где он не мог достать наркоту, спасли ему жизнь, хоть он и ненавидел каждый день за решеткой, каждый взгляд охранника. Его же первая группа, Escape the Fate, отвернулась от него тогда, как от прокаженного. Он всего добился сам, с нуля, с Falling In Reverse, выковав свой успех из боли, гнева и неистового желания доказать всему миру, что он — голос поколения, искавшего искренность за гранью политкорректности. И теперь какая-то очередная алчная, бездарная стерва могла все это уничтожить одним росчерком пера в бульварной газетенке! Он мысленно вернулся на несколько лет назад, к тому самому грязному обвинению — в изнасиловании. Тогда все СМИ, все хейтеры с наслаждением разрывали его на части. Дело даже не дошло до суда — доказательства лживости обвинения были железными, но осадок, ядовитый и липкий, остался навсегда. Часть мира до сих пор была уверена, что он «отмазался». Он выстоял тогда. Он был сильнее. Он превратил эту ненависть в топливо для своих песен, в ярость на сцене, доказывая всем и каждому превосходство своего таланта, своей воли. Но сейчас, снова оказаться в этой мясорубке... — Что предлагаешь? — его голос прозвучал приглушенно, уставше. — Созвониться с ней, откупиться? — Слишком поздно. Она уже дала интервью. Это уже не шантаж, это война, — четко сказал Майк. — Нужно алиби. Железобетонное. Я все обдумал. Нужно заявить, что ты был в тот вечер не с ней, а с кем-то другим. С кем-то серьезным. С девушкой, с которой у тебя постоянные, серьезные отношения. Я про Дану. Пусть она подтвердит, что вы были вместе весь тот вечер, смотрели фильмы, ели пиццу, занимались чем угодно, только не тем, что тебе приписывают. Ронни тяжело выдохнул, словно из него стравливали давление. Пальцы с татуировками впились в виски, пытаясь сдавить нарастающую боль. — Блядь, — это прозвучало не как ругательство, а как стон. Он отвел взгляд в сторону, к гитаре, прислоненной к дивану. — Забыл тебе сказать... Мы с Даной расстались. Эффект был мгновенным, как выстрел. Майк, обычно невозмутимый, будто получил удар током. Он резко вскочил с барного стула, который жалобно скрипнул под ним. — Что?! — его голос сорвался на повышенную тональность, пробив привычную профессиональную оболочку. — Когда? Почему я, чёрт возьми, не в курсе? Это же... Это же часть твоего графика, Рон! Её публичные выходы, совместные фото! Это работа! — Да почти сразу после съемок клипа, — буркнул Ронни, разглядывая узор на собственном ботинке. Он ненавидел этот разговор. Ненавидел необходимость отчитываться. — Не сошлись характерами. Надоели ее вечные упреки, что я не звоню, что я на гастролях. Что я... какой есть. Майк с силой провел ладонью по лицу, и на мгновение его черты исказила гримаса чистого, неподдельного ужаса. — Какого хера, Ронни? — его слова прозвучали уже тише, но от этого стали только острее. — Я не просто твой друг, с которым можно пить пиво и забыть поделиться новостями. Я твой агент! Твой щит! Я должен узнавать о таких вещах раньше, чем они случаются, чтобы подстелить соломки, подготовить пресс-релиз, контролировать нарратив! А теперь что? Теперь она — еще одна обиженная бывшая, которая в любой момент может выйти на связь с теми же журналистами и рассказать свою версию «жестокого обращения»?! Это... — он замер, подбирая слово, и нашел его, мрачное и окончательное: — ...это провал. Полный и абсолютный. Он обреченно вздохнул, и казалось, будто вместе с воздухом из него вышла вся энергия. Его плечи опустились. — Ладно. Что сделано, то сделано. Значит, Дана не вариант. — Он перевел взгляд на Ронни, в его глазах зажегся холодный, аналитический огонек поиска замены сломанной детали. — Сарайя? Она всегда была к тебе лояльна. — Уже месяц как на тренировках в Вашингтоне. — Черт... Тогда нужен кто-то еще. Что насчет твоего... текущего резерва? — он сделал небольшую, но красноречивую паузу. — Что насчет твоих многочисленных подружек? Наверняка найдется парочка, готовая ради хайпа и пары упоминаний в прессе изобразить твою тайную страсть. Ронни фыркнул, обернувшись. На его лице застыла гримаса презрения. — И кого я представлю? Одну из этих инстаграмных кукол, этих силиконовых пустышек, которые только и ждут, чтобы слить все TMZ за пару сотен тысяч? Которая через день начнет торговать этой самой историей «Наша тайная страсть с Ронни Радке»? Я ни одной из них не доверяю. Они все — одноразовые. Майк помолчал, его взгляд стал отсутствующим, будто он лихорадочно перебирал варианты в голове. И тогда в наэлектризованном воздухе лофта повисла идея — абсурдная, отчаянная, пахнущая дешевым детективным романом. — Есть один вариант… Необычный. Рискованный, — начал он медленно. — У моей сестры есть домработница. Энн… или Анна, вроде. Из России. Ей двадцать с небольшим, осталась здесь совсем одна, родители погибли, кажется, в аварии. Ни семьи, ни поддержки. Работает на трех работах, едва сводит концы с концами. Виза у нее скоро заканчивается. Девушка тихая, порядочная, неброская. Она не из этого мира. И я уверен, ей можно доверять. — Доверять? Что? — Ронни обернулся, его взгляд был испепеляющим. Он сделал шаг к Майку. — Конкретики, Майк! Что я должен доверить этой Золушке? Свою репутацию? А она её просто выбросит вместе с мусором! — Нет, — голос Майка стал тише, но твёрже. — Ты доверишь ей своё имя. Юридически. Официально. Есть только один вид отношений, который заставит всех — фанатов, суд, иммиграционную службу — безоговорочно поверить в вашу историю и даст ей то, что ей нужно. В воздухе повисла звенящая пауза. — Жениться на ней, Рон. Фиктивно. В комнате повисла гробовая тишина. Ронни смотрел на него, словно тот предложил прыгнуть с крыши, чтобы проветриться. — Ты… ты спятил? — выдохнул он наконец. — Жениться? На какой-то русской уборщице? Ты в своем уме? — Это решение проблемы! — Майк встал, его голос зазвучал настойчивее. — Она станет твоей официальной женой. Ты получишь железное алиби — кто, черт возьми, усомнится, что ты провел вечер с собственной невестой, с которой у вас тайный роман? А она получит гражданство, крышу над головой, финансовую стабильность. Через пару-тройку лет, когда все утрясется, вы тихо разведетесь. Это сделка. Чисто бизнес. Ронни заскулил от ярости, беззвучный, животный звук. Он схватился за волосы и прошелся по комнате, его мощный силуэт метался по лофту, как пантера в клетке. В его голове, несмотря на гнев, уже с бешеной скоростью прокручивались варианты. Официальное опровержение? Бессмысленно. Подать в суд за клевету? Процесс затянется на годы, а репутация будет похерена еще до первого слушания. Но его эго, его самовлюбленное, взлелеянное годами ненависти и обожания «я» кричало от протеста. — Постой, погоди! — Ронни резко обернулся, его лицо исказилось от нового приступа ярости. — Зачем усложнять? Если всё упирается в деньги и визу, я могу просто заплатить ей. Пачку наличных, хороший адвокат по иммиграции — и все дела. Зачем ввязываться в этот цирк с браком? — Потому что деньги решают не всё, — холодно парировал Майк. — Деньги — это временно. А гражданство, которое она получит через брак с тобой, — навсегда. Это мотивация, которая заставит её молчать и играть свою роль до конца. Кроме того, — он сделал паузу, глядя Ронни прямо в глаза, — «официальная жена» звучит для публики и спонсоров в тысячу раз убедительнее, чем «девушка, которой заплатили за молчание». Это не просто алиби, Рон. Это полная перезагрузка твоего образа. Семейный мужчина — это солидно, это вызывает доверие. Ты не просто закрываешь скандал, ты кардинально меняешь повестку. Ронни яростно тряхнул головой, его длинные волосы хлестнули по воздуху. — Нет, ты не понял, Майк! Ты вообще не понял, кто я! Я — Ронни Радке! — он ударил себя кулаком в грудь. — Я никогда, слышишь, НИКОГДА не женился и не собирался! Это мое кредо! Мой бренд! Свобода, а не цепи! Что скажут фанаты? Что я продался, сдался, стал как все эти унылые нормисы?! Майк не моргнув глазом выдержал его взгляд. Он наклонился чуть ближе, и его следующий вопрос прозвучал тихо, но с убийственной четкостью: — Предпочитаешь отмотать второй срок? Воздух будто вырвало из легких Ронни. Он замер, его широкие плечи слегка ссутулились. Слово «срок» повисло в комнате, как приговор. Оно всколыхнуло в памяти запах тюремных коридоров, вкус унижения и потери контроля. Оно было тяжелее, чем любое эго, чем любой принцип. Ведь где-то там глубоко внутри, за броней цинизма и наколотых пентаграмм, сидел тот самый парень из бедной семьи из Лас-Вегаса, который знал цену отчаянию и одиночеству. И этот парень понимал: выбора нет. Он сдался. Его взгляд потух. — Черт… Черт возьми, — просипел он, отворачиваясь к окну, за которым безразлично сиял Вегас. — Ладно. Договорись о встрече. Посмотрим на эту… панацею. --- На следующий день они встретились в задней, самой укромной кабинке дорогого, но немноголюдного кафе на Расселл-роуд. Ронни пришел в черной косухе, черных джинсах и темных очках, чувствуя себя полнейшим идиотом, героем дешевой мелодрамы. Майк сидел напротив него, отпивая эспрессо, а рядом — она. Анна. Ронни скептически, с ног до головы, окинул ее взглядом, который обычно заставлял трепетать фанаток и съеживаться интервьюеров. Симпатичная, да. Миловидное лицо без грамма макияжа, стройная, почти хрупкая фигура, длинные темно-каштановые волосы, заплетенные в простую, небрежную косу. И глаза… поразительно зеленые, как лесная трава после дождя, но в их глубине читалась усталость, настороженность и какая-то взрослая, не по годам, серьезность. Но она была… обычной. Простой. Не того блестящего, гламурного, отполированного до глянцевого блеска уровня, с девушками которого его привыкли видеть на красных дорожках. На ней была простая белая футболка, потертые джинсы и скромные кеды. Никаких брендов, никакого шика. Его эго, его гордость были уязвлены в самое сердце. Весь мир, вся его армия фанатов и хейтеров будут думать, что это его тип? Эта скромная, бледная мышка? Это было хуже, чем любое обвинение. — Энн, это Ронни. Ронни, это Энн, — произнес Майк, разбивая ледяное молчание с деловой легкостью. Анна молча кивнула. Ее спокойствие, отсутствие подобострастного трепета или восторженного визга раздражало Ронни еще больше. Она видела его недовольство, но, казалось, это ее не волновало. А ее волновало. Очень. Ее пугали слухи о его вспыльчивом характере, его тюремное прошлое, его репутация скандалиста и провокатора. Мысль о том, чтобы жить под одной крышей с этим человеком, этим «феноменом», повергала ее в ледяной ужас. Она слышала о его трансфобных высказываниях, о том, как он швырялся микрофонными стойками в толпу. Он был воплощением хаоса, а ее жизнь и так была похожа на хождение по канату над пропастью. Но она смотрела на свою потрепанную сумку, где лежали счета, уведомление из миграционной службы и несколько жалких долларов, и думала о бесконечной череде уборок, ночных смен в закусочной и постоянном страхе депортации. Этот брак — пусть и фиктивный, пусть и с дьяволом — был единственным спасательным кругом в бушующем океане ее безнадежности. Такая удача больше не подвернется. Никогда. — Итак, план, — начал Ронни, снимая очки. Его темный, пронзительный взгляд пристально изучал ее, выискивая слабости. — Завтра мой пресс-атташе выпускает заявление. Я говорю, что мы встречаемся несколько месяцев, все было тайной, потому что я хотел уберечь тебя от прессы. И в тот злополучный вечер, когда мне пытаются приписать бог знает что, мы были вдвоем у меня дома. Смотрели «Чужих», ели пиццу «Пепперони», я пытался научить тебя играть на гитаре. Романтично и скучно до зубной боли. Ты подтверждаешь. Все СМИ, все эти шакалы, будут тебя прессовать, совать камеры в лицо, копаться в твоем прошлом. Ты должна будешь выдержать это. Никаких сливов, никаких лишних слов, никаких «интервью по дружбе». Ты просто моя тихая, скромная, загадочная невеста. Понятно? — Понятно, — тихо, но очень четко ответила Энн. У нее был мягкий, мелодичный акцент, придававший ее словам странную, певучую твердость. — А что было на самом деле? —неожиданно спросила девушка, глядя прямо на Ронни. Тот нахмурился. «Настойчивая», — подумал он с раздражением. — Ничего. Я был один. И меня пытается подставить стерва. Анна кивнула, не выражая ни симпатии, ни сомнений. — А наша… сделка? — перевела она разговор на суть. Майк достал из кожаного портфеля сложенные листы бумаги. — Юридическое соглашение. Прописано все до мелочей. Вы вступаете в брак. Ронни оплачивает все твои расходы, предоставляет тебе жилье в его доме — отдельная комната, разумеется. Ты получаешь ежемесячное содержание. Через три года вы подаете на развод без взаимных претензий. Ты получаешь грин-карту, а в перспективе — гражданство. Никаких романтических или интимных обязательств. Нарушение конфиденциальности карается крупными штрафами. Энн взяла документы и стала внимательно, строчка за строчкой, читать. Ронни с нескрываемым удивлением наблюдал за ней. Он ожидал, что она будет дрожать от страха, плакать или, наоборот, слишком восторженно и жадно соглашаться на все. Но она была спокойна и невероятно деловита. Ее тонкие пальцы водили по тексту, она иногда морщила лоб, переспрашивая какие-то юридические термины у Майка. В ее зеленых глазах не было жадности, лишь холодная, расчетливая решимость. Это его… заинтриговало. Сбило с толку. — Все справедливо, — наконец сказала она, поднимая на него свой взгляд. В ее глазах он прочитал не страх и не восторг, а то же самое, что видел в зеркале в самые трудные времена — чистую, несгибаемую волю к выживанию. — Я подпишу. Она взяла ручку, которую протянул Майк, и своим аккуратным, четким почерком вывела внизу страницы подпись. Ронни медленно кивнул, ощущая странную, диссонирующую смесь раздражения, досады и крошечной, едва теплящейся искры надежды. Этот абсурдный, отчаянный план мог сработать. Он снова посмотрел на Энн. Простоватая. Не его уровня. Но в ее спокойной, несуетной силе было что-то, что заставило его на секунду задуматься. Возможно, Майк был прав. Возможно, в своем безумии, они нашли единственно верный выход. Возможно, этой девушке можно было доверять. — Ладно, — хрипло сказал он, откидываясь на спинку стула и вновь надевая темные очки, прячась за ними. — Готовься, малышка. Завтра твоя тихая жизнь закончится. Добро пожаловать в мой личный ад. Цирк уехал, а клоуны остались. И главный клоун — теперь твой муж. --- Они вышли из кофейни в разное время, как чужие люди, каковыми и являлись. Ронни сел в свой «Мерседес», и его охватила волна гнева и унижения. Он, Ронни Радке, икона контркультуры, вынужден жениться на тихой иммигрантке, чтобы спасти свою шкуру. Энн же пошла по улице, сжимая в кармане пальто копию контракта. Она смотрела на небо Лас-Вегаса, затянутое смогом. Ей было страшно. Но впервые за долгие годы у нее появилась надежда. И она была готова пойти на сделку с дьяволом, даже если этим дьяволом был раздраженный рок-звезда с уязвленным эго. Завтра ей предстояло стать для всех Анной Радке. А сегодня — просто выжить.