Глава 2. Пресс-релиз.

Солнце Лас-Вегаса, обычно казавшееся Ронни приятным фоном для его циничного существования, в это утро резало глаза, как намеренно направленный софит. Он проснулся не от будильника — тот был разнесен в щепки еще ночью в приступе ярости, — а от давящей тишины, которая оказалась громче любого шума. Тишины перед боем. Он лежал на просторной кровати, уставившись в потолок, где причудливые тени от веток пальм за окном складывались в узоры, похожие на колючую проволоку. Тяжелый, холодный камень беспокойства лежал у него в груди, сжимая легкие. Сегодня был день, когда его судьба — его карьера, его больно выстроенная репутация — зависела не от его таланта, а от правдоподобности лжи, которую ему предстояло прожить. Он спустился вниз, в свою студию-лофт, святилище хаоса и творчества. Воздух здесь всегда был пропитан запахом старого дерева, кожи, ладана для грифа и едва уловимым запахом пороха от его взрывного характера. Но сегодня к этому коктейлю добавился новый, чужеродный аромат. Он шел с кухни. Ронни застыл на пороге, опершись о косяк. За барной стойкой из полированного бетона стояла Энн. Она была повернута к нему спиной, и он видел, как на его безразмерной черной футболке Falling In Reverse, которая тонула на ней, играли мышцы ее спины, пока она помешивала что-то на сковороде. Аромат жареного бекона, сливочного масла, яйца и подрумяненного хлеба, такой банально-домашний, такой обыденный, казался здесь самым радикальным и вызывающим поступком. Ее длинные темные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди, смягчая строгость ее профиля. — Что ты здесь делаешь? — его голос прозвучал сиплым и простуженным, обнажая усталость. Энн вздрогнула, словно пойманная на месте преступления, и резко обернулась. В одной руке у нее была сковорода, в другой — лопатка. Ее зеленые глаза, казавшиеся при свете дня еще ярче, встретились с его взглядом без страха, но с легкой тенью неуверенности. — Я готовлю завтрак, — ответила она просто, как если бы это было само собой разумеющимся. — Я подумала, что входит в обязанности «жены» — создавать видимость нормального, уютного быта для посторонних глаз. Даже если эти глаза — только ваши. — Тебя не должно было быть здесь так рано, — буркнул он, протирая лицо ладонью и направляясь к кофемашине, единственному священному алтарю на этой кухне. — Майк привез меня в четыре утра, — пояснила она, возвращаясь к готовке. Ее движения были экономичными и точными. — У моего старого дома уже дежурила дюжина папарацци. Он сказал, что теперь мы должны появляться вместе везде. И лучше начинать этот… спектакль с самого утра. Чтобы привыкнуть. Ронни мрачно хмыкнул, наблюдая, как струя черного как смоль эспрессо наполняет чашку. Он смотрел на ее спину, на то, как уверенно она управлялась с непривычной, дорогой техникой его кухни. Она вела себя не как напуганная иммигрантка, загнанная в угол, и не как восторженная фанатка, получившая доступ в святая святых. Она вела себя как наемный работник, добросовестно выполняющий свою часть контракта. Эта отстраненная деловитость бесила его, цепляла за живое. Он привык, что люди вокруг него либо трепещут, либо ненавидят, либо хотят что-то от него получить. Ее спокойное, почти равнодушное принятие ситуации было для него новой, непонятной игрой. В 9:01 утра его личный телефон, который он в конце концов разблокировал, завибрировал, как раненый шершень. Это был Майк. Ссылка. Пресс-релиз. Текст был лаконичным, выверенным и гениальным в своей беззастенчивой простоте. «От имени Ронни Радке и его невесты, Анны, мы подтверждаем наши серьезные, длящиеся несколько месяцев отношения. Пара просит уважения к их частной жизни в этот счастливый и волнительный момент. Все выдвинутые обвинения в адрес Ронни, касающиеся вечера 12-го числа, являются ложными и оскорбительными, так как в указанное время он находился со своей возлюбленной в своем доме в Лас-Вегасе. Мы не будем больше комментировать эту ситуацию и доверимся здравому смыслу наших фанатов». Ронни сглотнул комок, вставший в горле, кивнул на телефон Энн, которая молча мыла посуду. — Твоя очередь. Постишь у себя в соцсетях. Что-нибудь простое. Без эмоций. Без сердечек. Энн вытерла руки полотенцем, взяла телефон. Ее пальцы, тонкие и жилистые, на мгновение замерли над экраном. У нее был личный, давно заброшенный аккаунт в Instagram с тремя десятками подписчиков — в основном, такие же эмигранты да пара бывших однокурсниц из России. Она набрала короткий текст на русском: «Вместе. И это главное. Спасибо за понимание». Потом, после паузы, добавила английский перевод: «Together. And that's all that matters. Thank you for your understanding.» И прикрепила ту самую, искусственно-естественную фотографию, которую Майк сделал накануне в кафе — Ронни в своих темных очках, отстраненный и крутой, а она, опустив глаза, с легкой, застенчивой полуулыбкой. Снимок был обработан в теплых, винтажных тонах и кричал о «подлинном, украденном моменте». Она нажала «Опубликовать». И цифровой ад вырвался на свободу. В течение десяти минут ее аккаунт был взломан, растерзан и вывернут наизнанку. Подписчики росли с сюрреалистичной скоростью — сотни в секунду. Комментарии представляли собой огненный вихрь из шока, ненависти, расистских выпадов, истеричных «OMG!», фанатского благоговения и откровенных угроз. Кто-то уже выкладывал ее размытые фото из университета в Перми, кто-то нашел ее старый профиль в «ВКонтакте» и переводил ее статусы через Google Translate. Комментарии неслись со скоростью пулемётной очереди. Среди всего этого уже мелькали и первые, ещё неуверенные, но яркие реакции фанатов: «Господи, он же нашел себе ту, которая будет его отчитывать на суровом славянском. Его карьера контркультуры закончилась!» «Ждал от Радке нового хэви-альбома, а получил романтическую комедию в стиле "зеленая карта". Но, честно, интригует.» «Наслаждайтесь этой картинкой, пока можете. Я ставлю напоминание на ровно через 2 года. Тема: "Развод Радке: как русская авантюристка оставила его без штанов". Это не пессимизм, это знание человеческой натуры и законов миграционной службы.» «Парень, который сделал тату "Unbreakable", теперь сделает тату "I LOVE MY ANN". Конец эпохи». (Ответ на комментарий выше): «Не, тату будет "Cyka Blyat" в вензелях!». «Я плачу. Но если честно... они strangely cute? Он как большой агрессивный мопс, а она его спокойно держит на поводке». «Значит, мой шанс стать миссис Радке испарился, потому что я не умею готовить борщ? Окей. Окей. Я в порядке. истерично ревет под "The Drug In Me Is You"». «Вы все купились. Она явно агентесса Кремля, внедрённая, чтобы саботировать западную музыку через эмоциональный разлад и борщ. Wake up, sheeple!». «Ха-ха, Радке собрался жениться на нищей иммигрантке! Конец!» «Mail-order bride level: APOCALYPTIC.» «Итак, Ронни променял своих грёбаных группиз на девочку, которая выглядит так, будто управляет депрессивной пекарней в фильме Тима Бёртона про совок. Это прогресс? #MailOrderMonster» «Я мирился с тюрьмой. Мирился с дурацкими скандалами. Мирился с тем, что он иногда ведёт себя как трёхлетка. Но мириться с этой пошлой, прозрачной как стекло аферой — я не могу. Он думает, мы все идиоты? Прощай, Ронни. Тебе нужны были не фанаты, а зрители для твоего дешёвого ситкома.» «Он думает, что женится на тихой девушке. Он не понимает, что тишина перед бурей — это национальная русская черта. Ждем альбом "Falling Into Borscht" с народными мотивами. » «Её инстаграм столетней давности — это фото общаги и кривые селфи. А теперь она помолвлена с рок-звездой? Либо это самый фейковый трэш, либо она агент КГБ. Выбирайте. #FallingForKremlin» «Скоро будем слушать демку ‘Borschtcore’. Битая посуда как перкуссия, семплы бабушкиных молитв, дисторшн на балалайке. В припеве он скримит "СМЕТАНА!" Это будет либо прорыв, либо конец. Я плачу.» Под фото Лены: «Она выглядит так, как будто может одним взглядом заставить тебя перестать драть горло на сцене и надеть шапку. Я бы послушался». «Вы не понимаете! Грин-карта — это прикрытие! Настоящая её цель — чтобы Ронни съездил с ней в Москву «познакомиться с роднёй». А там — бац! — и окажется, что «родня» это целый зал в Кремле с одобрительными кивками. Его посадят в кресло, дадут выпить тёплого сбитня, и он подпишет контракт на открытие «Фестиваля американского бунтарства в Казани». Это ловушка!» «Поздравляю Ронни с новым бизнес-проектом: Гуманитарная помощь через брак! Так смело — предложить бедной, борющейся женщине путь к гражданству в обмен на очищение репутации. Настоящий филантроп. Где его Нобелевская премия мира? #SaintRonnie» «Лайфхак от Анны из России: как получить все блага США. Шаг 1: Найди самого проблемного мужика в тиктоке/твиттере/хардкоре. Шаг 2: Дождись, когда он обосрётся с головой. Шаг 3: Предложи ему тряпку в обмен на прописку. Шаг 4: Профит. И да, носи простую одежду — это называется "камуфляж для охоты на лоха".» «Ставлю десять баксов, что через год у неё будет свой бренд "скромной" одежды, подкаст о "тяготах жизни с иконой рока" и книжка-разоблачение, которую она напишет, сидя в купленном на алименты особняке. Это не любовь, это стартап. И Ронни — её ангельский инвестор, которого кинули на бабки.» «Вопрос: Что они могут иметь общего? Ответ: Общего? Юриста. И обоюдное желание не сесть в тюрьму / не улететь в Россию. Романтика, блять, века.» «Roses are red, Violets are blue, He needed an alibi, So he married you!» «Это ультимативный поступок беты. Не можешь справиться с реальными американками, которые называют тебя насильником? Импортируй покорную из страны с «традиционными ценностями». Он не монстр, он просто жалкий лузер, который купил жену. Грустно!» «Я любила Ронни ещё со времён ETF. Я была с ним через всё. Но это? Это последнее предательство. Он выбирает эту... эту никому-не-известную вместо своих реальных фанатов, которые знают его? Она высосет из него все соки и уйдёт. А я буду здесь, ждать, чтобы собрать осколки. #RealFansKnow» «Эта «застенчивая улыбка» — не застенчивость. Это усмешка девочки, которая только что выиграла лотерею грин-карт с бонусом в виде платиновых дисков. Поздравляю, наверное?» «От «Популярного Монстра» до «Жалкого Мужа Возможной Шпионки». Вот это даунгрейд. Следующий альбом: "The Visa in Me Is You".» «От неё веет энергетикой «я отравлю твой борщ и унаследую твои роялти». Он перешёл от обвинений в том, что он монстр, к женитьбе на той, кто выглядит так, будто эффективно утилизирует труп. Это апгрейд? Вопрос спорный.» Под фото Энн с книгой: «Читаешь "Идиота"? Как символично. Потому что только идиот поверит в эту сказку. Или выйдет замуж ради паспорта.» Под скромным фото в свитере: «Так старается выглядеть "скромной" и "не-такой-как-все". Новость: другие девушки не симулируют целый брак! Ты не особенная, ты отчаявшаяся!» Под совместным фото: «Он выглядит так, будто его держат в заложниках. Моргни два раза, если нужна помощь, Ронни!» «Жду-не дождусь документалки через 5 лет: "Falling In Reverse: Как меня развела охотница за визой". Это будет драматичнее любой его песни.» Энн сидела на барном стуле, не двигаясь, и смотрела на этот безумный карнавал. Она была бледна, как полотно, и ее пальцы судорожно сжимали край столешницы. Но ее дыхание оставалось ровным, а взгляд — ясным, хотя и отстраненным, будто она наблюдала за штормом из-за прочного стекла. Ронни наблюдал за ней, ожидая истерики, слез, просьб все остановить. Но ничего этого не происходило. — Ты в порядке? — наконец спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное, хоть и раздраженное, удивление. — Нет, — честно ответила она, не отрывая взгляда от мелькающих на экране оскорблений. — Но я знала, на что иду. Это… цена. Просто я не думала, что она будет такой… громкой. Ее спокойствие было не показным. Оно было глубоким, почти пугающим. В нем не было бравады, лишь холодное, трезвое принятие неизбежного. Через час, когда хайп достиг первого пика, зазвонил телефон. Голос Майка в трубке звучал напряженно. — Сандра не сдается. Наши юристы говорят, что ее адвокаты требуют доказательств, конкретики. Они заявляют, что «Анна» — подставная фигура, нанятая для отвода глаз. Им нужны детали, которые не придумаешь на ходу. Где именно вы сидели, что именно делали, во что была одета Энн, что вы ели, о чем разговаривали… Ронни с силой провел рукой по волосам, издав рычащий звук. — Черт возьми, мы же все это набросали за пять минут вчера! Они что, хотят сценарий с раскадровкой? — И теперь вам придется его выучить и отрепетировать, как пьесу, — жестко сказал Майк, который уже стоял в дверях, его лицо было серым от усталости. — Обоим. Идеально. Прямо сейчас. Они уселись в гостиной на массивном кожаном диване, лицом к лицу, как два заклятых врага, вынужденных готовиться к одному спектаклю. — Итак, пицца, — начал Ронни, раздраженно теребя серебряную цепочку на шее. — Мы заказали «Пепперони» от Tony's. Классика. — Нет, — тихо, но уверенно поправила его Энн. — Ты не любишь «Пепперони». Ты сказал, что там слишком жирная салями, и от нее потом изжога. Мы заказали «Маргариту», но с двойной моцареллой. Ты сказал, что в их моцарелле есть какой-то особенный дымный привкус. Ронни удивленно поднял бровь, отложив в сторону гитару, которую только что бессознательно взял в руки. — С чего ты это взяла? Мы вчера этого не обсуждали. — Я видела пустые коробки в мусорном ведре на кухне. Их было три, и все от «Маргариты». И я посмотрела твои старые сторис в Instagram, ты как-то хвалил именно «Маргариту» из Tony's, говорил про этот дымный привкус. Он смотрел на нее, ошеломленный. Эта девушка, которую он вчера счел простоватой и недалекой, оказалась дотошной, как сыщик, и обладала памятью, достойной шпиона. Она не просто играла роль. Она изучала своего персонажа. — Ладно, — сдался он, чувствуя странное облегчение. — «Маргарита» с двойным сыром. Фильм… «Чужие». Я его обожаю. — Ты заснул на середине, на сцене, где они бегут по вентиляционным шахтам от ксеноморфов, — продолжила она, глядя куда-то в пространство перед собой, будто пересматривая тот вечер в голове. — Уснул прямо здесь, на этом диване, положив голову на мои колени. Я не стала тебя будить. Потом я сходила наверх, принесла тот черный плед с красной подкладкой и накрыла тебя. Ты… довольно громко храпел. Я потом выключила телевизор и дочитывала свою книгу. В ее голосе не было ни насмешки, ни подобострастия, лишь сухая констатация факта. Но Ронни почувствовал, как по его щекам разливается легкий жар. Он, Ронни Радке, икона хардкора, живая легенда и главный провокатор, храпящий под «Чужих» на коленях у девушки, укрытый пледом? Это была гениальная, анти-героическая, до боли человечная деталь. Ни один пиарщик не смог бы придумать ничего более правдоподобного. — Во что ты была одета? — спросил Майк, делая пометки в своем вечном блокноте. — В его серую худи с логотипом FIR, та, что с потертыми манжетами. И в мои собственные, темно-синие спортивные штаны. На ногах — толстые вязаные носки, потому что в доме холодно, ты всегда включаешь кондиционер на полную мощность. Они продолжали еще почти два часа, выстраивая историю по кирпичикам, вышивая ее мельчайшими, незначительными деталями — какая песня играла на фоне (инструменталка из саундтрека к «Драйву»), какой был вкус у пива, которое он пил (местный крафтовый IPA), о чем они говорили (она пыталась объяснить ему разницу между борщом и щами, а он смеялся над словом «свекла»). Лена запоминала все с феноменальной точностью, часто поправляя его в мелочах, которые он уже забыл. Ронни впервые за этот бесконечный день почувствовал не раздражение, а некое подобие уважения, смешанного с изумлением. Она была не просто пешкой в его игре. Она была его партнером по преступлению. И, черт возьми, она была чертовски хороша в этой роли. После этого и случился тот самый оглушительный резонанс, когда в сеть «слили» детали их «романтического вечера»: пицца «Маргарита», фильм «Чужие», плед и храп. Соцсети взорвались второй, уже качественно иной волной. Хейтеры бушевали («Следующий альбом будет провальным. Все лучшие песни о ненависти уйдут, останутся баллады про сломанную духовку!»), но тон задавали фанаты, которые принялись смаковать каждую деталь. В Твиттере гулял тренд #WhereIsTheRealRonnie, запущенный отчаянным постом: «Ронни Радке храпит. Ронни Радке любит двойную моцареллу. Ронни Радке засыпает под "Чужих". Я НЕ ЗНАЮ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА. КУДА ДЕЛСЯ МОЙ САМОДЕСТРУКТИВНЫЙ ИДОЛ??» Под постом множились реплаи: «СТОП. Он храпит? РОННИ РАДКЕ ХРАПИТ? Мой образ сурового голоса поколения рухнул». «Укрыла пледом. Я не плачу, это у меня просто... аллергия на эту чёртову романтику из ниоткуда.» «Он заснул у неё на коленях. Это уровень доверия, которого я не достигала ни с одним из своих парней! Эта девушка за один вечер получила то, о чем фанатки мечтают годами. Уважаю.» «Это самый гениальный пранк над медиа. Жениться, чтобы заткнуть пасть хейтерам? Это уровень Boss move!» «Значит, так: пицца «Маргарита» — это ложь. Настоящий Ронни теперь ест только борщ, пельмени и тоску по родине, которой у него не было.» «Он заслужил немного тишины и спокойствия после всего, через что прошел. Если она дает ему это — я за.» «– Я не верю, что это любовь! Это пиар!   – Пиар? Она заставила его сменить «Пепперони» на «Маргариту» и признать, что у него изжога. Это не пиар. Это тотальный контроль на уровне желудка. Это и есть настоящая любовь.» Даже скептики дрогнули: «Окей, я ненавидел эту фейковую историю. Но… детали про храп и книгу звучат слишком по-человечески, чтобы их придумали пиарщики. Чёрт, они меня растрогали? НЕТ, Я НЕ СДАЮСЬ! но ставит лайк под фан-артом с пледом.» А фан-арт и мемы плодились с невероятной скоростью. Вирусной стала коллаборация из двух кадров: первый — Ронни на сцене в ярости бросает микрофон с подписью «Моя репутация»; второй — уютный скетч, где он в доме в вязаном носке ест пельмени, с подписью «Моя реальность теперь». Однако скептиков тоже было достаточно: «От лица «старого скандалиста из 2000-х»: «В наше время скандалы были настоящие: драки, наркота, реальный беспредел. А сейчас что? Пиар-браки и постановочные фото с пиццей? "О, мы смотрели "Чужих" и ели "Маргариту"". Да мы бы в 2007-м эту "Маргариту" ему на физиономию надели, если бы он такой фейковой хернёй страдал. Вырождение.» «Дайте-ка уточнить: его «алиби» на нападение — это то, что он сидел дома, жрал пиццу с девицей, чья вся личность укладывается в «из России» и «читает книжки»? И вы это проглотили? Окей.» «АХАХАХ, "уснул под Чужих и храпел". Самый правдоподобный кусок в этой ахинее. Потому что рядом с такой скучищей уснуть — это единственный способ не сдохнуть от тоски. Она не невеста, она — снотворное в спортивных штанах.» «Он пытался научить её играть? На чём? На балалайке, что ли? Она, наверное, тут же начала ему "Калинку" разбирать. Или гимн КПСС. Лол.» Когда Майк прислал ссылку на русский фанатский форум, Ронни сначала просто хмыкнул, но прогнав страницу через автоперевод, не смог оторваться, ему показалось, что он явно что-то упустил, подписываясь на эту аферу: «Пацаны, наша впилилась в самого Радке. Это дичайший апворд для всей русской культуры. Ждем коллаборацию с "Ленинградом" или хотя бы кавер на "Рюмку водки на столе".» «Главное, чтобы он её не злил. Русская ярость страшнее всей его тюремной харизмы. Он ещё не знает, что такое получить сковородкой по голове за разбросанные носки». «Предвкушаю, как он попытается использовать новое слово "пиздец" в тексте песни. И получится не похабщина, а самая пронзительная баллада о экзистенциальном крахе, потому что он наконец-то узнал, как ЭТО называется по-настоящему». «Представляю афишу: «Falling In Reverse с программой «От тюрьмы до дачи». Гастрольный тур по городам-миллионникам России. Спец-гость: тётя Люда из Челябинска на бэк-вокале и баяне.» «Интересно, он уже узнал, что "ах ты ж" — это не начало ласкового обращения? Что это тихий гром перед настоящей бурей из метафорических сравнений его личности с тем, что застревает в канализационной трубе? Ждём-с». «Рон, не морочь голову с новыми текстами. Бери классику, всё уже придумано. Запиши кавер на «Купола» (Любэ) или «Владимирский централ». По ощущениям — твоё. С аранжировкой в стиле пост-хардкор. Будешь первым, кто заставит плакать на рок-фесте от песни про тюрьму и волю.» «Спорим, он готов к истерикам и скандалам, но не готов к леденящему душу, абсолютно спокойному "Ну ты и мудак". Это как "fuck you", но сказанное с таким разочарованием, что хочется немедленно извиниться перед всеми, кого ты обидел в жизни, включая ту собаку, на которую наступил в 2007-м.» «После первого же её "да иди ты нахуй" сказанного не криком, а с интонацией усталой уборщицы в общественном туалете, он поймёт, что все его предыдущие попытки кого-то послать были жалким детским лепетом. Начнётся новая эра.» «Не, её главное оружие — не слова, а взгляд. Тот самый взгляд, когда ты в 5 утра рассказываешь ей о своей экзистенциальной драме, а она просто смотрит и говорит: «Ну, вот видишь. А у нас во дворе в девяностые так каждый вторник было. Доедай котлетку, она остыла». «Ронни теперь узнает, что такое «семь часов по трассе М5 за кастрюлей маминых солений». Это больше формирует характер, чем любые тюремные сроки. Теперь его можно отпускать в взрослую жизнь». «Ждём, когда в его текстах появятся строчки про бескрайние поля, берёзки и тоску, которую не вылечить никаким брейкдауном.» «Я здесь только ради того, чтобы увидеть, как через полгода Ронни выйдет в инстаграм с ушанкой и медалью «За освоение целины» и начнёт рассуждать о глубине русской рок-поэзии. Это будет лучший сериал 2025 года, и он реален.» «Он еще не прошел инициацию. Инициация — это когда она впервые скажет ему "Роня, иди сюда" строгим голосом, и он, 100-килограммовый татуированный монстр хеви-метала, беспрекословно встанет и пойдет, спрашивая "Что, родная?".» «Наконец-то чувак узнает, что такое настоящий мат, а не один убогий FUCK. Его словарный запас скоро обогатится такими многослойными конструкциями, как "чтоб тебя разорвало на ебаной вертушке" и "иди в пизду, валенок". Это будет лингвистический ренессанс!» Ронни не понял и половины и не знал плакать ему или смеяться, но особенно его зацепил один комментарий, цитата из какого-то твита: «Он думает, что он крутой, потому что в тюрьме сидел. Она круче, потому что выросла в хрущёвке. Её "пошёл нахуй" имеет вес и глубину, которых его "fuck you" никогда не достигнет». В этой фразе была какая-то обидная, дразнящая правда. Вечером, когда первая, самая яростная волна хайпа немного схлынула, сменившись бесконечным обсуждением, мемами («Нашел жену в самом темном уголке Dark Web», «Ронни Радке и его таинственная славянская душа») и яростными спорами фанатов и хейтеров, они снова оказались в гостиной. Ронни пытался работать над новым риффом, но пальцы не слушались, рождая лишь диссонирующий шум. Энн сидела в углу дивана, поджав под себя ноги, и читала книгу — толстый, потрепанный том Достоевского в оригинале. Тишина между ними была уже не такой напряженной, а более уставшей, почти мирной. Тишину разорвал вибрирующий звонок его телефона. Он посмотрел на экран и издал стон, смешанный с коротким смешком. — Мэнсон. — Он поднес трубку к уху, откинувшись на спинку дивана. — Говори, пророк. Разговор был недолгим. Ронни в основном слушал, изредка вставляя «серьезно?», «ага» и «спасибо, братан». Его лицо, сначала напряженное, постепенно смягчалось. Потом он положил трубку и некоторое время сидел, рассеянно глядя на свою гитару. — Ну? — спросила Энн, не отрываясь от книги, но явно прислушиваясь. — Говорит, что наша история — «гениальный арт-перформанс на тему одиночества и солидарности в цифровую эпоху», — пересказал Ронни, и в его голосе прозвучала сдержанная усмешка. — И что ты… «идеальная, трагическая муза для моего личного, вечно длящегося апокалипсиса». — Он покачал головой. — Я ни хера не понял, но, кажется, ты произвела впечатление на самого Мэрлина Мэнсона, малышка. Его не так-то просто удивить. Энн ничего не ответила, просто перевернула страницу. Но уголки ее губ дрогнули в едва заметной, почти невидимой улыбке, и в ее зеленых глазах на мгновение мелькнула искорка чего-то, отдаленно напоминающего торжество. Позже, когда она ушла в свою комнату — бывший гостевой номер с минималистичной обстановкой, который она уже успела слегка оживить, поставив на тумбочку небольшую иконку и фотографию пожилых людей, вероятно, родителей, — Ронни остался один. Он подошел к панорамному окну, за которым простирался усыпанный огнями Лас-Вегас— город его триумфов и падений. Он думал уже не об Сандре, не о скандале, не о хейтерах. Он думал об Энн. О ее спокойной, непоколебимой силе. О том, как она, не моргнув глазом, вошла в эпицентр его хаоса и начала наводить в нем свой, странный, тихий порядок. Она была не той, кого он ожидал. Она оказалась сложнее, глубже, прочнее. Она была загадкой, которую ему, против всех ожиданий, захотелось разгадать. «Добро пожаловать в мой цирк, малышка», — прошептал он про себя, прижав ладонь к холодному стеклу. И на этот раз в этих словах не было ни насмешки, ни презрения. Лишь усталое, обреченное признание. Цирк только начинался. И он, Ронни Радке, внезапно с поразительной ясностью понял, что отныне его выступление на арене этой безумной жизни будет не сольным. И впервые за долгое время это осознание не вызывало в нем отторжения.