Глава 3. По сценарию.

Сознание возвращалось к Ронни медленно, будто продираясь сквозь вату похмелья, хотя он не пил. Он лежал, не открывая глаз, и ловил странные сигналы. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, казался менее агрессивным. Воздух в спальне, обычно пропахший табаком и старой кожей, был свеж. В нем витали слабые ноты чего-то чистого, почти медицинского — лимона или уксуса, смешанные с едва уловимым ароматом свежемолотого кофе, но не его обычного эспрессо, а чего-то более глубокого, пряного. Он спустился вниз, и его ноги сами замерли на последней ступеньке. Его лофт, его святилище хаоса, его творческий полигон, который он намеренно поддерживал в состоянии контролируемого бедлама, претерпел метаморфозу. Это не была уборка в привычном понимании. Это было преображение. Гитары не просто были собраны в кучу — они стояли на своих подставках, как солдаты на параде, их грифы вытерты до блеска. Горсти смятых нот, валявшихся повсюду, исчезли. Вместо них на кофейном столе, освобожденном от пустых банок и пепельниц, лежала аккуратная стопка его черновиков, убранных в прозрачный файл. Даже пыль, вечный спутник этого помещения, куда-то испарилась. Хаос был не просто прибран. Он был каталогизирован, систематизирован, обезврежен. И это вызывало у Ронни приступ глухого, беспричинного раздражения, смешанного с щемящим чувством вины и невольного восхищения. Он чувствовал себя как дикое животное, у которого вычистили берлогу. Энн стояла у плиты, где на самом медленном огне томилась маленькая медная джезва. Она была в тех же его спортивных штанах, закатанных по щиколотку, и в простой белой майке, из-за которой ее плечи казались еще более хрупкими. Ее темные волосы были убраны в тугую, идеальную косу, открывающую изящную линию шеи. — Это что? — его голос прозвучал сипло. Он подошел к кофемашине, но его взгляд был прикован к джезве, из горлышка которой поднимался душистый пар. — Кофе по-турецки, — ответила она, не оборачиваясь. Ее поза была сосредоточенной. — Вчера ты сказал, что обычный эспрессо уже не «берет». Мой отец... он всегда пил такой, когда работал ночами. Он говорил, что один глоток заменяет три часа сна. Я добавила кардамон. Если не понравится, не буду больше делать. Он молча налил себе чашку из джезвы. Напиток был густым, темным и обжигающе горьким. Но за первой волной горечи последовало неожиданное послевкусие — теплое, пряное, с древесными и цитрусовыми нотами. Оно согревало изнутри. Как и все, что она делала, это было вызовом его привычкам. — Сойдет, — буркнул он, отпивая еще глоток, скрывая тот факт, что это был, возможно, самый живой и настоящий напиток, который он пробовал за последние годы. За завтраком — омлетом с зеленью, который таинственным образом оказался и воздушным, и сытным — Майк, чьи темные круги под глазами слегка посветлели, огласил план на день. — Первое публичное появление. Небольшое, контролируемое. Прогулка по променаду в Санта-Монике. Кафе, держась за руки. Несколько фото для прессы. Мы договорились с двумя лояльными папарацци. Никаких интервью, только визуал. Ронни скривился, отодвигая тарелку. — Боже, это звучит как сценарий для дешевого ромкома на канале Lifetime. Держаться за руки. Блять. — Это необходимо, Рон, — голос Майка не допускал возражений. — Люди должны увидеть вас вместе. Увидеть, что вы — не абстрактная строчка в пресс-релизе, а реальная пара. Химия должна быть видна. Или, по крайней мере, ее убедительная имитация. Энн молча кивнула, доедая свой завтрак. Она казалась спокойной, но Ронни, привыкший читать микровыражения на лицах интервьюеров и фанатов, заметил, как ее пальцы слегка дрожали, когда она убирала свою тарелку в посудомойку. Она боялась. Но ее страх был тихим, внутренним, как и все в ней. Она не металась, не истерила. Она просто делала то, что должна была делать, и ее страх был лишь еще одной деталью в этой тщательной подготовке. Час спустя они вышли к его черному «Мерседесу». Вспышки камер ослепили их, едва они показались из-за ворот, словно их атаковали световыми гранатами. Ронни, по договоренности, надел свои самые темные очки и свою потрепанную кожаную косуху, приняв привычную позу — руки в карманах, легкая сутулость, выражение лица, говорящее «отвалите». Но когда он почувствовал холодную, тонкую руку Энн в своей, его собственная ладонь на мгновение дрогнула. Ее рука была маленькой и хрупкой, почти детской, но ее рукопожатие было удивительно уверенным, сильным. Он машинально, следуя сценарию, положил свою большую, целиком покрытую черными татуировками руку ей на плечо, притягивая ее к себе. Она на мгновение застыла, ее тело стало жестким, затем, с почти ощутимым усилием воли, расслабилось, прижавшись к его боку. Ее голова едва доходила ему до плеча. От нее пахло чем-то простым и чистым — детским мылом, свежим бельем и едва уловимым шлейфом того самого кофе с кардамоном. Никаких навязчивых, дорогих духов, как у тех инстаграмных див, с которыми он обычно водился. Этот естественный запах был на удивление приятным. Их засыпали вопросами — крикливыми, бестактными. «Энн, как вы познакомились?», «Ронни, это правда, что вы скрывали отношения?», «Когда свадьба?». Они, как и договорились, лишь улыбались — он криво и снисходительно, она — застенчиво, опуская глаза и слегка прижимаясь к нему, как бы ища защиты. Она была идеальна. Ее славянская, лишенная гламурного лоска красота, ее тихая, почти стыдливая скромность на фоне его брутальной, испещренной татуировками фигуры создавали ту самую химию «противоположностей», тот вакуум, в который пресса с удовольствием могла закачивать любые романтические сказки. В кафе, куда они зашли, он по сценарию заказал ей капучино. Когда напиток с воздушной молочной пенкой принесли, она молча посмотрела на него, потом на улыбающуюся барменшу, и по-русски, но с такой теплой, понятной интонацией, сказала: «Спасибо большое». Барменша, очарованная, улыбнулась ей в ответ широкой, неподдельной улыбкой. Ронни наблюдал за этой сценой, чувствуя себя невидимым, третьим лишним. Обычно все внимание, все лучи, как прожекторы, были направлены на него. Сейчас же любопытные взгляды делились между ним, иконой скандала, и этой загадочной, тихой девушкой, которая могла одним лишь взглядом и словом расположить к себе незнакомого человека. По дороге назад, в звуконепроницаемом салоне «Мерседеса», царила гнетущая тишина. Он снял очки, устало потирая переносицу, чувствуя, как адреналин покидает его тело, оставляя после себя лишь пустоту и разбитость. — Нормально? — спросил он, глядя в темное стекло, в котором отражалось ее бледное лицо. — Да, — ее голос был тихим, но твердым. — А ты? — Как будто пробежал марафон в свинцовых ботинках, по стеклам и под градом дерьма, — честно выдохнул он, не в силах подобрать более изящных слов. Он мельком увидел в отражении, как уголки ее губ дрогнули в той самой, едва заметной улыбке. Вернувшись домой, Ронни почувствовал, как с него слетела тяжелая, неудобная маска. Он был измотан этим фарсом до глубины души. Он потянулся было к своей гитаре, желая утопить усталость в привычном шуме, но его взгляд упал на Энн. Она уже сидела на своем месте на диване, подобрав под себя ноги, с книгой в руках. Сегодня это был толстый том в синем переплете — «Анна Каренина». — И как? — он кивнул на книгу, свалившись в кожаное кресло напротив. Оно стояло под прямым углом к дивану, создавая невольно интимную, камерную обстановку. — Чем там у них все закончится? Все живы-здоровы и счастливы? Лена подняла на него взгляд, и в ее зеленых, как лесная трава, глазах мелькнула тень глубокой, вневременной печали. — Нет, — тихо сказала она. — Не все. И счастье… оно здесь не такого рода. — Фи. Предсказуемо, — он фыркнул, стараясь сохранить маску цинизма, но по спине у него пробежал холодок. В ее взгляде была глубина понимания человеческой трагедии, которую он, при всей своей испепеляющей искренности в текстах, не мог постичь. Его драмы были громкими, взрывными. Ее — тихими и всепоглощающими. Он наблюдал, как она читает. Как ее тонкие пальцы с коротко подстриженными ногтями бережно перелистывают пожелтевшие страницы. Как она иногда замирает, уставившись в одну точку, обдумывая прочитанное, и ее лицо становится совершенно непроницаемым, уходящим в себя. Эта тишина, которой она себя окружала, была не пустотой. Она была насыщенной, плотной, наполненной целыми мирами ее мыслей, ее воспоминаний, ее внутренней жизнью, в которую ему, при всей его наглости и самоуверенности, не было хода. И внезапно его собственный телефон, его соцсети, его мир, состоящий из оглушительных риффов, криков толпы, визга шин его тачек и бесконечного, оглушающего шума саморекламы, показались ему плоскими, пустыми и до смешного громкими. — Ладно, — он резко поднялся, чувствуя непонятное, щемящее беспокойство, похожее на приступ клаустрофобии в собственном доме. — Я пойду, поработаю. Наверху. Он поднялся в свою домашнюю студию, захлопнул за собой тяжелую, звукоизолирующую дверь. Но тишина, которую он так ненавидел и от которой всегда бежал, на этот раз последовала за ним. Она просочилась сквозь стены. Это была тишина Энн. Она была навязчивой. Она заставляла его слышать самого себя. Собственные, неозвученные мысли, от которых он всегда бежал в грохоте барабанов, визге гитар и хаосе своей публичной жизни. Он взял в руки свою любимую гитару, но вместо привычного, агрессивного, сокрушающего риффа, его пальцы сами, будто помимо его воли, вывели тихую, меланхоличную, почти блюзовую мелодию. Медленную, с долгими, печальными бендами. Такую, какой он не играл с тех пор, как сидел в тюремной камере и писал тексты для своих будущих хитов, глядя в потолок и слушая тиканье собственного сердца. Он играл, а в голове у него стоял один и тот же навязчивый образ. Образ зеленых глаз, полных спокойной, бездонной печали, и тонких, рабочих пальцев, перелистывающих страницы книги с заведомо трагическим концом. Внизу, на диване, Энн на мгновение оторвалась от описания бала, услышав приглушенные, доносящиеся сквозь перекрытия звуки гитары. Это была не та музыка, которую она слышала от него раньше — яростная, надрывная, полная вызова. В этой мелодии не было ярости. В ней была голая, незащищенная боль. Та самая боль, которую она узнавала, которую носила в себе. Она прислушалась на секунду, затаив дыхание, затем медленно выдохнула и снова углубилась в чтение. Но на ее лице застыло не отстраненное, а глубокое, понимающее выражение. Выражение человека, который услышал эхо собственной тоски в чужой песне. Ронни не мог этого знать, но в этот вечер они были связаны прочнее, чем любыми фиктивными брачными контрактами или публичными фото для таблоидов. Их связало молчаливое, обоюдное признание одиночества, которое каждый из них носил глубоко внутри, как занозу в сердце. И тишина, которая стала их первым, по-настоящему общим, честным языком.