Глава IV: Вера

      Дан остановился у реки и небольшого водопада, — нужно было помыться, от обоих смердело за километр. Гретта жаловалась, что одежда уже липнет к коже, да и Рагнвальд сам это чувствовал, время от времени сводя лопатки вместе, чтобы рубаха под доспехом отлипла от потной спины. Неплохо было бы постирать вещи, в закромах сумки нашелся даже кусок мыла для этого дела.       — Собери сухих веток для костра, — кинул приказ Рагнвальд, снимая седло с лошади. — Можешь не собирать, если хочешь сидеть и мерзнуть, как ласточка, после того как помоешься, — добавил он, заметив абсолютное неповиновение со стороны королевской особы. — К себе я тебя не пущу.       Гретта недовольно втянула носом воздух, наблюдая за тем, как дан собирает хворост, а потом шагнула сама:       — Соберу я, — в такой же манере кинула она в ответ, лениво поднимая сухие ветки и складывая их потом в одну кучу.       Пока Гретта шуршала и хрустела ветками, Рагнвальд совершенно ленивыми движениями расстегивал все свои ремешки на дублете и перчатках. Тяжело скинул их на землю, хотя по виду они не весили слишком уж много.       Девушка отвернулась, чтобы не смотреть на посеревшую от пота и грязи рубаху, заправленную в штаны, впрочем, у самой была такая же.       — Я все, — отозвалась Гретта, сложив приличную основу.       — Угу, ветошь еще найди какую-нибудь.       — У тебя в сумке полно пергамента, возьми его.       — Ну, так возьми, — пожал Рагнвальд плечами, заодно разминая их.       Принцесса лишь цокнула языком, подошла к сумкам с особой осторожностью, чтобы не получить копытами в лоб. Выудив из кожаного кармана потемневший сверток, Гретта развернула его, избегая измятых краев, о которые все равно боялась порезать пальцы.       Перед глазами развернулась не особо старенькая, но заметно потертая и повидавшая многое карта Вердэна и ближайших Ничейных земель, которые сплошь и рядом были исчирканы какими-то знаками, символами и краткими обозначениями.       Они вышли из деревни почти неделю назад и, судя по карте, до Старых Верхов, куда собирались торговцы, оставалось от силы дня два пути.       Сунув карту под мышку, Гретта нашла все-таки какой-то клочок бумаги и отнесла его к хворосту. Уселась рядом и раскатала на коленях карту.       — Что ты там нашла? — скептически поинтересовался дан, подойдя к веткам, сел на корточки и ударил кусочком кремния по кресалу, парой искр поджег кусок пергамента и сунул его поглубже в ветки. Внутри что-то треснуло, и наружу повалил тонкой струйкой густой дым.       — Карту, — пожала она плечами, ведя пальцем по тонким нарисованным дорогам и развилкам.       В этот момент, когда она не услышала в твердом мужском голосе никакого ехидства или грубости, вдруг подумала о том, насколько безразличен дан, или насколько он уверен в том, что любой ее план побега не сработает. Любой вариант удивлял, особенно сейчас, глядя на то, как буднично возится с костром Рагнвальд, почти не обращая на нее внимания.       Спустив глаза с мужчины обратно на карту, Гретта продолжила изучать карту. Почти над каждым населённым пунктом небрежно нацарапан угольком смазанный треугольник. У каждой горы — определенное числовое обозначение — высота, подумала девушка. Почти на каждой реке в разных местах стояли чёрточки — одни сплошные, другие пунктирные. Небольшой флажок на каждом городе и деревне, селе. Иногда посреди дороги.       — Зачем ты отмечаешь все это? — глянула она на раздевающегося дана и тут же потупила взгляд. Все же воспитание не позволяло ей таких вульгарностей.       — Потому что я всегда в дороге и мне важно знать, что где находится? — усмехнулся он, проследив за тем, как прижала Гретта карту камнем, а сама вскочила на ноги, едва не рухнув вновь, запутавшись в длинном платье.       — Я пойду первая. Не хочу сидеть у сгоревшего огня, это ты привыкший к холоду, — уверенным шагом королевишна прошлепала к берегу под смешок Рагнвальда. — Боже, — сжавшееся горло снизило высоту голоса до шёпота, когда она села на краю и опустила руку в бурлящую воду. — Холодная какая… Что мне надеть, если простираю вещи? — оглянувшись к дану, получила лишь безразличное пожимание плечами. — Ясно…       Стянув с себя накидку, Гретта вернулась за мылом, а после опустилась на колени у берега. Ей — наследнице престола Вердэна! Стоять на коленях! Где это видано?!       Поджав губы в напряжённой попытке замолчать все проклятия, начала топить парусину, пропитанную маслом, та отчаянно сопротивлялась, но грязь от лужи, в которую Гретта упала несколько дней назад, отмывалась даже без мыла.       — Да что ж такое! — взбесилась Гретта, ударив тканью по воде.       — Ты пытаешься утопить непромокаемую ткань? — пророкотал смеющийся голос дана рядом. — Просто прополоскай.       — Найди что-нибудь, что мы сможем съесть, — рявкнула девушка, с трудом вынимая тяжёлую накидку из воды. Быть может, она не настолько непромокаемая, раз прибавила фунтов так пять.       — Белоручка, — хмыкнул Рагнвальд, схватился за край мантии и легко выудил ее из воды. Выжал то, что всё-таки попало в пробелы без масла и встряхнул, забрызгав принцессу.       — Мясник, — в тон ему отозвалась Гретта и выжидающе глянула, собираясь стирать платье. — Иди и не думай оглядываться! — кинула в спину уходящему.       Платье, а тем более — сорочку постирать оказалось намного проще. Себя и без того легче. Правда без привычных масел, под действием жесткого мыла волосы слиплись в жёсткую солому, которую, она была уверена, никогда не сможет прочесать.       Уже вылезая из воды по пологому берегу, пачкая ноги в иле и коченея от холода, Гретта вдруг подумала о том, что ничего не взяла, во что могла хотя бы завернуться, если не от ветра, то от глаз дана. Ничего такого у нее и так не было, но обида и чувство собственной глупости от этого не слабели.       Неожиданно все вокруг охватил мрак, а лица коснулось что-то вполне мягкое, но немного колющее кожу.       Рубаха. Большая, белая и чистая. Гретта поняла это, когда стянула ее с головы и увидела удаляющегося дана. Какое благородство, особенно для северянина…       Натянув на себя рубаху, девушка вылезла из воды, наспех обмыла ноги и быстро прошлепала босая к костру — отогреваться.       Там Рагнвальд уже сбросил почти всю свою одежду и остался в одних портках. На земле была любезно расстелена им его же накидка, на которую Гретта уселась поближе к костру, украдкой глянула на дана, отмечая россыпь шрамов на спине: глубоких и не очень, длинных и коротких, совсем свежих, ещё косных и давно побелевших. Кутаясь в пеньковую, грубую, но вполне греющую рубаху, девушка нехотя брякнула в благодарность:       — Спасибо…       — Я украл ее для себя на случай, если моя не высохнет, — отстраненно пробормотал дан.       — Пожалуйста, — глухо отозвалась за него Гретта и тут же дернулась в коротком визге, когда к ее коленям упала тушка зайца с перебитой кинжалом шеей. Вот это местность…       — Поесть достал. Потрошить и разделывать будешь сама.       Гретта ошарашено подняла глаза на дана, отползая в сторону от теплого трупика и неверно икнула:       — Я-я не умею…       Рагнвальд недовольно сжал губы, девушка сразу же отодвинулась ещё от надвигающейся грозной северной тучи. Однако мужчина только схватил зайца за уши и отошёл в сторону.       Тут же до чутких девичьих ушей донесся хруст, хлюпанье и глухой удар. В ту сторону Гретта смотреть даже не решалась, зная, что согнется пополам, если увидит, как с бедного зайца сдирают шкуру.       Все же Рагнвальд справится быстро, и уже скоро на заточенных ветках и ветках побольше, похожих на две рогатки, по обе стороны от костра, жарилась пока ещё розовая тушка.       — Уж последи, чтобы не сгорел. Глаза-то у тебя есть, — с каким-то досадным отголоском кинул Рагнвальд, как собаке, и направился к реке со всем своим добром. — И нечего морщить нос. Дома кролика ела? Хрюшку ела? Такая же скотина, просто дикая.       Гретта прижала к себе колени и старалась время от времени ворочать уже аппетитно пахнущую тушку, но в основном вновь занялась картой.       В ее уроки входила топография и география, не сказать, что она была ими слишком заинтересована, чаще всего всматривалась в карты и пыталась рассмотреть в чертежах что-нибудь интересное или забавное. Но точно могла сказать, что таких отметин на тех картах, что приносили ей учителя, не было.       Пальцем она мазнула по одному из треугольников, и он тут же растекся. Гретта поджала губы и попыталась исправить все, потирая края, но в итоге тушуя ещё больше, размазывая уголь на несколько сантиметров.       — Это не волшебная лампа, и джинн в ней не живёт, хватит протирать там дырку, — она даже не заметила, как вернулся Рагнвальд и принялся развешивать свои вещи на ближайшей ветке к огню, заодно и ее, о которых сама почему-то забыла.       — Я случайно стёрла кое-что, — совсем без вины созналась Гретта, наблюдая уже за тем, как он бережно складывает сияющие кожаные доспехи у огня. И стоит в одних мокрых портках. — Мне говорили, что если мужчине долго стоять на ветру в мокрой одежде, он перестанет выполнять свою репродуктивную функцию, — отчего-то щеки закололо, хотя на плечах ее юного возраста лежал опыт — видеть голых мужчин в лазарете и в попокоях. Быть может, от того, что дан никак не реагировал, не бросал сальных взглядов, лишь усмехался и хмыкал.       Вот и сейчас усмехнулся, затягивая шнурок на портках, даже не глянув на нее:       — Беспокоишься? Не стоит, я и так бесплоден, — Гретта предпочла промолчать и лишь подняла глаза к подошедшему мужчине. — Что ты там с картой сделала?       — Вот, — указала она на серое пятно и протянула карту. — Там был треугольник, я запомнила.       — Я знаю.       — Что он означает?       — Место, где я недавно брал заказы. Делать там нечего.       — Почему?       — Потому что старостам приходится собирать плату со всей деревни, а за мелкие заказы я не берусь.       Рагнвальд отошёл в сторону, рассматривая вещи девушки на ветке:       — Не думал, что принцессы умеют стирать, — с усмешкой отметил он несосостыковку и уселся на траву прямо в мокрых портках.       — Три года назад столицу поразила холера, лекарей не хватало, — помогали кто мог, и я в том числе. Стирать белье и кровавые простыни больных входило в наши обязанности, — Гретта отметила, как изогнулась одна бровь мужчины в каком-то доверительном, но все же скептическом взгляде.       — От грязи блевать тянет, а кровь отстирывать по душе?       — Сейчас не то время, мы не в Настроге и ты не болен, — четко отсекла девушка, сворачивая карту. Однако тут же ее мысли заняло нечто другое, отчего девушка заметно смутилась. Не от пошлости домыслов, а от неловкости. — У меня была гувернатнка, которая, как бы так сказать… Ну, в общем, ей нравились такие, как ты.       — Наемники? — уточнил Рагнвальд, жадно кусая заячью ножку, — никаких манер.       — Даны. Но да, наемники… Она упомянула как-то раз, а тут ещё ты сказал, — начала она мяться, думая над тем, как бы помягче и деликатнее поинтересоваться. — В общем, вы все не можете иметь детей? Большинство ее знакомых страдали таким недугом.       — Недугом? Это уж вряд ли, — губы дана дернулись в снисходительной, но очень хитрой улыбке, блеснув в оранжевом свете огня жиром зайца. — Но да, большинство такие. Обычно мы лишаемся ответственности за потомство из-за тренировок и большого количества товаров для укрепления организма в детстве, и прочих дурманящих жиж на поле боя, — уклончиво ответил Рагнвальд, на секунду задумавшись о том, какой разговорчивой стала Гретта.       Нехотя отломив от зажаренного животного лапку, девушка сунула ее в рот и принялась зубами стягивать с косточек мясо. Пресное, но все же съестное.       Глядя мельком на карту, Гретта косилась на дана и вновь уходила в свои молчаливые мысли.       Неожиданно она разорвала недолгую тишину, когда поняла, что готова говорить о чем угодно, иначе просто сойдёт с ума от скуки!       — Будь у тебя лампа и джинн, что бы ты загадал? — спросила она, откинув кости в сторону, и вытерла ладони об траву. Манеры…       Дан задумался, а девушке действительно стало интересно, что он загадает. Свое королевство? Нескончаемые деньги? Может, кучу распутных девиц? Мысли сменялись одна другой, а попутно Гретта старалась уцепиться за то, что пожелала бы сама. Однако мысли радости не приносили, быть может, лишь немного, но она быстро тонула в тоске.       — Не знаю, — бездумно отозвался Рагнвальд и пожал плечами, так же откинув кости. — У меня есть все, что надо для жизни. В большем не нуждаюсь.       — Совсем? — девушка распахнула глаза, в изумлении глядя на мужчину. Она была уверена, что он загадает что-нибудь примитивное. — Даже кучу денег? Или возможность иметь детей?       Рагнвальд только качнул головой:       — Иногда меня посещает мысль о том, чтобы осесть где-нибудь и повесить мечи на стену, жить в застоявшейся грязи и воде, обзавестись семьёй и состариться, как положено любому деревенскому мужику без роду и племени, — напомнил он о словах девушки. — Но это лишь мысли. И они мне не нравятся.       — Почему нет?       — За все нужно платить, Гретта, — тоскливо пояснил он. — За волшебство и магию тоже, даже вдвойне и не всегда своей кровью. Я знал людей, готовых пойти на все, лишь бы у них был ребенок. Ничего хорошего из этого не вышло.       Гретта покрылась мурашками от худших мыслей, но все же заинтересовалась:       — Что с ними стало? Они умерли?       — Большинство. Другие сошли с ума.       — А их дети?       — Обречены на вечные муки, исправляя ошибки родителей. Но многие из них тоже мертвы. Большего тебе знать не нужно, — Гретта в ответ лишь хмыкнула, будто ей наказали не совать нос во взрослые разговоры. — Ну, а ты? Что бы ты загадала? Первым делом вернуться домой или избавиться от меня? — с тихой иронией прыснул Рагнвальд и стих окончательно, наблюдая то, с какой грустью Гретта смотрит в самый центр огня, где трещали ветки.       — Это уже второе и третье желание. Сперва я бы пожелала, чтобы моя мама была жива, — зелёные глаза потемнели и красиво сейчас отражали оранжевый отблеск огня. Искорки будто танцевали какой-то до дурости грустный танец в этой зелени и растворялись в рыжих воздушных волнах. — Она умерла при родах. Я видела ее только на портретах, но отец говорил, что она была добрым и светлым человеком.       — Не сомневаюсь.       Не мог у такого бездумного короля родится ребенок с чистой душой. В ней, конечно, текла и его кровь, которая дурила в ней все светлое и мутило разум всякой напускной гордостью и другими манерами. В тайне, про себя Рагнвальд даже дал ей титул — Гордая. Гретта Гордая. Хотя больше подошло бы Капризная или Ворчливая. А ещё больше — Наивная. Детская наивность, все ещё простительная ее возрасту и полу, могла поспорить с любым законом генетики. Мечтает о простом, казалось бы, но таком несбыточном.       И опасном. Рагнвальд не понаслышке знал, к чему ведут такие желания. Никто не возвращается к жизни прежним. Это уже другие люди — мрачные и злые, как духи или призраки, которых так боится Гретта и весь Вердэн.       Магия так давно под запретом, но даже в такое время находились люди, готовые рискнуть не только будущим, но и настоящим, не опасаясь костра Вечного Огня и гонений до конца жизни. Отчасти он понимал их, приравнивая такое желание к остервенению на поле битвы. Отчасти ему было их жаль хотя бы потому, что они не могли заменить свое желанием чем-то существующим и безопасным. Чем-то, что ни для кого не было бы иллюзией, очень качественным, но все же обманом.       — Иначе ты бы была уже каким-нибудь пеплом на главной площади, — с привычной усмешкой дополнил он и столкнулся с колющим злобой взглядом.       — Не смей меня так оскорблять, — сощурилась Гретта и по-кошачьи напружинилась, готовая напасть. В этот момент Рагнвальд понял, насколько сила их вера в Единого, настолько сильно им промыли мозги адепты Огня. — Я не ведьма.       — Но хотела бы использовать желания джинна.       — Это не имеет ничего общего с колдовством! Просто желания.       — Это все ещё магия, — настаивал дан, глядя через пляшущее пламя, которое трещало все сильнее, распаляясь наконец-то до конца.       — Тогда ты тоже отродье этой грязной силы, — с обидой плюнула Гретта. — Ведьмак!       — Ведьмаков уже давно никто не создаёт.       — Ведьмаков — нет, а таких наемников, как ты, да. Отвары, тренировки и неспособность иметь детей, а ещё полное отсутствие жалости!       — Да, а ещё кошачьи глаза, — губы дана дронули в ухмылке, хоть он и отметил всю серьезность мысли девушки. — Даже если так, от настоящего ведьмака во мне ничего почти не осталось.       — В этом и есть смысл, — чудовищ и всяких тварей, вроде утопцев, почти не осталось, а таким, как ты, нужно выживать. Вот вы и крутитесь как можете.       — Хорошо, — вдруг согласился дан, лениво потянулся и лег на траву. — Если ты считаешь меня ведьмаком, пусть так и будет.       — Эй, — уже намного тише и спокойнее позвала девушка. — А ты видел настоящих чудовищ? Грифона там или какого-нибудь василиска?       — Нет, — совершенно бессовестно солгал Рагнвальд, не желая вспоминать, и закрыл глаза, надеясь хоть на пару часов сна. В его-то время и такая мелочь — настоящая роскошь. — Только капризных принцесс, которым положено сидеть в плену у дракона. В наше время сложно даже полуэльфа встретить, а ты про чудовищ…       Гретта тихо вздохнула и тоже улеглась на накидку, накрывшись ею же. Слова Рагнвальда заставили ее надолго задуматься перед тревожным сном.       За всю свою жизнь она не встречала ничего магического или волшебного, не считая всяких гадалок и других шарлатанов, готовых наврать с три короба за лишнюю монету. Однажды капитан привез ей птицу небывалой красоты. Она сидела в большой золотой клетке и красиво напевала мелодии тоненьким голоском по утрам. Гретте казалось, что перья ее оранжевые настолько, что похожи на огонь, и в самом деле пылали, блистая в лучах солнца. Птица была красивой, но в крошечных черных глазах девушка видела такую глубокую тоску и убивающую печаль, что уже сама не могла смотреть на чудное создание без жалости. Тем не менее птица чахла, а грусть росла с каждым днём, и однажды утром Гретта не увидела любимицы в клетке. Лишь горстку серого пепла. Гувернантки и капитан предположили, что это самый настоящий феникс, нужно подождать, и тогда птица возродится. Тогда она ещё верила и ждала, просиживая у клетки дни и ночи, но ничего не происходило. В один день ее терпения не хватило, и клетку было приказано выкинуть. В тот день с чувством обмана и глубокой обиды в щемящей груди Гретта поняла — волшебства в их мире больше не осталось. А если и осталось, то такое ничтожное количество, что его не хватило даже на птицу.       С закрытыми глазами Гретта поняла, насколько сильно она боится магии, опасной и давно запрещённой, настолько же заинтересована ею. Иногда перед сном, как наивный ребенок, она представила, что было бы, будь она хоть сколько-нибудь чародейкой? В детстве она желала, если не вернуть маму, то хотя бы есть одни сладости и никогда не испытывать боли в животе после. Позже думала о том, как было бы хорошо, будь у нее портал — возможность попасть в любое место и время. В прошлое и в будущее. Как было бы забавно неожиданно заявиться в покои капитана или незаметно сбежать на скачки. Потом ее стали посещать мысли зрелые, но оттого ужасающие, что она сама от себя временами испытывала отвращение: было бы неплохо уметь подчинять волю людей, контролировать их не как королева, а нечто большее, не в политическом значении, а в глобальном.       В запрещенных книгах, что в тайне ей таскали гувернантки или капитан, Гретта читала и о ведьмаках, и о чародейках, о приключениях. Ей нравился Белый Волк, вся его история, долгая и трогательная, заставляла ее трепетать и каждый раз заливаться слезами над концом, надеясь, что это не плохой финал, а открытый. В ее фантазиях он очнулся бы через века и вновь обрел счастье.       Потом она вспоминала про учения Вечного Огня и с ужасом пыталась отогнать все мысли и фантазии, опасаясь, что ее осудят и заклеймят ведьмой или кем-то похожим.       Все это было как-то уж совсем сложно для нее: верить и не верить одновременно. Сердце отчего-то тосковало так же, как и крохотное сердечко птицы в клетке.       Она пыталась уснуть. Она спала недолго и тревожно, часто просыпаясь от странных мрачных снов, которых и сама не помнила, но они мучили ее уже давно.       Сев, Гретта устало потерла глаза и украдкой глянула на спокойное бурление реки. Захотелось окунуться, немного освежиться, умыться и смыть липкие остатки сна. Глянув на спящего дана, девушка подумала о том, действительно ли он спит? Кто-то должен был остаться и смотреть за костром.       Мягко ступая по мокрой от ранней росы траве, Гретта медленно шла в кисельный туман, клубившийся по берегу и вдоль реки. Холодно и мокро. Она осторожно опустила ноги в воду, чувствуя, как ил просачивается сквозь пальцы. Через густую молочную пелену едва проглядывалась вода, а противоположный берег и вовсе утонул в этой дымке.       Девушка села на корточки и набрала в ладони воды, чтобы умыться, когда до ушей донесся тонкий детский плач, заставивший ее замереть на секунду, а потом вскочить, в панике оглядываясь по сторонам. Она не понимала, тихий плач звучал отовсюду, и чем дольше Гретта слышала жалобное рыдание, тем сильнее и чаще билось ее сердце.       — Маленький, — всхлипнула она сама, шагнув дальше в реку, откуда, как ей казалось, доносились душераздирающие звуки.       Ещё один шаг, и Гретта в миг оказалась на земле, больно ударившись копчиком. Ее дернули за плечо, едва не разорвав рубашку.       — Что ты делаешь?! — Гретта вздрогнула, с испугом глядя на возвышающегося дана, чьи глаза сейчас метали молнии.       — Там ребенок… — запнулась она, поднимаясь на дрожащих ногах.       — Мы уходим. Одевайся, — отдал приказ Рагнвальд и потащил девушку за локоть к из лагерьку.       — Мы не можем! Там маленький ребенок плачет! — заупиралась она, отчаянно бросаясь к реке. — Неужели ты не слышишь?!       — Слышу, — прорычал дан, толкая к вещам.       — Как можно быть таким жестоким?! Неужели в тебе нет и капли человечности?! Это ребенок…       — Нет там никакого ребенка. Одевайся и побыстрее, — все ещё приказывал мужчина, в спешке натягивая штаны и затягивая доспех.       — И не подумаю. Если ты не поможешь, помогу я, — в тон рявкнула Гретта, вновь шагая к берегу.       В миг перед ее носом оранжевым отблеском сверкнула сталь, руки вскользь коснулось что-то мокрое и до омерзения склизкое, и на лицо брызнуло нечто холодное и настолько смердящее, что захотелось тут же вывернуть желудок.       — Боже мой! — завизжала Гретта, с ужасом в глазах отскакивая в сторону.       В ногах лежало нечто… Она не могла это описать. Что-то, отдаленно напоминающее человека, но лишь очертаниями. Серое склизкое тело, огромные когти и тощие длинные конечности. Лицо, нет, морда. Впалые глазницы, провал на месте носа и оскаленные зубы, так показалось Гретте, на самом деле — на нем не было и напоминая губ. Оно лежало на земле. Отдельно голова и отдельно тело, что ещё пару секунд подрагивало в конвульсиях.       — Ч-то… Что это? — запинаясь от страха и отвращения, Гретта пятилась назад, не в силах оторвать взгляда от чудовища. Именно так.       — Туманник, — быстро ответил Рагнвальд, кинув под ноги принцессы вещи. — Они почти вымерли, но иногда встречаются. Нужно уходить, здесь может быть ещё один.       — Еще один?       — Гретта! — гаркнул дан, заставив девушку встрепенуться и скинуть с себя заторможенность. — Одевайся.       Не проронив больше ни слова, Гретта натянула ещё немного влажные одежды и подошла к лошади, которую Рагнвальд уже успел снарядить. Усадив в седло перепуганную девицу, он вернулся, чтобы затоптать остатки тлеющего костра, и сам влез в седло.       — Ты сказал, что никогда не видел чудовищ, — с дрожью в зажатом горле прошептала Гретта, прикрыв глаза. — Откуда он взялся? Разве все они не исчезли?       — Времена такие, — уклончиво отозвался дан, направляя Эри в нужную сторону, подальше от реки. — Тьма всегда возвращается. Мир создан из Хаоса, и его невозможно искоренить.       — Я не верю…       — Придется.