Глава V: Солнце я видел в рунах кровавых...

Мудрые девы оттуда возникли, три из ключа под древом высоким; Урд имя первой, вторая Верданди, — резали руны, — Скульд имя третьей; судьбы судили, жизнь выбирали детям людей, жребий готовят.

      — Боги, нет, — с хриплым стоном из раненой груди вырвались обессиленные стоны. — Только не снова, пожалуйста…       В груди рваная рана, — он знает. Он ещё чувствует ту боль, когда в него вонзилась секира и едва не распорола все от лёгких до кишок. Он ещё чует запах крови вокруг и вкус во рту. Ещё гниль. Да, уже она… И недели не прошло. Где-то в боку, чуть ниже лёгких, что-то сконфуженно шевелится, извивается. Черви. Он ненавидит этих чертовых опарышей! Каждый раз!       Боль сильнее. С первым глубоким вдохом она парализует все тело, и все мерзкие твари внутри тела забываются. Он стонет тихо и почти безжизненно. Не почти.       Он — мертвец. Уже давно.       Так давно…       — Я больше не могу… — в тихом сипе слышится такая мольба, что черное пятно над ним на миг замирает, а потом в боку вновь чувствуется холод стали, пока из гниющей плоти достают плотоядных червей. — Я не могу…       — Можешь, — так же тихо, но очень уверенно эхом звучит мягкий женский голос. — Ты знаешь это.       — Я ненавижу это! — из последних сил крик рвётся из раненой груди, свистит и быстро стихает, начиная новый отсчет.

***

      — Хватит… — он уже не чувствует своего тела. Не чувствует боли. Только слабость. Такую сильную слабость, что нет сил даже умереть.       Черные локоны щекочут ему лицо. Он ненавидит их. Ненавидит этот запах розмарина и тимьяна. Ему хочется вцепиться, вырвать их, а потом отсечь голову.       — Отпусти меня…       Тело рефлекторно дёргается, стоит тонкой игле войти в плоть, стягивая раны.       И его часы не останавливаются. Его часы — песочные, и он не в силах их сам перевернуть.

***

      Медальон уже давно не дрожит. В глазах больше нет едкой желтизны, а зрачок даже отдаленно не напоминает кошачий.       Он — уже не он.       Кто-то другой.       Он не чувствует ни единого желания. Не тянется к прошлому и не видит будущего. Не помнит настоящего. Он не желает его знать. Ни себя, ни ее, ни свое время. Ничего. Он хочет быть ничем. Пустотой.       Было бы прекрасно быть пустотой. Без времени и места. Без тела. Но тело есть. И память есть, есть место и время. Он — такое нужное ничто…       — Мэ… — едва слышно шепчет, с силой размыкая губы от засохшей крови. — Мэл, — ещё тише. Силы уходят на то, чтобы открыть глаза шире и увидеть две глубокие почти черные точки.       Она молчит. И он цепляется деревянными пальцами за край ее черной накидки:       — Дай мне умереть, — набрав воздуха побольше, хрипит и смотрит в черные глаза, пока они не возвращаются к его телу. — Прокляни как хочешь… — по венам течет мерзкое тепло, и он чувствует, как сшитые раны начинают медленно затягиваться. — Мэлиэн…       — Твое время ещё не пришло, — заверяет голос, и лба касаются холодные губы.       — Оно уже давно прошло. Пожалуйста. Столько времени прошло…       — Te a Ifit. Te neen hel'aeberkana.       — Я не хочу спастись! — ревёт он в отчаянии, все четче различая ненавистные черты. — Я хочу умереть! Во мне больше нет той крови, нет ни капли магии.       — Ты — ведьмак, когда-то был им. Тебе не отмыться от этой грязи, умри ты и воскресни ещё хоть сотню раз. Разве ты не понимаешь? — холодный нос касается его щеки, ласкается, трется… — Разве ты не помнишь? Право неожиданности. Твое Caerme. Оно твое.       — Оно мне не нужно! Никогда не было нужно!       — За все приходится платить. Не так ты говорил?       Тепло исчезает, и дышать становится легче.       — Во мне ничего ведьмачьего. Ничего, — глаза широко распахиваются, показывая серую радужку. — И мир во мне не нуждается. И никогда не нуждался.       — Ложь, — смех льется в самые уши, заставляя зажмуриться. — Ты такой лжец. Твое время совсем скоро настанет. Твое право…       — Нет никакого права! Нет никакой неожиданности! Слышишь меня?! Это было века назад!       — Ты сам сказал…       — Замолкни! О, будь я ведьмаком, я бы уже пришел за тобой!       — О, — тянет она, тихо и болезненно смеясь. — я встречала Норн. «Bloedann Earn hel'aebere cves'se I'ndiaidn te», — вот что они сказали.

***

      Боль невыносима. Ломает все тело. Кости целы — это что-то глубже. Настолько глубоко, что в плоти не найти.       Душа? Навряд ли…       — Твое время, — шепот заполняет все вокруг. Нет сил открыть глаза. Только крикнуть:       — Нет! Я ненавижу тебя!       — Твое время пришло. Твое право неожиданности явилось на свет…       — Я ненавижу его! Ненавижу тебя! — и голос скрывается в рассеивающуюся тьму…       — Рагнвальд… — голос в этом тумане слышится почему-то все четче и громче. — Рагнвальд! Рагнвальд!       В миг распахнувшихся глазах мелькнуло оранжевое пламя, рука сжала что-то тонкое и теплое, и только через пару секунд дан начал различать в ярком пятне что-то знакомое…       Две зелёные точки, сочащиеся чем-то ядовитым, оказались глазами, а пламя — рыжей копной волос.       — Гретта… — прохрипел мужчина, ощущая пустынную сухость во рту.       Кровь. Гниль… Он скользнул языком во рту и сжал тонкую шею ещё сильнее.       — Тебе что-то снилось… — в глазах страх рос все больше, пока Гретта отчаянно хваталась за руку дана в попытке расцепить пальцы. — Ты кричал… — уже захрипела и тут же рухнула назад, ощущая на шее колкость свободного дыхания.       Рагнвальд тяжело перевернулся на бок и кое-как встал, покачиваясь. Голова ещё кружилась, мерзкий вкус почти исчез, и картинка перед глазами выстраивалась все четче.       Втянув носом влажный воздух поглубже, он глянул на девушку вновь:       — Все нормально, — как можно спокойнее выдохнул он.       Гретта лишь нервно хмыкнула, потирая саднящую шею:       — Да уж… — поднявшись с сырой земли, отряхнулась и постаралась избавиться от мурашек, подумав о чем-то светлом. Не вышло… — Что это было?       — Просто сон. Тебе же снятся кошмары? — с какой-то надменной ухмылкой поинтересовался дан, пряча за ней всю ненависть и ужас. — Вот и мне иногда тоже.       — Ты в порядке? — осторожно все же забеспокоилась Гретта, глядя на угасающий страх в глазах. — Ты так кричал…       Не ясно, что двигало ей в этот момент. День назад она бы и бровью не повела, будь он смертельно ранен. Но сейчас… На секунду ей показалось, что в Рагнвальде есть что-то, что так близко знакомо ей. Человек. Боль, которую он испытывает, пусть и глубоко внутри себя. Пусть почти не замечает ее, но она есть. Глаза его уже не выражали ни единой эмоции, лишь глубочайшую скуку, но Гретта запомнит это мгновение надолго.       — Я же сказал, — разминая шею как ни в чем не бывало, Рагнвальд прикрыл глаза и глубоко втянул воздух, быстро забывая сон. — Ложись спать.       — Уже утро, — указала Гретта на пламенеющее небо за густой кроной деревьев. — И ты должен был следить за костром, — с долей обиды добавила она, отряхивая накидку от листвы и сухой травы.       — Прикрыл глаза на пару минут, — оправдался дан, засыпая огонь пылью и землёй.       — Что тебе снилось? — не унималось ее любопытство. Отвязывая лошадь самостоятельно, она впервые решилась коснуться ее устрашающей моды. Не то чтобы устрашающей, но явно какой-то… Не совсем дружелюбной. Гретте всегда казалось, что Эри без всякого повода обязательно укусит или лягнет ее хорошенько. Однако кобыла лишь фыркнула, скидывая руку, и продолжила щипать остатки травы.       — Снилось, как одна принцесса ныла, и ныла, и ныла… А потом превратилась в стрыгу! — резко зарычал Рагнвальда, распахнув руки.       Гретта с коротким визгом отскочила, и ее глаза стремительно заполнились гневом напару с обидой, когда дан разразился заливистым смехом.       — Испугалась? — изогнув губы в ухмылке, мужчина погладил лошадь по шее, и та отзывчиво подняла голову, подставляя морду.       — Идиот… — шикнула насупившаяся принцесса и вновь не упустила момента попытаться пнуть Рагнвальда, когда тот усадил ее на лошадь. Однако ничего больше не спрашивала. Оно так даже лучше.

***

      Двигаясь все ближе к северу, Рагнвальд спал все тревожнее. Впрочем, как и Гретта. Остановившись у высохшей реки Урд, оба не смыкали глаз, глядя на огонь. Глубокие тени под глазами залегали ещё глубже, топя глазницы в черепах. Гретта не спрашивала, что мучило Рагнвальда, ровно как и он не интересовался тем, что заставляет ее плакать во сне. Тем не менее, оба ощущали общее омерзение. И даже не от друг друга… Как будто это было и вокруг, и внутри, отравляя каждую каплю крови в венах.       Гретта уже третью ночь страдала головной болью. Не могла спать, не могла есть. Если и ела, то все быстро готово было вырваться назад, поэтому предпочитала пить побольше. Много молчала, иногда спрашивая Рагнвальда о каких-то мелочах, но в остальном тонула в собственных мыслях.       Рядом мягко хрустнули кости, и дан протянул заячью лапу. Гретта качнула головой и закрыла глаза, прижавшись щекой к поджатым коленям.       — Поешь, — сухо попросил мужчина, все ещё протягивая лапу. — Рука не казённая, бери.       — Я не хочу.       — Тогда поспи.       — Я не хочу.       — Гретта…       — Я не хочу! — рявкнула она, распахнув глаза в тот самый момент, когда ветер на секунду распалил пламя. — Оставь меня в покое, — уже тише, но с прежним гневом просьба растворилась в шелесте листьев. Огонь стих.       Улегшись на траву, Гретта подложила под голову руки и слушала, как тихо трещат ветки, поглощаемые пламенем.       — Огонь рядом с тобой бушует, — в шутку прыснул Рагнвальд, кусая мясо.       — Это ветер, — сразу же защитилась девушка, прикрыв глаза. — Рагнвальд… — с тоской позвала она.       — Да?       — Тогда, тот Туманник… Ты сказал, что Хаос всегда возвращается. Чудовища возвращаются?       — Не знаю. Может быть…       Он не хотел об этом думать. Внутри тлелась надежда, что с исчезновением Хаоса исчезнет и магия. Сколько бы проблем разом решилось? Когда-то давно он бы поспорил сам с собой, сказал бы, что без монстров и магии ему не на что будет жить. Лишь прикрытие, да.       — Зло всегда возвращается. Я не знаю, настолько Хаос зло, но он сконцентрирован в нашем мире. Временами его больше, временами меньше.       — Чудовища появились из-за слияния Сфер, так было написано в книгах… Сейчас происходит то же самое? Я не знаю, как объяснить, — Гретта задумалась, поджав ноги к ноющему от голода животу. — Мне кажется, что-то в мире сдвигается. Такое чувство, будто начинается что-то очень… Не знаю.       — Слияние? Навряд ли, — Рагнвальд выкинул кости, вытер рот и сгорбился, склонив голову вперёд. — Я думаю, что Хаос существует скачками. Вероятно, когда он достигает пика, концентрируется, это влияет и на чудовищ. На их популяцию и размножение, инстинкты. Туманников я не встречал уже очень давно. Всех чудовищ не перебьешь, кто-то да останется. Этого количества хватит, чтобы они начали размножаться как мухи.       — С той ночи все пошло как зря. С той, когда меня похитили, — пояснила девушка, погружаясь в воспоминания. — Мне тогда приснился кошмар, — ее тут же передернуло, заставив сжаться и зажмуриться. Была бы возможность, она бы залезла с головой под одеяло. — Я видела, как горит моя спальня. Видела столько крови… Мне кажется, весь замок утонул в крови. И никого не было, только я… Мне до этого часто снились кошмары. Про призраков Дикой Охоты, но они всегда быстро забывались и не были такими… Настоящими. Я чувствовала запах гари, когда проснулась. Мне кажется, на моих руках даже была кровь…       — А потом?       Гретта пожала плечами:       — Ничего. Я очнулась уже темноте. В повозке, кажется… Но я быстро снова уснула, думаю, меня чем-то отравили. Потом уже бордель. А позже уже ты…       Рагнвальд надолго замолчал напару с Греттой. Каждый думал о своем. Она, должно быть, о доме, об отце. Он — обо всем сразу. О том, как зло смеется судьба, ломая жизнь, по сути, ребенка. Даже родилась не в том месте, не в то время — в затмение. По крайней мере, такие ходили слухи. Так говорил и сам король, называя дочь подарком бога. Для нее хорошо, что те дикие времена минули, иначе сидеть бы Гретте в заточении с клеймом проклятия Черного Солнца. Сколько суеверия в людях…       Должно быть, судьба и над ним смеётся, вырывая из рук смерть раз за разом. Чего ради? Ради этого… Ради шутки? Ради когда-то брошенных слов?       Дан вздохнул, вытер руки об траву, потом о штаны и отошёл к лошади. Как увидела Гретта, чтобы достать карту и начать что-то отмечать маленьким кусочком уголька.       — Мы отклоняемся от маршрута, — солгал Рагнвальд хотя бы потому, что сам не знал, куда именно они едут. Вперёд. А может, назад. — Утром поедем на восток. Хочу поговорить кое с кем. Тебе, я скажу, тоже не помешало бы.       — Хорошо, — совсем безразлично откликнулась Гретта, стараясь уснуть.

***

      Два дня пути, за которые Гретта развлекала себя как могла, тянулись очень долго. Иногда думала о том, куда они всё-таки едут, но в основном предпочитала вспоминать элегии и оды, которые заставляли учить, которые нравились самой или же даже посвящались ей. На привалах рисовала на земле. Потом выцыганила у Рагнвальда ненужные объявления, чиркая углем уже на их обороте. Пыталась даже сама что-то сочинить. Не вышло… Вернее, дан назвал ее поэзию и поэтику нечто, напоминающим кваканье жаб. Действительно, рифмы скакали с мужской на женскую, не выдерживая размера. Стишок полетел в топку.        Близился вечер, когда Рагнвальд наконец спешился. Усталым взглядом Гретта окинула пустынную лощину, по которой дан вел ее на лошади.       Тихо. Даже щебета птиц не было слышно. Ни шелеста листьев, ни журчания реки. Лишь цокот копыт по высохшей земле, разрезанной глубокой мозаикой трещин.       Мрачно и жутко. Гретта утонула в накидке, ощущая на себе невидимые взгляды. Будто со всех сторон и так близко…       По обе стороны возвышались холмы с давно иссохшими деревьями. Будто костлявые руки тянулись вверх. Солнце стремительно уходило за горизонт, в лощине собиралось все больше теней, от которых хотелось тут же развернуться и уйти. Однако в тот самый момент, когда Гретта уже была готова приказать Рагнвальду разворачиваться, она увидела одинокую перекошенную хату.       — Мы на месте, — объявил дан, остановившись вблизи дома.       — Это место не выглядит живым, — недоверчиво пробормотала про себя Гретта, слезая с лошади. — Ни звука…       — Они не любят шума.       — Они? — девушка искренне удивилась. Она могла ещё поверить, что здесь обитает один человек. Но несколько и в такой тиши…       — Норны. Старые прорицательницы. Я много о них слышал, но ни разу не встречал. Говорят, они видят прошлое, настоящее и будущее.       — Думаешь, они смогут дать мне ответы? — с какой-то боязливой надеждой спросила Гретта, рассматривая дом.       Ни воды, ни растений, никакой живности. Человеку здесь не выжить!       — Ну, в глобальном плане про Хаос не расскажут, но что-то личное шепнут, — дан кивнул на дверь. — Им нужно что-то дать в обмен на видение. Есть что-нибудь важное у тебя?       — Ты выкрал меня из борделя в одной сорочке, — напомнила девушка, судорожно думая над даром.       — Попробуй так. Может, у них принципы относительно женщин и детей? — Я? Первая? — Гретта отшатнулась от двери, боясь даже шаг сделать в сторону разваливающегося дома.       — Давай, это три старухи. Они тебе ничего не сделают. Просто зайти и скажи: «Здрасте».       Гретта сглотнула, опасливо косясь на дверь. Одна мысль говорила ей о том, что пора бы уже уехать отсюда и как можно быстрее. Вторая говорила, что ответы ей нужны. И пусть их дадут хотя бы такие… Гадалки.       Дверь скрипнула, и принцесса испуганно дернулась, вглядываясь в глубокую тьму за ней. Показался маленький огонек свечи, а за ним и сгорбленная старуха.       Девушка машинально отшагнула, глядя на прорицательницу. Так стара, столько не живут! Ее спина уже давно не могла держаться ровно и все стремилась к земле, образуя горб. Седая, с широкими проплешинами. И ее глаза, заплывшие дымкой, она была слепа. И свечу, вероятно, держала лишь для путников.       — Мы тебя ждали, — прохрипела она, слепо вглядываясь в Гретту. — Проходи, дитя.       — Я… Я… — испугано икнула Гретта. — Мне нечего дать в замен…       — Не нужно, солнце. Твоя плата будет позже, — поведя рукой назад, старуха пригласила в дом.       — Иди, — шепнул Рагнвальд и подтолкнул принцессу.       Ей потребовалось несколько долгих секунд, прежде чем решиться пойти за прорицательницей. Осторожно ступая за ней и тусклым пламенем свечи, Гретта надеялась поскорее отсюда выйти. Общую обстановку ей не было видно, но резкий запах трав и дыма сильно давил. Дышать сразу стало тяжело, лёгкие будто наполнились водой.       Пошатываясь, старуха привела ее в небольшую комнату к таким же двум прорицательницам. Может быть, в полумраке так казалось, но они были все как капля воды похожи друг на друга. Та, что встретила ее, уселась рядом с сестрами и взялась за тоненькую нить. Пряжу, как угадала Гретта, разглядев катушку шерсти.       — Садись, — указала она на табурет перед собой. — и дай нам свой волос, дитя.       — Волос? — переспросила девушка, решив, что ослышалась.       — Да, — подтвердила одна из сестер. Кто именно — она так и не поняла. — Волос — твоя нить судьбы. Дай нам ее.       — Хорошо… — сглотнув, Гретта выцепила волос на макушке, дернула его и вложила в раскрытую костлявую руку так брезгливо и осторожно, боясь даже коснуться серой кожи. Уселась на табурет и стала ждать.       — Нас зовут Урд, что значит — прошлое. Верданди, что значит — настоящее. Скульд, что значит — будущее, — представились поочередно сестры.       Норны мяли тонкий огненный волос между пальцев. Потом вцепились в три руки в прялку, вплетая его в блестящую нить.       Гретта сжалась на скрипучем табурете, глядя за ловкими движениями слепых. Обе отпрянули, оставив тоненькую пряжу в костлявых и кривых пальцах старшей из сестер — Урд.       — О, дитя… — со старческим скрипом захрипела Норна, всматриваясь в девушку белесыми глазами. Слепа, но у Гретты было впечатление, что она видит больше, чем кто-нибудь. — Несчастное дитя, — ещё жалостливее застонала старуха, сжимая нить. — Сколько страданий ты перенесла, как изранена твоя светлая душа, как болит твое живое сердце, — морщинистое лицо покрылось ещё большим количеством складок, закладывая в них глубокую скорбь. — Тьма в тебе, но твое сердце ещё борется с ней. Твоя мать — глупая, бездумная женщина!       Гретта тяжело вдохнула, нахмурилась и покачала головой, сжимая платье:       — Я не понимаю… Моя мама?       — О, — с болью захрипела Норна. — твоя тоска и скорбь, мне жаль тебя, дитя. Твои чувства так ложны, ты так слепа.       — Я не понимаю! — уже злее проговорила девушка. Сердце в груди часто билось от такой клеветы.       — Дай мне, старуха, — вырвала нить у Урд средняя сестра Верданди. — Ты прошла долгий путь, дорогая, — с ласковой жалостью продолжила она, перекручивая в пальцах пряжу. — Твой спутник — как сильна твоя злоба… Ох, я вижу боль. Ты прячешь ее, милая, так глубоко прячешь, но тебя что-то тревожит в нем. Кто он? Кто он?.. Ох, я не вижу, золотце. Совсем не вижу, — тем не менее, слепые глаза были устремлены точно на дверь, за которой стоял Рагнвальд. — Милая, тьма вокруг него так сильна, но твое сердце и душа… Его тьма так жаждет твоего света. Она поглощает тебя…       Гретта нервно теребила платье, пока в груди в такт каждому сказанному слову ухало со злостью сердце. Если дан на что-то и правда расчитывет — он никогда этого не получит. Ни ее, ни помощь, ни Саксон.       — Дай мне, Верданди, — совсем тихо и робко попросила младшая из сестер — Скульд, однако такая же старуха. Бережно переняв в свои руки нить, она принялась медленно ее перекручивать, склоняя голову то на один бок, то на другой. — Ты сильна, солнце, — с нежностью прохрипела она. — О, как ты сильна… Тебе будет больно, очень больно. Мне жаль. О, дитя! Как мне жаль! Мои соболезнования, дорогая… — по серой морщинистой щеке скатилась слеза, заставившая Гретту не на шутку перепугаться и с жадностью впитывать каждое слово. — Твоя сила — твое наказание. Какая тьма за тобой. Нет… Она в тебе. Она с тобой будет всегда… Боги… — неожиданно замерла старуха, поджав бледные губы. — Твое солнце, оно не греет — выжигает! Оно убивает!       — Я не понимаю! — всхлипнула в панике Гретта. — Какое солнце?! Почему оно убивает?!       Мысли мешались в кашу. Она не способна рационально мыслить. Столько вопросов! И ни на один ей не давали ответа. Что за злоба в прошлом, какая тьма в будущем?       Голова трещала. Виски ломило от боли. Тошнило. Гретта хотела сбежать прямо сейчас. Уйти от этого запаха трав, вдохнуть свежий воздух и желательно забыть все сказанное.       Все же она сидела, ощущая дрожь во всем теле и ноющую боль в желудке.       — Я не вижу… Я вижу два пути, дорогая, — тихо пробормотала Скульд. Гретте пришлось придвинуться, чтобы слышать четко. — Тьма в твоём сердце распалит твое солнце. Орёл летит за тобой. Орёл, сидевший когда-то на Иггдрасиле. Он верен тебе, дорогая, и нанесет смерть… Твое солнце прекрасно, милая. Она прекрасно… О, оно так прекрасно! Я вижу, как Иггдрасиль оживает! Новый исток. Он даст жизнь. Много жизни… Ох, орёл. Он мертв. Никто тебе не будет так верен, дорогая. Тебя предадут все… Столько боли. Столько крови… Твое солнце возродится из этой тьмы. Оно осветит тебе путь. Короткий путь. Мне жаль…       Белые глаза с сожалением глянули туда, где должна была быть Гретта. Дрожащая рука потянулась, чтобы успокоить пока ещё светлую душу, но ощупала лишь пустоту. В конце комнаты загрохотала дверь.       Гретта вывалилась на улицу с таким ужасом на лице, что Рагнвальд заметно напрягся.       Девушка согнулась пополам, обнимая разрывающийся живот. Тошнило, но не рвало. Глубокое рваное дыхание медленно успокаивало оголённые нервы, и капли слез высыхали на уголках глаз.       — Гретта, — с тревогой позвал Рагнвальд и обхватил ее за плечи, помогая выпрямиться. — Ты отравилась? — в момент волнение в глазах сменилось привычной насмешкой, и Гретта толкнула его вбок, отвернувшись.       — Иди к черту, Рагнвальд! — прорычала она, глотая ком в горле. — Я ненавижу тебя!       — Ясно-ясно, — хмыкнул мужчина, зашуршав сдельной сумкой. — Женская истерия — дело привычное. Поори, повизжи. Отпустит, — пожав плечами, он завел за спину ослабевшие, пронизанные дрожью руки и туго связал их.       — Меня найдут, — поклялась Гретта, из последних сил приваливаясь к дереву, к которому ее подвёл дан и тут же привязал. — И тебя казнят. Вот, что мне сказали, — с каждым словом язык двигался все медленнее и медленнее.       Неожиданно ноги подкосились, и девушка опустилась на землю, устало прикрыв глаза. Слова Норн будто выжали из нее все силы, однако все ещё звучали в голове гулким эхом.       Глядя на такую картину, Рагнвальд закинулся мыслью о том, что мог и не связывать принцессу, она и сама неплохо справлялась с ролью заложницы. Качнув головой в неком удивлении, он шагнул к дому.       Рагнвальд не знал, зачем зашёл. Его не волновало будущее. Не интересовало настоящее. А прошлое он и вовсе предпочел бы выжечь из памяти. И все же почему-то шел, уверено продавливая сапогами прогнивший пол, к трем сестрам, которые сейчас шептались неразборчиво и пытались вырвать друг у друга нить.       — Путник, — хором прохрипели Норны, вперив слепые взгляды в дана.       — Да, тот самый спутник, — криво улыбнулась страшная. — Зачем ты пришел? — и протянула руку. — За будущим? За настоящим? Или за прошлым?       — Без разницы, — дернув с головы волос, Рагнвальд вложил его в раскрытую ладонь и остался стоять. Старый табурет с косой и надломленной ножкой доверия ему не внушал.       — Хорошо… — Урд, вплетая в предыдущий волос новый, вглядывалась в него, будто читала. — Хм… Я не вижу. Ничего не вижу, — между плешивыми бровями залегли глубокими и мерзкими морщинами волнение и непонимание. — Ничего… Верданди, — позвала она сестру, передавая нить.       Средняя сестра продолжая ритуал также молчала и вдумчиво выглядывалась, прежде чем поражено вздохнуть:       — Ничего… Скульд!       Младшая сестра долго крутила и мяла нить, жмурилась и жмурилась, однако тоже ничего не увидела:       — Мы видим все судьбы живых, — задумчиво произнесла она, а Урд тут же вырвала из ее рук нить.       — Ты — мертв! — с гневом в белых глазах старшая из сестер оборвала нить в том месте, где вплетался волос. — Как ты посмел осквернить нас своим присутствием, воскрешенный?! — покачиваясь, старуха поднялась и указала на дана кривым пальцем. — Тебе здесь не место! Иггдрасиль умирает из-за таких, как ты! Убирайся!       — Естественно, — хмыкнув по привычке, Рагнвальд отступил к двери.       — Твоя спутница, — заговорила ему в спину Скульд. — Береги ее. Она так слаба сейчас. Ей нужна помощь, скоро настанет ее время и придет новый рассвет. Новый век.       Рагнвальд почти не слушал, но задержался у двери, цепляясь за последние слова. Новый век… Для него ли?       Было глупо и даже наивно надеяться на что-то, учитывая все положение дел. Однако надежду, пусть и очень слабую, он питал. И вновь стал козлом отпущения, как принято это говорить у Вечного Огня.       На улице заметно свежее и прохладнее. Показалось, что травы в старом покосившемся доме не пахнут, а воняют чем-то затхлым. Старостью? Да, именно ей. Другое название не очень приятному аромату он придумать не мог.       Отойдя к дереву, где ждали Эри и связанная Гретта, которая, кажется, погрузилась в усталую дрему, Рагнвальд ещё раз глянул на дом, думая о том, стоила ли поездка потраченного времени? Его выгнали, не сказав ничего путного. Гретту довели едва ли не до обморока. Стояще, да…       Рассматривая дом, он перевел взгляд на огромный, давно засохший ясень. Ни листочка, половину веток обломали сильные ветра этих мест. Под корнями — неглубокая расщелина. По легендам, здесь тек ручей. Священный источник, как говорили особо верующие. На деле — ключ, давно высохшее начало рек Урд и Унштрут. Теперь высох, как и реки, как и дерево, впрочем.       — Давай, поднимайся, — разбудил дан Гретту, отвязав от дерева и освободив руки.       — Иди к черту… — лениво отозвалась она заплетающимся языком. Кое-как поднялась, ощущая головокружение, и устало легла грудью на шею лошади, когда ее усадили в седло.       — Не будь я с тобой, решил бы, что ты напилась, — усмехнулся Рагнвальд, взобравшись на лошадь. — Но тебе лучше не пить. Даже не знаю, как тебя тогда развезет…       — Иди к черту, — повторила принцесса и закрыла глаза, бормоча что-то уже на ухо Эри.       О, Эри! Бедная Эри!