Глава 11. Гермиона

Вечер окутывал её волосы мягкой тенью, когда Гермиона устроилась на капоте своего автомобиля. Поджав колени, она обвила их руками, слёзы стекали по ногам и падали на холодный металл. Лёгкая теннисная юбка и белая футболка создавали впечатление хрупкой утончённости; сейчас она была уязвима, как никогда, сломлена и одинока. Её душа блуждала в отдалённых частях планеты, скорее всего, где-то в преисподней. Волосы развеивались лёгким прохладным ветерком, сливались с ним в единое движение, словно желая разделить её тревогу с природой. На несколько дней в Сицилию пришла прохлада — как символично. Гермиона хмыкнула и нащупала на капоте пачку сигарет. Она не стала звонить Джинни и была уверена, что отец сообщил ей всё необходимое, поэтому не спешила ни с кем советоваться. В этот момент Гермиона не желала ни с кем разговаривать; мысль о замужестве казалась ей абсурдной и невозможной. Столько лет правый и левый берег вели непрекращающуюся войну: отбивали свои территории, укрепляли дела, настраивали продажи, оплакивали потери. И теперь ей предстояло идти под венец с человеком, точнее, с сыном того, кто причинил смерть её матери. Она не хотела в это верить, не могла понять, как отец согласился на подобное, как он мог «продать» её и навсегда стереть имя Грейнджеров из этого мира. Гермиона знала, что ей следует вернуться и прочесть договор, возможно, там скрывается нечто важное, но на данный момент она не видела в этом никакой перспективы. Ей было невозможно представить, как она сможет делить постель с человеком, который пытался её убить, разрушал её бизнес, похищал груз; как она сможет жить под одной крышей с ним, ладить с ним в делах, строить совместное будущее. Всё это казалось ей совершенно невероятным и невообразимым. Она плакала до самого темна, наблюдая, как солнце медленно тонет между берегами, растворяясь в море. Лёгкий прохладный ветер заставил её нащупать телефон, который она забросила в выемку возле дворников, как только припарковалась. Она нашла номер единственного человека, которого хотела увидеть, услышать и почувствовать. «Ты занят?» — отправила она сообщение. «Что-то случилось?» — пришёл быстрый ответ сталкера. «Да», — призналась Гермиона. — «Меня выдают замуж… не по моему желанию». Сталкер прочёл её сообщение и долго не отвечал. Гермиона сидела, обхватив колени, и думала о том, что творится у него в голове, что он решает в эту самую минуту. Она не хотела расставаться с ним и даже не позволяла себе признаться в этом. С ним было удивительно легко: он умел поддержать беседу, умел слушать, умел молчать. Он был опасно красив… по крайней мере. Мысли кружили, пока короткий звук не разорвал тишину. Сообщение. «Когда?» — прочла она, даже не поняв сначала, что уже печатает дрожащими пальцами ответ. Она отправила. «Через неделю». Он прочел и снова исчез. Он что-то печатал уже минут двадцать, а она смотрела на экран и не знала, чем заполнить эту зияющую паузу. В конце концов она решилась написать ещё раз: «Мы ещё увидимся?» — отправила она, не дыша. Ответ пришёл сразу, как будто он боялся дать себе возможность передумать: «Нет. Думаю, нам не стоит больше видеться». Телефон выскользнул из её пальцев и упал где-то сбоку. Гермиона снова обняла колени, пряча лицо, и разрыдалась так, будто что-то внутри неё раскрошилось и перестало держаться. Плечи ходили мелкой дрожью, дыхание сбивалось, слёзы катились по ногам, по ткани юбки, по холодному металлу капота. Она не помнила, когда в последний раз так плакала. Даже на похоронах матери её не трясло так безжалостно. Тогда мир рухнул, но сейчас он, казалось, крошился в руках, как будто каждый, кто был важен, кто хоть что-то значил, делал шаг назад. Даже он. Даже тот, кто сделал её жизнь ярче и бесконечно счастливее. Теперь и он выбрал уйти. И вдруг ей показалось, что весь мир отвернулся от неё сразу. Боль от поступка отца не была резкой, как удар ножа. Она нащупала шрам от пули на плече — тогда не так было больно, как сейчас. Сейчас она бы пережила их снова и снова, сама направляя дуло на себя. Мир медленно окрашивался в серый цвет, загоняя её душу в чёрную дыру. Тело словно заливали раскалённым свинцом. Пальцы выпустили сигарету, она упала на капот и медленно скатилась с него, падая на пол. Гермиона достала другую, подожгла её зажигалкой и затянулась. Лёгкие наполнялись едким никотином, но лучше бы кислотой или ядом. В голове не укладывалось, как человек, который учил её читать, который когда-то держал её за руку, переходя улицу, смог теперь вложить эту самую руку в ладонь врага. В глазах отца она больше не видела тепла, только холодный расчет и страх за собственную империю. Она стала не дочерью, а вещью, которую отдали во дворец к чудовищу, чтобы спасти свои границы. Это осознание выжигало внутри всё живое, оставляя на месте сердца лишь горсть пепла. Но другая боль пульсировала в висках. Её сталкер. Он не обещал ей целую жизнь вместе, ни золотых гор, ни любви. В этом была и её вина, скорее всего, она слишком много себе надумала, что теперь так страдает. — Так будет лучше для всех, Гермиона. Ты не можешь идти против системы, — сказала она себе эти слова. Его слова стали последним гвоздём в крышке гроба её прежней жизни. Это и есть истинное разбитое сердце. Оно не просто треснуло, оно разлетелось на миллиарды острых осколков, которые теперь при каждом вдохе резали её изнутри. Теперь её ждёт Драко Малфой. Сын Дона. Человек, чьё имя в их доме всегда произносили с ненавистью. Он смотрел на неё не как на женщину, а как на трофей, добытый в их давней войне. Гермиона чувствовала себя птицей, которой методично, одно за другим, вырвали перья. Сначала — отец, а затем — сталкер. Она сидела на капоте машины, глядя на правый берег Сицилии, где уже переливались огни фонарей. Она понимала, что Гермиона, которая умела верить и любить, умерла в зале совета, сидя перед отцом. Теперь на её месте рождалась та, кто научится выживать в логове врага, даже с сердцем, которое превратилось в глыбу льда.