Глава 2

Дом больше не дышал.

      Он стоял, такой же, как всегда, но всё внутри казалось неправильным.       Тишина окутала его не привычной вечерней монотонностью, когда все заняты своим делом, — а глухой, выжженной, словно кто-то вычеркнул из него жизнь.       Воздух был пропитан чем-то липким, сладким и гнилым одновременно. Он оседал на языке, забивался в грудь, вызывал головокружение.       Казалось, что даже открытые настежь окна, до которых Эриан, едва спустившись с чердака, смог добраться — не помогали, а когда из мастерской раздался крик сестры воздух, словно назло, сгустился ещё сильнее.       Мальчик влетел в мастерскую быстрее пули, остановившись в дверях. Взгляд лихорадочно забегал по комнате: опрокинутые стулья, треснувшее зеркало, разбитые химические установки, керосиновая лампа, еле-еле освещающая комнату.       Хаос резал глаза, Эриан не знал за что зацепиться в угасающем свете, пока взгляд не упал на тела...       Тела родителей лежали в мастерской, застывшие, словно статуэтки под стеклом: Отец — с пробитым виском и неестественно вывернутой рукой, словно пытался заслонить кого-то собой. Мать — лежала у стола, словно устала и присела отдохнуть, если бы не следы крови на шее и груди, намекающие на другое.       Эриан даже не сразу понял, что сидит на полу. Сознание будто отключилось и больше не хотело работать, прямо как потухнувшая лампа.       Он даже не мог понять, сколько уже так сидит, пялясь в стену и пытаясь понять, когда именно мир свернул не туда. На обломках сознания вспомнилось только, как он кричал. Как тряс отца за плечи. Как пытался стереть кровь рукавом, будто она была просто грязью. Возможно, достаточно, чтобы наконец стереть с щеки солёную дорожку слёз и поднять глаза на дрожащий силуэт сестры, едва различимый в темноте.       Она сидела рядом с телом матери и аккуратно, почти бережно, вытирала кровь с её щеки — жест, в котором ещё теплилась надежда, что если привести всё в порядок, мир вернётся на место.       — Эви… — тихо позвал Эриан.       Девочка не откликнулась, казалось, даже не слышала голос брата.       — Эви. — настойчивее повторил он.       Ройс оглянулась назад, посмотрев на него через худое плечо. Мокрые ресницы дрогнули несколько раз, пытаясь смахнуть пелену слёз.       — М?       Эриан отвёл руку в сторону, приглашая к себе, и Эвари, отпустив щеку матери, подползла к нему. Холодные руки обвили его шею, влажная щека прислонилась к виску. Мальчик аккуратно обнял её, притянув ближе к себе, ладонь сама потянулась к растрёпанным кудрям.       В голове крутились мысли как бы сказать мягче, чтобы не ударить по сестре сильнее, но так и не найдя ничего лучше, он выпалил на одном дыхании:       — Это не случайность. И не ограбление — ничего не взяли, и...       — А что это по-твоему? — Эвари резко вскинула голову.       — Да что угодно! Я то откуда знаю, но думаю...       — Вот именно! Мы ничего не знаем! Мы даже не знаем, что делать!       Девочка сорвалась на крик, но осознав это, тут же зажал рот ладонью. Эриан вздрогнул от неожиданности, сжав в пальцах край её рубашки. Тишина снова повисла в атмосфере, словно насмехаясь над ними.       — Ну… — начал мальчик, но осёкся, отведя глаза. Он провел рукой по лицу, вздыхая. — Я думаю, что пойти куда-то безопаснее. Оставаться здесь нельзя.       — Почему? А вдруг сейчас кто-то придёт и поможет нам? Вдруг...       — Ты сама в это веришь? — спросил Эриан.       Она хотела ответить сразу, но не смогла подобрать слов и безвольно опустила голову Эриану на плечо.       — Я боюсь, — призналась она спустя минуту молчания, — Мне кажется, если мы выйдем за дверь, всё станет ещё хуже.       — А если не выйдем — хуже станет здесь, — проговорил он почти шёпотом.       — Значит, ты хочешь уйти? — спросила она робко.       — Да.       — Куда?       — Куда угодно. — Он пожал плечами. — Лишь бы не быть здесь. Мне не по себе.       Эвари закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула, словно собирая что-то рассыпающееся внутри по кусочкам.       — Мы же… вернёмся потом? — она подняла голову, посмотрев ему в глаза.       Он не ответил сразу.       — Не знаю, — честно сказал он, прикусив губу.       Сестра поморщилась от его слов, отведя взгляд — ей не хотелось верить в произошедшее. Хотелось думать, что это страшный сон и она вот-вот проснется, но слишком спокойные лица родителей и странная бледность, будто жизнь ушла, не предупредив, говорили об обратном.       Мысль, что это всё — не случайно, резала сознание, как скальпель. Если это правда то, о чём она думает... Значит они могут стать следующими. Значит нужно как можно скорее уходить. Бежать, лишь бы уйти отсюда.       С трудом собрав остатки сил в руки, Эвари медленно отстранилась от брата.       — Тогда... Берём только то, что сможем унести, — сказала она и сама удивилась, как легко это прозвучало, будто мозг резко поймал другую частоту, отключив ей панику.       Эриан молча кивнул ей, перебирая в голове места заначек с деньгами родителей. Ноги не слушались, но он упрямо поднялся с холодного пола. Оглядев мастерскую ещё раз, мальчик задержал взгляд на телах, и резко отвернулся, направляясь к выходу. Эвари тут же подскочила за ним, и уже в следующую секунду они оба выскочили из мастерской, идя по темным сеням.       Коридоры встретили их пустотой, от которой теперь звенело в ушах. Каждый шаг отдавался гулко, будто стены запоминали звук и возвращали его обратно, и от этого становилось не по себе. Девочка шла следом за братом, цепляясь за рукав его рубашки в темноте, словно боялась потеряться даже здесь — в месте, которое ещё утром было их домом.       — Берём только необходимое, — повторил Эриан, больше для себя, чем для неё, — То, без чего нельзя.       Аккуратно опираясь на стены, чтобы не оступиться, дети дошли до двери, ведущей в гостиную, сейчас казавшейся слишком пустой, темной и тихой. Эриан наугад пошёл искать камин — рядом с ним мать всегда хранила спички для его розжига. Нащупав холодное дерево стены, он провёл по ним ладонями и двинулся вперёд, вскоре наткнувшись на едва теплые камни. Мальчик поднял руки выше, пошарившись по полкам, пока не почувствовал под пальцами маленькую коробочку.       Кое-как, в кромешной тьме, достав тонкую спичку и чиркнув ей по коробке, вспыхнул слабый свет. Эвари, заметив огонёк, схватила канделябр, стоявший на столике, и подбежала к брату. Фитили загорелись быстро и теперь гостиная освещалась почти полностью. Но, как на зло, эта комната оказалась бесполезной для близнецов — ничего стоящего, кроме свечей, им больше не пригодилось.       Решив разделиться, Эвари взяла одну свечу, переставив её в маленький подсвечник и, молча кивнув, убежала на кухню.       Эриан, развернулся в другую сторону, взбежав по лестнице на второй этаж и нырнул в кабинет отца. Он редко бывал здесь — отец строго запрещал ему с сестрой заходить сюда, даже мать почти не посещала комнату без надобности.       Помещение кишило стерильностью: ни малейшего следа пыли и грязи, даже в воздухе, в слабом свете свечи, её не было видно. Взгляд автоматически упал на массивный дубовый стол. На нём — документы и записи, разложенные в четкие стопки, склянки, выстроенные по цвету, даже книги лежали по размеру. Всё стояло на своих местах, словно хозяин просто вышел на минуту.       Бегло оглядев рабочее место отца, Эриан не нашел ничего интересного, кроме карт местности у Стены Розы, исписанных пометками и маршрутами. Он, нахмурившись, вглядывался в них, будто мог найти там ответы на все свои вопросы, но так не увидел их. Раздражённо поморщившись, он перевёл луч света на большой шкаф в дальнем углу.       Открыв скрипучие дверцы, он методично вытаскивал из него всё, что могло пригодиться: старый рюкзак, армейскую флягу, моток верёвки, увесистый плащ. Его движения были быстрыми, резкими — он явно спешил, хотя времени, казалось, было бесконечно много.       Погрузившись в раздумья, мальчик инстинктивно вздрогнул всем телом, словно вынырнул из под толщи воды, когда откуда-то снизу раздался оглушительный в тишине стук — Эвари что-то уронила.       — Всё нормально, — донёсся до ушей её крик с кухни. Слишком громкий и нервный.       Девочка прищурилась в неровном свете огня, осматривая пол, на который упал старый компас, случайно задетый рукой — стекло треснуто, стрелка дрожит, но всё ещё указывает путь.       Она задумалась, взяв его в руки.       — Работает, — пробормотала она в тишину, крутанув компас в пальцах.       Быстро сунув его в сумку, валявшуюся на кухне, она продолжила почти механически сгребать с полок сухари, мешочки с крупой и кусочки хлеба, будто боялась остановиться.       Кухня теперь выглядела иначе — более пустой. Ящики выдвинуты, вещи, показавшиеся ненужными, разбросаны небрежно. Эвари стояла посреди этого беспорядка, не зная, что брать дальше.       — Эви, ты всё..?       Вопрос, раздавшийся за спиной, заставил её вздрогнуть. Она едва сдержала испуганный вскрик, резко обернувшись. В проходе стоял Эриан, с закинутым на плечо старым рюкзаком. Свет, исходящий от свечи в его ладонях, неровно дёргался от дрожи в руках, и он, скрипнув зубами, поставил канделябр на стол, боясь случайно уронить. Его глаза нервно бегали по комнате, словно пытались просканировать пространство.       Эвари наблюдала за ним, как ей показалось, вечность, прежде чем она вспомнила о вопросе на который так и не ответила:       — А... Да, я готова. — в подтверждение своих слов, она подхватила на руки сумку, прижав её к себе.       Эриан кивнул ей и слегка мотнул головой в сторону двери, намекая на то, что пора идти. Девочка обогнула брата и вышла в коридор, который тут же последовал за ней.       Однако у самой входной двери, Эвари остановилась и посмотрела на стены. На трещину у потолка, на выцветшее пятно на полу, на след от ножа на дверном косяке — память о давней родительской ссоре. Те, если и ругались, то скандалили громко и с разбитой посудой.       Темперамент матери всегда оставлял желать лучшего — горячая сердцем, была горяча и на язык. А вот отец, наоборот, воспринимал все с холодной головой и на провокации жены уже давно нашел управу, однако та каждый раз находила новый способ вывести его из себя.       Мысль об этих, пусть и не приятных, но все же воспоминаниях, больно кольнула в грудной клетке.       «Если они уйдут сейчас... То, скорее всего, больше не вернутся никогда» — промелькнуло в голове.       Взгляд сам собой упал на горящую свечу в руках. Она вглядывалась в огонь, осветивший её лицо — бледное, слишком взрослое для своих лет.       «Значит, нельзя оставлять ничего, кроме пустых руин больше не имеющих никакого значения».       Ройс закрыла глаза. Где-то за окнами ветер ударил в ставни, словно напоминая: времени больше нет.       Подсвечник выпал из рук, упав прямо на связку сухих дров, стоявших недалеко от двери. Огонь вспыхнул не сразу — сначало дрова потемнели, задышав дымом, и лишь потом пламя стало жадно разгораться, вскоре перебравшись на ящик с углями.       Эвари резко отступила от огня, изумлённо уставившись на опрокинутую свечу, будто совершенно случайно выпавшую из рук. Но четкая хватка холодной ладони, зацепившийся за запястье брата, говорило об обратном. Эриан не успел даже вскрикнуть от неожиданности, как его потащили прочь из дома.       Тошнотворный запах крови смешивался с запахом дыма.       Дом вздохнул.       Где-то в глубине что-то треснуло — словно последняя попытка удержать, а после пламя разгорелось с новой силой, словно приняв поражение.       Огонь медленно расползался по деревянным стенам, горя почти неестественно ярким в ночи пламенем.       Эриан вглядывался в него, пытаясь найти в его горящих языках отголоски жизни, рухнувшей всего за ночь.       Он растерянно огляделся вокруг, и взгляд зацепился за сестру — та стояла рядом, как каменное изваяние, но плечи её мелко подрагивали, а глаза, бегавшие по дому, наполнены влагой — от горя потери или от яркого пламени, режущего глаза, он не знал.       Рука сама собой обвилась мертвой хваткой вокруг её ладони. Рывком он потянул её за собой, уводя к темным тропам между улицами и домами — проще было сбежать сейчас, не познав вкус последствий, даже если страх намертво въелся в кости, грозясь пригвоздить к земле.       Совсем скоро кто-то непременно заметит горящие руины и вокруг соберётся толпа народа, а тогда им точно не отделаться от вопросов.       «Проще сбежать, потому что иногда это — единственный способ выжить» — как мантру повторял он про себя, словно надеялся, что правда в неё поверит.       Однако через неделю — первую или вторую, никто не знал точно, — стало ясно, что бежать можно вечно. Переулки сливались в тёмную мутную воду, в которой они словно тонули, стараясь не оставлять следов.       Они думали, что ушли достаточно далеко. Но усталость и голод оказались теми охотниками, от которых не скрыться в переулках.       Близнецы бежали, не разбирая дорог, пока запах дыма и хвои леса, который, казался, въелся в нос, не сменился запахом рыбы и дешёвого табака — и только тогда они позволили себе перевести дух. Похоже, оказались в портовом квартале на юге Стены Роза.       Нервно оглядев похожие друг на друга улицы, Эриан покрепче перехватил руку сестры, нырнув в переулки.       Временное убежище дети нашли под навесом заброшенной кузницы, слушая, как звуки рынка постепенно сменяется тишиной приближающейся ночи. Эриан лихорадочно пересчитывал последние монеты, упорно пряча от слуха сестры режущий горло кашель. Кажется, все же подхватил простуду.       Эвари сидела рядом, под большим отцовским плащом, прижав колени к груди, смотрела на потемневшее небо.       — Мы не переживём зиму на улице, — сказала она тихо, но так чётко, что мальчик вздрогнул.       — Знаю, — прохрипел он, сжимая монеты в кулаке.       — И что мы будем делать? Наниматься подмастерьями и пытаться найти себе лачугу? Нас никто не возьмёт без рекомендаций и опыта, мы — никто.       Эриан не ответил ей. Всё время он думал об этом, но ответ, в котором он так нуждался, словно намеренно не приходил в сознание. Эвари, так и не дождавшись ответа, тяжело вздохнула, теснее прижавшись к брату.       Её взгляд скользнул по округе, голова почти механически поворачивалась за ним, пока не уставилось на ветхое окошко, державшиеся толи на божьем слове, толи «соплях» бывшего владельца кузнецы. Чисто теоретически, если она разобьет его, чтобы забраться внутрь, то каков будет шанс, что на звук битого стекла кто-то придёт?       Уже мысленно подбирая камешек по крупнее, взгляд вдруг наткнулся на объявление висевшее на одном из столбов, придерживающего навес.       Легко спрыгнув в бочки, она подошла к столбу, вчитываясь в текст:       «Кадетский Корпус объявляет набор. Гарантировано: полное обеспечение (питание, обмундирование, проживание), обучение грамоте и воинскому ремеслу. Возраст: от 12 лет. Срок подготовки — 3 года. Вступающие клянутся верно служить человечеству в рядах Вооружённых Сил.»       Эриан, с минуту наблюдавшей за сестрой, сунул остатки денег в карман и тоже направился к столбу.       — Кадетка... — хмыкнул он, лениво проведя глазами по объявлению, — Ты серьёзно?       — А у нас есть выбор? Твоя простуда может перейти в воспаление лёгких, если продолжим скитаться.       — Это на три года. А после — фактически рабство.       Эвари замерла, будто сначала не поверила в слова брата, а потом резко повернулась к нему, и в её глазах впервые за столько дней вспыхнул не страх, а ярость:       — Рабство — это когда тебе не из чего выбирать. Сейчас у нас выбор есть.       Брат посмотрел на её сжатые губы и на тень решимости, пляшущую в её глазах, сейчас казавшейся незнакомыми. Сестра вспыхивала редко, но метко. И в такие моменты становилась упрямее овцы.       — Ты понимаешь, что нас могут и не... — насупившись, он хотел было возразить, но был перебит сестрой:       — А ты понимаешь, что до нас никому нет дела здесь? — выпалила она, обведя рукой в воздухе круг, подразумевающий город, — Наш дом сгорел. Родителей нет. Ты...       Она на мгновенье замолкла, а после зло ткнула ему палец в грудь.       — Ты можешь умереть здесь, на этой вонючей улице, пытаясь сохранить гордость, которого у нас уже нет. А можешь взять еду, кров и шанс.       Эриан прикусил собственный язык, чтобы не съязвить в ответ, но спустя секунду вдруг осознал — она была права. Чертовски права:       «Их теперь, возможно, ждёт смерть от голода и простуды на грязной улице. И всё, что останется от отца-картографа и матери-химика — это два трупа, которыми даже интересоваться не будут».       Эта мысль врезалась в голову, заставив его неприятно поёжится. Поэтому пришлось засунуть свою гордость и сводолюбие в одно место и согласиться с доводами Эвари.       — Ладно, идём. Умирать тут я не собираюсь. — сказал он, и эти слова прозвучали как приговор самому себе.        Где-то глубоко внутри зашевелилось что-то гордое и острое — последний обломок того мальчика, что ещё неделю назад спорил с отцом за столом, наотрез отказываясь признавать свою неправоту. Он мысленно наступил на это чувство, ощутив почти физическую боль. Гордость была роскошью для живых. А они договорились выжить.       Уже спустя день они стояли в приёмной комиссии, среди сверстников, переговоривающихся о будущей службе, как о развлечение.       «Глупость» — подумала девочка, смотря на них. Глупость идти на службу, если считаешь, что это всё — смех и выпивка где-то в Военной полиции или Гарнизоне.       Когда их вызвали в кабинет, сержант даже не поднял на них голову:       — Имена? Возраст?       — Эриан и Эвари Ройс. Нам по тринадцать. — не глядя соврал мальчик.       — Мотивация? — бубнил он, не отрываясь от бумаг. Его перо царапало по следующему бланку.       — Служить человечеству и отомстить титанам. — отчеканил Эриан.       Сержант наконец посмотрел на них, легко усмехаясь:       — Врешь. Но голод — тоже мотивация. Распишитесь здесь.       Он протянул перо, и Ройс взял его. Пальцы, привыкшие неделю красть яблоки и булки, дрогнули от непривычной лёгкости и рука замерла над бумагой. Он кинул быстрый взгляд на Эвари — она была бледна, дрожала, но решительно кивнула ему.       Эриан поставил две подписи — за себя и за неё. Сержант поставил печать, заключая договор о их будущем.       — Добро пожаловать в Кадетский корпус. Ваш контракт — на три года. Следующие, шагом марш! Контракт был подписан.       Их детство, сгоревшее вместе с домом, теперь официально заменилось на три года солдатской муштры. Они развернулись и вышли в коридор, навстречу новому, чужому миру, пахнущему не кровью и дымом, а дезинфекцией, грубым сукном и принудительным порядком.

Теперь пути назад не было.