Глава 17: Пепел надежды

Акира прислоняется спиной к холодной стене, и холод этот — единственное, что сейчас ощущается реальным. Бетон шершавый, в него вдавлены крошечные камушки, которые впиваются сквозь тонкую ткань куртки, но она не шевелится. Дышит тяжело и рвано, но тихо, чтобы не создать лишнего шума. На висках выступает холодная испарина после долгого бега на сыром осеннем воздухе. Передние пряди неприятно липнут к коже, и она машинально смахивает их, но они тут же возвращаются, прилипая снова. Она осторожно выглядывает из-за угла. Пусто. На мокром асфальте гниют когда-то ярко-красные кленовые листья. С крыш падают одинокие капли, отсчитывая время с мерной, почти издевательской размеренностью. Приморский ветер шелестит листовки на столбах — чьи-то лица, чьи-то имена, чьи-то надежды, напечатанные на дешёвой бумаге и уже намокшие, расплывшиеся. Вокруг ни души. После взрыва стало невыносимо тихо. Сердце колотится где-то в горле, и она не может понять — это из-за бега или из-за того, что творится у неё внутри. В груди, под рёбрами, где-то там, где она давно похоронила всё, что умело чувствовать, разгорается что-то мерзкое. Оно поднимается к горлу, перекрывает дыхание, и Акира не знает, как это назвать. Вина это? Или стыд? Или то самое, чего она боялась всю свою сознательную жизнь — понимание, что она не лучше тех, на кого охотится? Она недовольно фыркает и опускается на корточки. Ладони упираются в колени, голова опускается вниз, и она считает вдохи. Один. Два. Три. Пока пульс не замедляется до того ритма, с которым можно думать. Пока паника не отступает на шаг, позволяя разуму снова включиться. «Ты манипулируешь им». От этой мысли становится тошно. Она пытается успокоить себя обстоятельствами. Манипуляции — её стихия, её единственный инструмент в мире, где у всех есть сила, а у неё только голова. Она умеет это делать. Всегда умела. Расколоть человека за пять минут разговора, найти его слабое место, надавить, нажать, сломать. Это не больно. Это просто работа. Но делать это с Кацуки... Это казалось неправильным. Что-то внутри это отрицало. Там, глубоко, там, где она не позволяла себе копаться, жило крошечное, болезненное «нельзя». Он не заслужил. Он не инструмент. Он — то единственное, что заставило её почувствовать себя живой после долгих лет оцепенения. И она платила ему тем, что использовала его чувства как козырь в своей игре? «Его тревога и гиперопека сейчас только вставят палки в колёса». Логично. Правильно. Тактически верно. Тогда почему внутри так мерзко? Она поднимает голову, смотрит на серое небо в разрыве между крышами. Облака низкие, тяжёлые, они плывут медленно, равнодушно. Где-то там, за ними, должно быть солнце. Она не видела его уже несколько дней. Совсем недавно она уже так поступила. С Рином. Её пальцы, сжимающие край стены, побелели. По сути, Фактум был на грани распада и по пустому взгляду парня можно было с уверенностью сказать — он не лидер. Он не сможет вдохновлять. Он не сможет вести за собой людей. Он был не опасен. И даже когда он согласился на операцию, когда кивнул и сказал «делайте», Акира знала. Знала, что Рин преследует не названные цели. Он изначально шёл на крах как на заслуженный конец. Ему было всё равно. Он просто хотел, чтобы это закончилось. Однако она даже не задумывалась об этом тогда. О том, что можно было просто дать им сгнить изнутри. Не влезать, не рисковать, не использовать живого человека как приманку. Ей нужно было, чтобы Кацуки утвердился на стажировке в Йокогаме. Нужно было повысить уровень доверия к нему. Нужно было раздобыть информацию о Сайто, которую никто больше не мог достать, кроме него. «Я даже его использовать хотела». В груди что-то неприятно кольнуло — не боль, укол совести, такой слабый, что его можно было игнорировать. И она проигнорировала. Тогда. Сейчас — не получается. Почему она вообще считала это допустимым? Акира смотрит на свои руки — тонкие, с выступающими венами, с мелкими шрамами между пальцами. Руки, которые чинили сложные механизмы, собирали оружие, нажимали на спуск, держали нож у горла человека. Они никогда не дрожали. Никогда. Даже когда кровь брызгала на лицо. Даже когда под ней умирали. Но сейчас они дрожат. Едва заметно, мелкой, противной дрожью, которую она не может контролировать. Правда ли она так этого хотела? Или это просто стало привычкой — быть холодной, быть расчётливой в мире, где только сила решает, кто выживет, а кто нет? Есть ли смысл в этой бесконечной погоне за Эйзером? Что изменится, когда он сядет за решётку? Воскреснет ли мама? Или останется только пустота — та самая, которую она пыталась заполнить местью все эти годы? Как она могла бы жить, если бы не держалась за прошлое? Вопрос режет. Потому что ответа нет. Никогда не было. Прошлое — это единственное, что у неё есть. Единственное, что придаёт смысл каждому её действию, каждому вдоху, каждому шагу. Без него она — просто девушка без причуды, без семьи, без будущего. Одна из миллионов, которых мир перемалывает в своей безразличной машине. Был ли отец жив? Могла ли она стать счастливой — по-настоящему, без фальши, без маски, без постоянного ожидания удара в спину? Могла бы не чувствовать отвращение от самой себя сейчас? Она закрывает глаза. Позволяет себе это — секунду слабости, секунду, когда можно не быть аналитиком, не быть охотником, не быть тем, кого боятся и кому доверяют с опаской. Просто девочкой, которая хочет, чтобы всё это прекратилось. Вопрос остаётся открытым. Её цель сейчас — не найти телепорт. Не преследовать Сайто. Есть нечто более опасное. Есть то, что она уловила краем сознания, когда Дзёно убили. Кто-то был там, наверху. Кто-то наблюдал. И этот кто-то — точно не Сайто. Кто-то третий, чьё присутствие она не учла в своих расчётах, и эта ошибка может стоить им всего. Почему она решила вести поиски в одиночку? Потому что она не уверена, что не ошиблась. Потому что если она ошиблась — если за этим никто не стоит, если её паранойя разыгралась, если она поднимет ложную тревогу — тогда она посеет панику. Тогда они потеряют контроль. Акира открывает глаза. В переулке по-прежнему никого. Она поднимает руку, касается наушника — никаких новостей. Она даже не заметила, что уже которую минуту сверлит свои колени хмурым взглядом — пока эхом не раздались тяжёлые шаги, вырвавшие её из раздумий. Звук шёл из закоулка слева, тяжёлый, ритмичный, уверенный. Акира моментально скользнула за деревянную коробку, прижимаясь спиной к гнилым доскам, и направила пистолет в сторону выхода из проулка. По позвоночнику пробежали мурашки. Она опустила взгляд на короб. Теперь, вблизи, он показался ей странным. Никаких обозначений, надписей, размытых наклеек — ничего, что указало бы на содержимое или владельца. Обычный деревянный ящик, каких тысячи на любом складе. Но что он здесь делает? Левой рукой она осторожно доставала нож и подцепила краешек крышки, прибитой на тонкие гвозди. Дерево подгнило под сыростью портового склада — труха осыпалась под лезвием, — поэтому крышку удалось приоткрыть одним движением. Гвозди жалобно скрипнули, но не вырвались. Акира бегала глазами туда-сюда, стараясь не упустить момент, когда чужая тень появится из-за угла. Человек остановился там, за стеной, в трёх метрах от неё. Она заглянула в щель под приподнятой крышкой. Куча связок динамита. Ровные ряды, перевязанные бечёвкой. Девушка нервно усмехнулась. Чистейший нитроглицерин, судя по маслянистому блеску на бумажных обёртках. Откуда они здесь? По технике безопасности нельзя хранить такие вещи на складах и рядом с жилыми районами. Их перенесли сюда перед операцией? Пальцы заскользили по корпусу ящика, ощупывая влажную, трухлявую древесину. Она закусила губу, прокручивая в голове скорость гниения в портовых условиях, влажность, температуру. Примерно две-три недели. Ящик пролежал здесь минимум две-три недели. «Сколько тут ещё таких? Наверняка достаточно, чтобы всё поднять на воздух». Девушка машинально потянулась к кнопке вызова, но не нажала. Нельзя. Голос выдаст её позицию. А неизвестный за углом всё ещё стоял — она слышала его дыхание. «Эта вселенная смеется надо мной». Этот тяжёлый шаг, эта уверенная поступь, это ощущение, что пространство принадлежит тебе, а не тому, кто в нём прячется. Кацуки ходил так же. Не сомневался в победе. Она провела пальцами по корпусу ящика, собирая труху и сырость. Две-три недели. Заговор не рождался сегодня — он зрел, пока они сидели в лазарете, пока планировали операцию, пока думали, что охотятся. А на самом деле — охотились на них. «Я бы восхитилась, если бы не было так мерзко». Потому что это был её метод. Просчитать противника на несколько ходов вперёд. Занять позицию, которую он не ждёт. Ударить, когда он смотрит не туда. Она делала это годами. И сейчас кто-то делал это с ними. За спиной раздался низкий голос — мягкий, почти вкрадчивый, но в нём чувствовалась сталь, которую не спрятать за бархатом: — Я знал, что ты первая сообразишь.

***

Воздух в разрушенном коридоре был густым — смесь бетонной пыли, гари и той сладковатой вони, что всегда остаётся после взрыва, когда горит пластик и плавится металл. Где-то над головой, сквозь пробоину в своде, сочился серый, безнадёжный свет утра, подсвечивая миллиарды пылинок, танцующих в медленном, почти медитативном вальсе. Казалось, само время здесь застыло, разбилось на осколки. Изуку сидел, прислонившись спиной к шершавой стене, и смотрел на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, не переставая. Он сжимал их в кулаки, разжимал, снова сжимал — но дрожь не уходила. Перед глазами всё ещё стояло то лицо — мужчина, который улыбался, пока на его груди отсчитывали секунды. «Я всё ещё могу». Слова застревали в горле, когда Изуку пытался их повторить, и он не знал, то ли это от пыли, то ли от того, что ком, застрявший в груди, никак не хотел рассасываться. Шото стоял рядом. Его левая рука всё ещё дымилась, правая была покрыта тонкой коркой льда, которая уже начала таять, превращаясь в прозрачные капли, стекающие на бетон. Он молчал. Но в этом молчании была не отстранённость, а что-то другое — настороженность, смешанная с усталостью, которую он прятал за привычной маской. Изуку знал эту маску. Видел её на тренировках, на экзаменах, даже когда Тодороки смотрел на отца. Но сейчас в ней появилась трещина — едва заметная, как паутина на стекле, которую можно заметить только под определённым углом. Изуку сглотнул, и горло болезненно сжалось. — Шото, — голос сорвался, прозвучал хрипло, будто он не пользовался им несколько дней. — Ты слышал, что они говорили… когда переговаривались? Там, до взрыва? Тодороки перевёл на него взгляд. — Слышал. — Они говорили не о Сайто, — Изуку подорвался вперёд, и рёбра отозвались тупой, ноющей болью, которую он проигнорировал. — «Командир справится». Это не о нём. Он — пешка. Они говорили о ком-то другом. И ещё… «Беспричудная девчонка» — это ведь Акира. Они пришли за ней, Шото! Он не заметил, как его голос начал подниматься, как слова стали срываться быстрее, перебивая друг друга. Руки перестали дрожать, потому что он сжал их в кулаки так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. — Если есть кто-то, кто стоит за Сайто, кто-то, кто использует его как приманку, то они не дадут ей уйти. Они специально отвлекли нас, заманили в эти катакомбы, чтобы… — Хватит. Голос Шото прозвучал резче, чем обычно. Он не повысил тона, но в нём появилась та сталь, которая режет без ножа. Изуку замолчал, но только на секунду. Он смотрел на друга и не верил. Не верил, что Тодороки может не понимать. — Послушай, — продолжил Шото, и его брови чуть нахмурились, на лбу залегла тонкая, почти незаметная складка. — Ты только что очнулся. У тебя переломаны рёбра и сотрясение, ты буквально умер на несколько минут, и первое, что ты делаешь, — строишь теории заговора. Это не аналитика, это паранойя. Изуку дёрнулся, будто его ударили. Он попытался встать, но боль прострелила бок, и он снова осел на стену, тяжело дыша. — Я не строю теории! — выкрикнул он, и эхо от его голоса заметалось по обрушенному коридору, отражаясь от обломков. — Я слышал их! Дословно! «Агуро выполнил задачу?» — «Походу его грохнули». Задачу — привести Акиру? Но они сказали «беспричудная девчонка». Кто ещё это может быть? Они знали, что она будет здесь. Зачем они атаковали фургон, когда все про-герои ушли преследовать Сайто? И почему прекратили, когда Каччан с ней ушли оттуда? Да они водят нас за нос! — Изуку. Тодороки сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Он присел на корточки рядом с другом, и в его глазах, наконец, появилось что-то живое — не ледяное, не спокойное. Он смотрел на Мидорию так, будто пытался достучаться до него, но не знал, как это сделать, чтобы не разбить вдребезги. — Допустим, ты прав. Допустим, есть кто-то, кто охотится на Мори. Но что ты можешь сделать сейчас? Ты с трудом дышишь. Ты не сможешь даже подняться без посторонней помощи, не то, что защитить её. Он говорил тихо, почти мягко, но в этой мягкости была беспощадная правда. Правда, которая всегда была худшим врагом Изуку. — Я не говорю, что ты бесполезен, — добавил Шото, и его голос дрогнул на последнем слове, всего на долю секунды, — но сейчас ты — обуза. Ты не можешь бегать, не можешь драться, даже если причуда сработает, ты просто развалишься на части после первого же удара. Если ты сейчас ринешься куда-то, ты не спасёшь Мори, просто погибнешь. Изуку смотрел на него, и внутри него что-то обрывалось. Не резко, не больно, а медленно, как рвётся старая верёвка, которую давно пора было сменить. Слова Тодороки падали на него, как камни, и каждый камень был тяжелее предыдущего. — Ты не можешь спасти всех, — сказал Шото, и в его голосе послышалась горечь, которую он не смог скрыть. — Ты всегда хочешь быть хорошим для всех. Спасти всех, защитить всех, успеть везде. Но это невозможно. Ты человек, а не божество. И иногда нужно принимать, что кто-то может пострадать, потому что ты не сможешь их прикрыть. Он замолчал. Его правая рука, та, что покрылась инеем, сжалась в кулак, и лёд хрустнул, осыпаясь крошкой на бетон. Изуку видел, как напряглись его пальцы, как побелели костяшки. Шото было больно говорить это. Возможно, больнее, чем самому Изуку слышать. Но он не останавливался. — Ты ранен. Ты списан со счетов. Всё, поиграли в героев, хватит. Теперь твоя задача — выжить и не мешать тем, кто ещё может действовать. Последние слова повисли в воздухе. Изуку не нашёл сил ответить. Он просто смотрел на свои руки — трясущиеся, слабые, бесполезные. Тот голос, тот самый, что всегда жил в глубине сознания, зашептал снова: «Неудачник. Бесполезный. Никчёмный. Тебе дали причуду, а ты даже не можешь ею правильно воспользоваться. Ты подвёл всех. Снова. Опять. Как всегда». И, чёрт возьми, он безумно злился. «Так действуй, придурок!» Где-то наверху, в обрушенном проёме, послышался треск. Изуку не поднял головы, он даже не моргнул. Он смотрел на свои пальцы и чувствовал, как они перестают ему принадлежать. Как тело становится снова чужим, тяжёлым, ненужным. А затем — звук. Тяжёлый, шаркающий, будто кто-то съезжал по наклонной поверхности, осыпая гравий. И следом — голос, хриплый, срывающийся от бега, но такой знакомый, что у Изуку на секунду перехватило дыхание.

***

Акира не дёрнулась. Потому что дёргаться было поздно. Она повернула голову ровно настолько, чтобы зафиксировать фигуру в поле зрения. Коротко стриженные светлые волосы, влажные от мороси. Мощное телосложение — не культуристическое, а бойцовское, сбитое. Акира медленно, очень медленно, подняла пистолет. Не целилась — держала наготове. Пальцы на спусковом крючке дрогнули — всего на миллиметр. Никто бы не заметил. Но мужчина напротив, кажется, заметил — его губы тронула едва заметная, горькая усмешка. Оба сверлили друг друга внимательными взглядами, следили за каждым мнимым движением — за тем, как дрогнет ресница, как изменится дыхание. Акира понимала: это бесполезно. Она уже догадалась — ещё когда увидела его за спиной, когда поняла, что не слышала шагов до последнего мгновения. Он обвёл их вокруг пальца. Её же методами. Он не просто был на шаг впереди — он сидел у них в голове, читал их планы, знал, куда они побегут, ещё до того, как они сами это решили. И впервые в жизни ей пришлось столкнуться с тем, кто играет на её поле. Внешне она оставалась спокойной. Но в голове сейчас крутилось одно единственное, паническое, срывающееся в истерику: «Что делать? Что же делать? Что, чёрт возьми, делать?» Ни один вариант не складывался. Ни один просчёт не давал стопроцентной гарантии. Впервые за долгие годы она чувствовала себя не охотником, а дичью, которую загнали в угол и сейчас будут добивать. Акира тяжело выдохнула и заправила пистолет в кобуру. Щелчок защёлки прозвучал оглушительно громко в застывшей тишине. Следом нож лёг в ножны коротком движением. Она поднялась на ноги, выпрямилась, расправила плечи. Делать нечего. Придётся импровизировать. — Причуда телепорта у тебя, не так ли? Голос прозвучал ровно, почти буднично. Но в этом «почти» скрывалась сталь. Она не спрашивала — утверждала. Иначе бы она заметила, как он оказался у неё за спиной. Её периферийное зрение, её привычка всегда держать в поле зрения все точки входа — они не могли подвести. Только мгновенный перенос в пространстве объяснял эту бесшумную, невозможную близость. Мужчина чуть склонил голову. Его светлые волосы, влажные от мороси, блеснули в тусклом свете, падающем из разрыва в облаках. — Несложно было догадаться, правда? Акира презрительно фыркнула. Но внутри что-то неприятно кольнуло. Даже манера переговоров. Эта вкрадчивая, почти ласковая интонация, когда противник чувствует себя в безопасности и позволяет себе быть вежливым. Она сама так говорила. С теми, кого уже просчитала до конца. — Правда. Она подняла взгляд исподлобья и осмотрела оппонента с холодным, цепким интересом. На вид — около сорока. Может, чуть больше. На лбу начали проступать морщины — не глубокие, но уже заметные, особенно когда он хмурился, а хмурился, судя по всему, он часто. Левую бровь рассекал широкий розоватый шрам. Свежий. Месяц-полтора, не больше. Кожа вокруг ещё не до конца разгладилась, края слегка припухшие. Одет он был просто: серая футболка, потёртые джинсы, тяжёлые армейские ботинки. Никаких намёков на экипировку. На груди, поверх футболки, висел серебряный кулон. На первый взгляд, вполне обычный. Украшение, каких тысячи. Но от него исходило что-то, чего она не могла объяснить. То самое ощущение, когда воздух становится тяжелее, когда подкорка кричит «опасность», а разум не может найти причину. «Ненавижу иметь дело с такими кадрами». Слишком спокойными. Слишком уверенными. Слишком похожими на неё. — Скажи, как зовут тебя, что ли. Слова вырвались почти против воли. Ей вдруг стало неловко от этой странной, тянущей паузы, от того, что они стоят здесь, в трёх шагах друг от друга, и никто не нападает, никто не убегает, просто смотрят и ждут. Будто она пришла к нему на приём, а не застала врасплох в переулке с динамитом под рукой. Мужчина подавил смешок и его губы тронула улыбка. Какая-то... тёплая? Искренняя? От этого стало ещё хуже. — Кёдзиро Окута. Сердце пропустило удар. Окута. «Вот, значит, как…». — Акира Мори, — услышала она собственный голос, будто со стороны, будто кто-то другой говорил за неё. — Будем знакомы. Окута кивнул. Один раз, по-военному. И сделал шаг вперёд. Акира отступила назад и пяткой уперлась в край деревянного ящика. Дерево жалобно скрипнуло, и она на секунду потеряла равновесие, но устояла. — Пойдём со мной по-хорошему, — произнёс Окута, и его голос стал мягче, почти отеческим. С лица не сходила та самая искренняя, тёплая улыбка. Будто он уговаривал капризного ребёнка, а не брал в плен девушку, которая минуту назад целилась ему в голову. Чему он радуется? Почему улыбается? Откуда эта уверенность, что она подчинится? Акира мотнула головой. Резко, отгоняя наваждение. К чёрту всё.

***

— Нашёл! Кацуки приземлился на бетонную плиту рядом с ними, спрыгнув с обломка, который нависал над коридором. Его куртка была в пыли и саже, на лице засохла кровь из рассечённой брови, но глаза метались от одного парня к другому, сканируя, оценивая, выискивая раны. — Ну вы и устроили, — он сплюнул в сторону, размазывая сажу по щеке. — Я уже всё обыскал. Цукаучи на связи. Он коснулся наушника, бросил короткое: «Нашёл. Двое, живы. Деку ранен». И снова перевёл взгляд на них. Его глаза остановились на Изуку, и в них мелькнуло что-то — не жалость, нет. Что-то более сложное, более личное. — Деку вне игры, — сказал Шото, и голос его был ровным, но в нём не было той жёсткости, что минуту назад. Он просто констатировал факт, даже не глядя на Изуку. Кацуки фыркнул. Он подошёл ближе, присел на корточки перед Изуку, и его взгляд прошёлся по телу друга — от бледного лица до рук, которые всё ещё дрожали. Он не сказал ни слова. Просто осмотрел, оценил, и, видимо, что-то внутри него решилось. В наушнике затрещало. Кацуки поднёс пальцы к динамику, слушая приказ Цукаучи. Изуку видел, как он кивнул, как его челюсть сжалась, а потом расслабилась. — Принято, — бросил он. — Детектив говорит, — он перевёл взгляд на Тодороки, — ты продолжишь преследование Эйзера. Я доставлю Деку на базу. Шото замер на секунду. Он смотрел на Бакуго, на его лицо, на то, как он коротко кивнул, не оставляя места для споров. Потом перевёл взгляд на Изуку. Тот сидел, опустив голову, и не смотрел ни на кого. Шото хотел что-то сказать. Может, извиниться. Может, объяснить, что он не хотел быть жестоким. Но слова застряли в горле. Он развернулся и исчез в полумраке разрушенного коридора. Тишина стала гуще, тяжелее. Кацуки стоял над Изуку, и несколько секунд ничего не происходило. Потом он опустился на одно колено, грубо, без церемоний, и подхватил друга под мышки. Изуку даже не сопротивлялся, когда его приподняли, когда перекинули руку через плечо. Он просто позволил себя вести, как мешок с мусором, как обузу. Тело двигалось само, в ногах не было сил, только тупая покорность. Они медленно, тяжело, шли по развалинам. Кацуки нёс его, молча, только слышно было его дыхание — сбивчивое, но не сдавленное. Когда они вышли наружу, в серый, холодный свет, на поверхность, где ветер с залива обдал их сыростью, он остановился. Усадил Изуку на обломок бетонной плиты, сам сел рядом. Помолчал. Изуку не поднимал головы. Он смотрел на свои руки, которые почему-то перестали дрожать, и не понимал, лучше это или хуже. — Слушай сюда, задрот, — голос Кацуки был низким, почти хриплым. Он не кричал. Это было странно. Бакуго всегда кричал. Но сейчас он говорил тихо, и в этой тишине была та самая опасная сила, от которой у Изуку внутри что-то ёкнуло. — Ты слышал, что я сказал Цукаучи? — продолжил Кацуки, и его алые глаза смотрели куда-то вперёд, на серую гладь залива, которая угадывалась за крышами портовых складов. — Я сказал, что ты ранен. Я не сказал, что ты бесполезен. Я не сказал, что ты списан. И если я, мать твою, не говорю этого, то никто не имеет права. Он повернул голову, и Изуку почувствовал на себе его взгляд. Жёсткий, колючий, но не злой. Скорее… испытующий. — Ты сейчас сидишь и думаешь: «Я неудачник, я ничего не могу, я подвёл всех». Я знаю эту твою песенку, я слушаю её ещё с детского сада. Но, чёрт возьми, ты никогда не сдавался. Ты купил эту дурацкую тетрадку и начал записывать всё подряд. Ты всегда пытался, даже когда физически не мог. Изуку поднял голову. В его глазах, пустых секунду назад, мелькнуло что-то — слабая искра, которую он сам не мог разглядеть. — Но Шото прав… — Шото — зануда, который думает, что логика решает всё, — перебил Кацуки, и в его голосе прорезалась привычная резкость. — Он прав только в одном: сейчас ты не можешь драться. Но это не значит, что ты не можешь ничего. Ты думаешь, я просто так бегал за тобой? Я мог бы оставить тебя там, с Двумордым, и пойти искать эту чокнутого снайпера. Но я пошёл за тобой. Почему, как думаешь? Изуку не ответил. Он просто смотрел на Кацуки, пытаясь понять, куда тот клонит. «Потому что это приказ Цукаучи?» — Потому что ты нужен, — сказал Бакуго, и в его голосе появилась та самая откровенность, которую он прятал за слоями ярости и презрения. — Может, не здесь, не сейчас, не в этом бою. Но вообще. Ты нужен нам. Он замолчал, словно эти слова стоили ему больше, чем любой взрыв. Он смотрел на свои руки, на сбитые костяшки, на потрескавшуюся кожу. Потом перевёл взгляд на Изуку, и на его лице промелькнуло выражение, которого тот никогда не видел. Что-то… доверительное. Почти уязвимое. — Помнишь, когда мы были детьми, я нарвался на хулиганов на стройке за домом, и ты притащил свою маму, хотя я тебя гнал, — сказал он вдруг. Голос его стал тише, и он смотрел не на Изуку, а куда-то сквозь него, в то далёкое лето. — Ты тогда мог просто сбежать, испугаться. Но ты остался. Ты всегда остаёшься, Деку. Даже когда я тебя бью, даже когда я говорю гадости. Ты не уходишь. Он усмехнулся, криво, только уголками губ. И эта усмешка была не насмешливой, а какой-то… грустной? Или ностальгической? — Ты единственный человек, которому я могу доверить почти всё, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выдавливал их из самой глубины. — Не потому, что ты сильный, а потому что ты не сдаёшься. Ты не даёшь другим сдаваться. Даже когда сам разваливаешься на куски. Изуку почувствовал, как внутри него, там, где уже разрасталась пустота, вдруг зажглась маленькая искра. Тёплая, живая. Он не мог найти слов, чтобы ответить, и поэтому просто смотрел на Кацуки — на его лицо, на его шрамы, на его глаза, которые сейчас не горели яростью, а светились чем-то другим. Он хотел сказать что-то колкое, как обычно, чтобы скрыть своё смущение. Но слова застряли в горле, и он лишь тихо, почти беззвучно, рассмеялся. Смех вышел хриплым, болезненным, но настоящим. — Каччан… ты теперь психолог? — выдавил он, и его улыбка была кривой, но в ней было тепло. Кацуки фыркнул, дёрнул плечом, отворачиваясь, чтобы спрятать выражение лица. Но краем глаза Изуку увидел, как его губы дрогнули в ответной улыбке. Она была короткой, почти незаметной — но она была. А потом она исчезла. Кацуки снова стал серьёзным, и в его голосе прорезалась та сталь, которая всегда была в нём, когда он говорил о деле. — Скорее всего, детектив отправит меня следом за Двумордым, — сказал он, и его взгляд стал тяжёлым, цепким. — Но нет никакой гарантии, что в фургоне вы останетесь в безопасности. Разгуливает тут один кадр, который ножевщика из Фактума грохнул. Скорее всего, у него есть причуда телепортации. Изуку нахмурился. В груди что-то щёлкнуло — не боль, не страх, а осознание. Кацуки слышал его разговор с Шото. Слышал и принял его версию. Он не смеялся над паранойей. Он не называл это бредом. Он просто… подтвердил. — Ты… ты веришь мне? — спросил Изуку, и голос его дрогнул. Бакуго посмотрел на него. Долго, пристально, так, что казалось, он видит не только глаза, но и душу. — Я не верю тебе, — сказал он, и сердце Изуку ухнуло вниз. Но Кацуки продолжил: — Я знаю тебя. Если ты что-то сказал, значит, ты в этом уверен. Хотя ты и идиот, но в таких вещах ты не ошибаешься. Он поднялся, стряхнул пыль с куртки, и его лицо стало жёстким, сосредоточенным. — Слушай сюда, — его голос стал низким, почти шипящим. — Костьми ляг, но Акиру им не отдавай. Даже если позвоночник осыплется в трусы, даже если придётся врать, хитрить, притворяться — ты должен защитить её. Не дай ей сломаться, если ситуация выйдет из-под контроля. Ты её спасёшь, Деку. — Я сделаю, — сказал он, и в его голосе появилась та самая сталь, которую Кацуки знал с детства. — Я не подведу.

***

Её рука выхватила пистолет из кобуры быстрее, чем успела моргнуть. Два выстрела — почти одновременно, с минимальным смещением дула, чтобы пули легли в разные точки цели: одна в голову, вторая в грудь. А левая рука, незаметно, скользнула за спину, пальцы нащупали холодный рифлёный корпус гранаты, выдернули чеку. Она скинула её в щель между ящиком и стеной, даже не глядя. Но Кёдзиро не шелохнулся. Перед ним, в миллиметре от лица, возникли голубые пластины. Пули ударились о них с глухим звоном, расплющились и упали на мокрый асфальт с металлическим стуком катящейся гильзы. Акира сорвалась назад. Ноги сами понесли её в переулок, за угол. Бежала быстрее, чем когда-либо. И не успела. Взрыв ударил в спину. В ушах зазвенело — высоко, противно, навязчиво. Звон перекрывал всё: её собственное дыхание, стук сердца, треск огня. Картинка перед глазами распадалась на цветные пятна: оранжевое, красное, чёрное. Она не понимала, где верх, где низ. Тело перестало слушаться. Ей казалось, что она летит — или падает? — и не может остановиться. Потом пришла боль. Вспышка — чистая, белая, ослепительная. Она прокатилась от плеча до кончиков пальцев, сжалась в тугой узел где-то в локте и взорвалась снова. Акира хотела закричать, но из горла вырвался только сдавленный, влажный хрип. Рот наполнился железным вкусом крови. «Как его не раздражает этот звон в ушах после взрыва...?» Мысль пришла откуда-то из глубины, из того самого места, где она прятала всё, что помогало ей оставаться собой. Сравнение с Кацуки. Его вечные взрывы, его привычка ходить по краю, его насмешливое «да это так, больше баловство». Он терял слух на секунды, на минуты — и никогда не жаловался. Просто продолжал драться.

***

Фургон встретил их тишиной. Тяжёлой, липкой, неправильной. Она осела на стенах, на мониторах, на спинках кресел, как та самая пыль, что покрывала всё вокруг. Даже гул серверов, обычно монотонный и убаюкивающий, казался сейчас приглушённым, будто кто-то накрыл колонки плотной тканью. Кацуки ворвался внутрь первым, едва не сорвав дверь с петель. Он был весь в пыли, в саже, на скуле запеклась кровь, но он не чувствовал ничего, кроме одной-единственной, пульсирующей в висках мысли. Он обвёл взглядом помещение. Пусто. Кресло Цукаучи было развёрнуто к мониторам, экраны горели синим, на одном из них бежали строки данных, на другом мерцала схема здания. Но Акиры не было. Сердце, секунду назад колотившееся где-то в горле, вдруг ухнуло вниз. В самую бездну, в ту тёмную, ледяную пропасть, которую он знал слишком хорошо. Туда, где останавливается время и все звуки становятся приглушёнными, как сквозь толщу воды. Он перевёл взгляд на Цукаучи. Детектив сидел в своём кресле, расслабленно откинувшись на спинку, и даже не обернулся на их появление. Его пальцы лежали на подлокотниках, а взгляд был устремлён на мониторы, будто он наблюдал за чем-то, что происходило за пределами фургона. Кацуки сделал шаг. Второй. И его голос, сорванный, хриплый, вырвался наружу, прежде чем он успел его сдержать: — Где она? Цукаучи медленно, очень медленно, повернул голову. В его чёрных глазах не было удивления. Не было тревоги. Была только та самая усталость, которая въелась в него за последние часы, превратив в серую, выжженную тень. — Мори вышла, — сказал он ровно, будто сообщал о погоде. — Сказала, что засекла неопознанную цель в восточном секторе. Ушла на разведку. Бакуго не дышал несколько секунд. Воздух застрял в груди, превратившись в ледяной ком, который не давал сделать вдох. Он смотрел на Цукаучи, на его невозмутимое лицо, и внутри него, где-то глубоко, разгоралось что-то тёмное, горячее, неконтролируемое. — Ты… — голос его сорвался, превратился в низкое, угрожающее рычание. — Ты отпустил её одну? Сказал ей, чтобы не рыпалась лишний раз, и отпустил? Он не ждал ответа. Он уже разворачивался к выходу, когда снаружи, где-то в восточном секторе, раздался оглушительный грохот. Он был глухим, но мощным — таким, от которого задрожали стёкла в фургоне и на мониторах рябью пошли помехи. Взрыв. Кацуки замер на пороге. Его глаза, алые, горящие, метнулись к источнику звука. Он знал этот звук. Слишком хорошо знал. Он слышал его сотни раз на тренировках, на стажировках, на реальных заданиях. Но сейчас этот звук бил по нервам иначе. Слишком близко. Слишком внезапно. И в следующую секунду он уже не думал. Не анализировал. Не просчитывал. В голове осталась только одна мысль, пульсирующая, навязчивая, как сигнал тревоги: «Она. Это точно она. Снова вляпалась. Снова полезла туда, куда не надо, потому что думает, что справится». Он рванул вперёд, но на выходе его перехватил Изуку. — Каччан! — голос Мидории был хриплым, но в нём не было той слабости, что была в катакомбах. — Я быстрее. Моя причуда. Дай мне шанс. Бакуго остановился. В его глазах метнулась ярость, отрицание, страх. Он смотрел на Деку, на его бледное лицо, на руки, которые всё ещё дрожали, но он видел и другое — в зелёных глазах, обычно таких тёплых, сейчас горела сталь. Решимость. Готовность. Кацуки стиснул зубы. Внутри него боролись два голоса: один кричал, что он должен бежать сам, не доверять никому, не рисковать чужими жизнями. Другой, более тихий, но более настойчивый, шептал: «Он справится. Ты знаешь, что он справится. Он никогда не подводил». — Беги, — выдохнул он, и в этом слове было всё: и страх, и надежда, и то самое доверие, которое он не давал никому, кроме Деку. Изуку кивнул. Он не стал тратить время на слова. Он просто закрыл глаза на секунду, сосредоточился, и Кацуки увидел, как по его телу пробежали зелёные молнии. Сначала слабые, едва заметные, потом — ярче, мощнее. Они покрыли его руки, плечи, грудь, засветились в глазах, заставляя зрачки расширяться и сужаться в такт с пульсом. Воздух вокруг него начал дрожать. Мелкие камешки на полу зашевелились, подпрыгнули. Где-то вдали, за стенами фургона, послышался низкий гул. Изуку открыл глаза. В них не было страха. Была та самая ясность, которую Кацуки видел только перед тем, как Деку делал то, на что никто другой не был способен. А затем его не стало. Он исчез так быстро, что Кацуки не успел моргнуть. Только облако пыли и брызг поднялось в том месте, где он стоял, и лёгкий треск электричества, который затих через мгновение. Бакуго стоял на пороге, смотрел туда, где только что был Деку, и чувствовал странную пустоту внутри. Не ту, что от страха, а ту, что от осознания, что сейчас всё решается без него. Что он не контролирует ситуацию. Что он может только ждать. И это было хуже любого боя. Он шагнул вперёд, вышел из фургона, и его глаза впились в восточный сектор. Он побежал следом. Не так быстро, как Изуку, но с той же отчаянной решимостью.

***

Сознание отключило боль, как ненужную опцию, чтобы не дать умереть от шока. Всё стало вдруг лёгким, почти невесомым. Она видела себя со стороны — падающую, переворачивающуюся в воздухе, ударяющуюся о стену, сползающую по кирпичной кладке вниз. Но не чувствовала ничего. Вокруг горело. Пламя лизало стены, деревянные ящики вспыхивали, как спички, чёрный дым поднимался к серому небу, смешиваясь с тучами. Асфальт под ногами оплавился, превратился в чёрную, липкую массу. Акира поднялась. Не помнила, как. Просто оказалась стоящей. Колени дрожали, тело качало из стороны в сторону. Она еле передвигала ноги — тяжело, волоча их, будто каждая весила тонну. Где-то впереди, сквозь дым и пламя, мелькнул знакомый силуэт. Последнее, что она увидела, — блеск зелёных молний. Они рассыпались в воздухе тысячами искр, ослепили на секунду — и погасли. Она не чувствовала правую руку. Девушка опустила взгляд и замерла. Там, где должно было быть предплечье, где под курткой прятались шрамы и тонкая, бледная кожа, теперь было настоящее месиво. Ткань висела клочьями, пропитанная чёрным и алым. Из рваных краёв торчали осколки костей — белые, неестественно чистые на фоне обгоревшей плоти. Кровь вырывалась пульсирующими толчками, заливая брюки, ботинки, всё под ногами. Акира ударилась другим плечом о стену. Прислонилась к холодному, покрытому сажей кирпичу и уставилась на культю, которая ещё секунду назад была её рукой. Она усердно, сосредоточенно, с детским упрямством попыталась пошевелить пальцами. Раз, другой, третий. Ничего. Только тупая, далёкая пульсация в том месте, где пальцев больше не было. Чей-то голос пробивался сквозь звон в ушах. Сначала далёкий, едва различимый, потом ближе, громче. Она не разбирала слов, только интонацию — встревоженную, срывающуюся. Голос звал её по имени. Кто-то бежал к ней, пробираясь сквозь дым и огонь. А потом она услышала это. Противный, влажный хруст — как будто кто-то ломал сырые ветки. Связки лопнули, мышцы разорвались, и то, что осталось от её правой руки, с мерзким, тошнотворным звуком оторвалось от плеча и упало на асфальт. Она забыла, что нужно дышать. Воздух застрял в горле ледяным комом, лёгкие сжались, отказываясь работать. Она смотрела и не могла отвести взгляд. Тошнота подкатила к горлу, обожгла, но вырвался только сухой, надрывный кашель — без рвоты, без облегчения, просто спазм, от которого тело согнулось пополам. Тело стало внезапно невесомым. Акира не почувствовала, как завалилась на бок, не почувствовала, как висок ударился об острый край кирпичной кладки, не почувствовала, как кровь из рассечения смешалась с той, что уже заливала асфальт. Она не чувствовала ничего. Только звон в ушах. Высокий, навязчивый, бесконечный. И чей-то крик — далёкий, искажённый. А потом — темнота. Глубокая, тёплая, обещающая покой.

***

Изуку летел над крышами. Мир превратился в размытую полосу серого и коричневого, и только зелёные всполохи его причуды выхватывали из общей массы отдельные детали: ржавую арматуру, трещины в бетоне, остовы старых кранов. Он не думал о том, как контролировать силу. Не просчитывал процентное соотношение в конечностях. Не вспоминал о великой миссии, возложенной на него. Всё это исчезло, растворилось в воздухе, оставив только одну, пульсирующую в груди цель. Его глаза бегали с бешеной скоростью, сканируя каждую тень, каждое движение. Он искал её, только её — не злодеев, не врагов, не угрозы. В этом хаосе звуков и красок он отчаянно выискивал один силуэт. Маленький, хрупкий, но такой упрямый. И когда он заложил крутой вираж, не вписавшись в поворот и задев плечом угол здания, боль пронзила плечо, но он даже не замедлился. Он просто шикнул сквозь зубы, перехватил равновесие, прыгнул с приседа, ухватился за ржавый столб и, используя импульс, взлетел в воздух, переворачиваясь через спину и приземляясь на крышу. Сердце колотилось в такт с его шагами, дыхание сбилось, в груди саднило от напряжения, но он не останавливался. Он перепрыгивал с одной крыши на другую, скользил по мокрой черепице, перекатывался через парапеты, и каждое движение давалось ему с невероятной лёгкостью. Потому что он не думал. В голове стояла странная, пугающая тишина. Та самая, которая приходит, когда все страхи и сомнения отступают, оставляя только одну, ясную цель. Изуку не чувствовал себя героем. Не чувствовал себя преемником Всемогущего. Он чувствовал только боль в рёбрах, сбитое дыхание и бешено колотящееся сердце. И одну мысль: «Где она? Где? Я должен её найти». Он приземлился на очередную крышу, когда внизу, в узком переулке, мелькнуло что-то. Изуку замер. Его глаза, привыкшие к полумраку, сфокусировались, и он увидел её. — Нашёл, — выдохнул он, и голос его прозвучал тихо, почти невесомо. Но он не успел сделать и шага, как сердце рухнуло куда-то вниз. И в тот же миг он понял: что-то пошло не так. Она лежала у стены. Её тело было неестественно выгнуто, голова запрокинута, лицо — бледное, почти серое, с размазанной по щеке копотью и кровью. Волосы, всегда такие аккуратные, теперь превратились в спутанный, слипшийся комок, в который въелась пыль, сажа и алая, ещё тёплая влага. Они липли к вискам, к шее, к обломкам кирпича под головой. А потом его взгляд упал ниже. Рука. Рядом, в нескольких сантиметрах от тела, валялась оторванная конечность. Изуку не сразу понял, что это. Пальцы, сведённые судорогой, торчали в разные стороны, кожа была обожжена, кости белели на срезе. Тошнота подкатила к горлу мгновенно. Она была острой, невыносимой, она сжимала пищевод, выворачивала желудок, заставляла рот наполняться слюной. Изуку сглотнул, но ком не уходил. Он стоял на краю крыши, вцепившись пальцами в ржавый парапет, и смотрел на эту картину, и внутри него что-то ломалось. Он не помнил, как спрыгнул. Прыжок получился резким, неуклюжим — рёбра пронзила острая, режущая боль. Он почувствовал, как острые кости царапают кожу изнутри, как что-то хрустит при приземлении, но он даже не вскрикнул. Он просто покатился по мокрому асфальту, поднимая облако брызг и грязи, и его колени с глухим ударом встретились с землёй. — Акира, — выдохнул он, и голос его сорвался, превратившись в хрип. — Акира! Он попытался встать, но ноги не слушались — дрожали, подкашивались, будто он забыл, как на них стоять. Он упал снова, на четвереньки, и его пальцы, дрожащие, грязные, вцепились в мокрый асфальт, оставляя на нём кровавые следы. Он смотрел на неё, на её неподвижное тело, на лужу крови, которая расползалась всё шире, и где-то в груди, там, где должно было быть сердце, пульсировала одна мысль: «Я не успел. Я опоздал. Я не успел, не успел, не успел». Поднялся. Не знал, как. Просто встал — шатаясь, согнувшись от боли в рёбрах, но встал. Сделал шаг. Второй. Третий. Каждый шаг отдавался в груди, в спине, в каждой клетке, но он шёл. Дым рассеивался, и в его серой пелене начали проступать очертания мужской фигуры. — Я же просил по-хорошему, — сказал он, и его голос прозвучал мягко, почти ласково. Изуку замер. Слова повисли в воздухе. Мидория стиснул зубы так, что челюсть заныла, а на скулах выступили желваки. Пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. Он не знал, кто этот человек. Не знал, почему он здесь. Но он знал одно: он не даст ему приблизиться к ней. Не даст. Изуку бросился вперёд. Он не думал о боли. Не думал о рёбрах, которые рвали изнутри. Не думал о том, что его тело кричит, что оно на пределе. Он просто бежал, а мир вокруг превратился в размытую полосу серого и оранжевого. Упал на колени рядом с ней, и его руки, дрожащие, грязные, скользнули под её тело. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Её голова безвольно откинулась назад, волосы зацепились за его запястье, оставляя на коже влажный, липкий след. Изуку подхватил её — одной рукой обхватил поперёк груди, второй под колени, — и рванул вверх. Мир снова превратился в размытую полосу, но теперь в его руках было её тело, её дыхание — слабое, почти незаметное. Он чувствовал, как её кровь пропитывает его куртку, как она стекает по его руке. Он не мог понять, сколько крови она потеряла. Боялся представить. В груди, там, где ещё секунду назад была только пустота, теперь билась паника. Она была холодной, липкой, она заполняла лёгкие, не давая сделать вдох. Он бежал, перепрыгивая через обломки, скользя по мокрому асфальту, и думал только об одном: «Не умирай, не умирай, не умирай». Она была в его руках. Она была жива. Пока жива. И он должен был довести её до фургона. Должен был. Потому что, если он остановится, они оба умрут. А он не мог позволить ей умереть. Не сейчас. Не когда она только начала улыбаться. Не когда они только начали верить в своё счастье. Он сжал её крепче, прижимая к себе, чувствуя, как её голова касается его плеча, как её дыхание — слабое, почти неслышное — щекочет его шею. — Держись, — прошептал он, и голос его сорвался. — Пожалуйста, держись.