Глава 16: Цена места

Несколькими минутами ранее.

Катакомбы встречали сыростью. Она заползала под одежду липкими, холодными пальцами, оседала на коже, смешивалась с потом и заставляла дыхание казаться тяжелее, чем оно было на самом деле. Потолки нависали низко — бетонные своды, покрытые сетью трещин, давили на плечи, словно вся эта многотонная толща вот-вот рухнет и похоронит их заживо. Коридоры сужались, заставляя плечи царапать шершавые стены, а воздух стоял спёртый, пропитанный гнилью, машинным маслом и чем-то ещё — тошнотворным, будто где-то неподалёку разлагалось что-то, чему не место среди живых. В темноте шуршали крысы. Мелкие, юркие тени метались у ног, скребли когтями по битому кирпичу, надрывно пищали. Они боялись. Слишком долго здесь никто не ходил. Слишком долго тишина принадлежала им. Изуку летел вперёд, почти не касаясь пола. Причуда гудела под кожей, разгоняя кровь, наполняя мышцы той самой, давно знакомой силой, которая позволяла двигаться быстрее, чем успевала думать голова. Поворот. Ещё поворот. Слева — ответвление, заваленное ржавой арматурой. Справа — люк с оборванными петлями. Прямо — узкий проход, где двум не разминуться, где стены так близко, что начинают казаться живыми, дышащими, сжимающими рёбра. Он преодолевал их один за другим, и с каждым шагом его лицо становилось всё мрачнее. «Если моя догадка верна...» Мысль не закончилась. Он не позволял ей оформиться полностью, потому что знал: как только назовёшь вслух — даже про себя — она станет реальностью. А реальность и без этого была паршивой. Враги атаковали координационный центр. Били по фургону. Там, наверху, земля содрогалась от взрывов, воздух плавился от причуд. А потом их перераспределили. Бакуго и Мори покинули укрытие. Джинс ушёл на подмогу Ястребу и Старателю. И... И атаки прекратились. Не ослабли. Именно прекратились. Как по команде. Как будто кто-то щёлкнул выключателем, и головорезы, ещё минуту назад готовые разорвать фургон в клочья, вдруг потеряли интерес и растворились в дыму В наушнике голос Цукаучи звучал ровно. Чётко. Без помех. Детектив давал команды, переключал каналы — и в этом спокойствии было что-то неправильное. Слишком гладко. Слишком... ожидаемо. «Пыль в глаза», — подумал Изуку, огибая очередной поворот. Подошвы скользнули по мокрому бетону, но он удержал равновесие. — «Нам определённо бросают пыль в глаза». Они играли на чувстве долга. Знали, что герои не смогут упустить Сайто. Что погоня — главный приоритет. Что пока цель впереди, никто не остановится, не обернётся, не спросит себя: «А точно ли мы бежим туда, куда надо?». За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь. Старая поговорка всплыла в голове и застряла там, как заноза. Изуку стиснул зубы. Сзади, в десятке шагов, тяжело дышал Шото. Он не отставал — Тодороки не из тех, кто отстаёт, — но держался чуть поодаль. Его дыхание было ровным, почти спокойным, будто они не бежали по сырым катакомбам, а совершали утреннюю пробежку вокруг академии. Правая сторона тела покрылась инеем — лёгкий, едва заметный слой, который рос и таял, рос и таял в такт шагам. Под ногами хлюпали лужи: Шото замораживал их, чтобы скользить быстрее, и тут же растапливал паром, чтобы не дать коридору превратиться в каток. Собранный. Холодный. Идеальный. Изуку поймал себя на мысли, что завидует. Не той, детской, жгучей зависти на первом году обучения, когда он смотрел на Тодороки и видел недосягаемую вершину. Нет. Другая. Тихая, усталая. Зависть человека, который тащит на себе тяжесть принятия решений и видит, как другой идёт рядом без сомнений. «Но он же должен был заметить». Должен. Шото не глуп. Он анализирует, просчитывает, видит то, что другие пропускают. Если Изуку понял, что их ведут за нос, то Тодороки понял тем более. «Тогда почему молчит?» Ответа не было. И это отсутствие ответа давило сильнее, чем бетонные своды над головой. Внезапно света стало больше. Сначала Изуку подумал, что это галлюцинация — эффект долгого пребывания в темноте, когда мозг начинает дорисовывать то, чего нет. Но это оказалось не так. Лампы мигали теперь не жёлтым, мягким, почти уютным светом, как те, что остались позади, а красным. Тревожным красным. Вспышки резали глаза, выхватывали из мрака то стену с осыпавшейся плиткой, то груду битых поддонов. Тени прыгали, ломались, множились, превращая узкий коридор в лабиринт, где каждый угол скрывал угрозу. Изуку остановился. Слишком резко — подошвы скрипнули по мокрому бетону, и где-то в темноте, в ответ на этот звук, зашуршали крысы. Он не обратил внимания. Стоял, дышал часто и глубоко, прислушивался к себе — не к телу, к чему-то глубже, к той части сознания, которая никогда не ошибалась. Коридор расширился. Поворотов стало больше — ответвления уходили влево, вправо, вверх, куда-то в темноту, где потолок терялся из виду. Теперь здесь могли устроить засаду. А ещё здесь не было следов. Никаких. На покрытом лужами, скользком полу — ни отпечатков обуви, ни сбитой грязи, ни царапин. Будто Сайто прошёл по этому коридору, не касаясь земли. Будто его здесь никогда не было. Изуку провёл ладонью по лицу, смахивая холодную, противную испарину, выступившую на висках. Глаза слипались от напряжения, но он заставил себя ещё раз осмотреться. «Я точно туда иду?» Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как тот самый бетонный потолок. Он чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Там, наверху, может быть, решается судьба операции. А он здесь, в промозглых катакомбах, бежит за призраком. В голове пробежала усталая, вымученная мысль, от которой захотелось выругаться вслух: «Да когда это уже закончится?» Он уже поднёс руку к наушнику, чтобы уточнить у Цукаучи маршрут, но замер. На стене, прямо напротив, в красном мигающем свете заплясали тени. Где-то впереди, за поворотом, где коридор разветвлялся на три узких прохода, кто-то был. Изуку прижался спиной к шершавому бетону, затаил дыхание. Сердце колотилось где-то у самого горла, но он заставил себя успокоиться и слушать. Голоса долетали обрывками, искажённые эхом: — … Агуро выполнил задачу? — Походу его грохнули. — Как грохнули⁈ Этот псих не может даже беспричудную девчонку приволочь? — Да не кипишуй ты. Командир с этим точно справится. Наше дело — сидеть тут и ждать. Изуку нахмурился и вжался в стену с такой силой, будто желал с ней слиться, стать частью холодного бетона, раствориться в трещинах и плесени. «Они… говорят об Акире?» Мысль ударила наотмашь, перехватила дыхание. Беспричудная девчонка. Пазл, который он пытался собрать последние полчаса, вдруг дёрнулся, сложился в новую, страшную картинку. Они не просто удерживают позиции. Они ждали. Знали, что кто-то придёт. Знали, что они пойдут за Сайто. И пока он здесь, в этих чёртовых катакомбах, бежит за тем, кого здесь нет… Кто-то невесомо коснулся его плеча. Изуку среагировал раньше, чем успел подумать. Пальцы вцепились в запястье, рывок, залом — техника захвата, отработанная до автоматизма на тренировках, когда Айдзава вырубал свет и заставлял их действовать вслепую. — Хорошо, что не теряешь хватку, — раздался тихий, спокойный голос. Изуку моргнул, фокусируя зрение. Красный свет мигнул, и в его пульсирующей вспышке проступило знакомое лицо — спокойное, чуть насмешливое, с разноцветными волосами, прилипшими к потному лбу. Тодороки. Он разжал пальцы. — Ты чего так тихо подкрался? — Думал, ты слышал, — Шото повёл плечом, сбрасывая с куртки капли конденсата, и кивнул в сторону, откуда доносились голоса. — Там трое. Изуку поднял один палец к губам — жестом показал: «Тише, не шуми». Тодороки кивнул. Его глаза, привыкшие к полумраку, сузились, и он чуть дёрнул рукой в сторону врагов, будто спрашивая: «Нападаем?». Изуку покачал головой. Не успел он объяснить, почему это плохая идея — потому что каждый взрыв или заморозка могут обрушить эти хлипкие своды, потому что им нужно не ввязываться в бой, а немедленно возвращаться — как тишину катакомб разорвало писклявым эхом. — Вы кто вообще такие? Изуку перевёл взгляд поверх плеча товарища. — Герои это, — ответил другой голос, насмешливый, с хрипотцой. — Неужели у тебя извилин маловато? Из тени, метрах в пятнадцати, выступили трое. Изуку смотрел на них, сканировал, запоминал: двое парней, одна девушка. Парни — один коренастый, с руками, покрытыми чем-то, напоминающим кору, у второго пальцы светились зеленоватым, будто окутанные гнилостным огнём. Девушка — худая, с длинными чёрными волосами, которые шевелились без ветра, словно живые. Но мыслями парень был далеко не здесь. «Ещё один провал». Старческий, удручённый голос из сна прорезался в сознании, заглушая писк аварийных ламп, заглушая дыхание Тодороки, заглушая всё. «Нестабильность. Отторжение. Как всегда». А затем — его собственный голос. Молодой, но такой же выцветший, такой же пустой: «Неудачник». Перед глазами встала картинка. Не та, что он видел наяву. Та, что сон показал ему вчера ночью. Та, от которой он проснулся в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Шприц с мутной фиолетовой жидкостью. Она пульсировала внутри, будто живая. Игла входит в вену. Вспышка. Крик — чужой, раздирающий, но почему-то ощущается как свой. А потом — лицо в зеркале. Чёрная, растрескавшаяся кожа. Красные линии, ползущие по щеке, по лбу, по шее, как трещины на древней статуе. Его лицо? Нет. Её. «Нет, быть не может». Изуку мотнул головой, прогоняя видение. Кровь стучала в висках так сильно, что он боялся — сейчас лопнут сосуды. Он посмотрел на трёх фигур, которые уже начали рассредоточиваться, готовясь к атаке. Нет смысла сейчас застревать здесь. Никакого. Сайто всё это время был не более, чем приманка. Отвлекающий манёвр, чтобы увести их подальше, заставить бежать по ложному следу, пока… Пока что? Изуку похолодел. Пока Акира осталась с Кацуки. Без него, без Шото, без прикрытия. «Рядом с ней сейчас никого, кроме Каччана, нет». Мысль обожгла. А за ней — другая, ещё страшнее: «А если Каччан не сможет…?» Изуку стиснул зубы так, что челюсть заныла. Нет. Нельзя так думать. Каччан сильный. Каччан справится. Но эта троица здесь… они не просто так здесь. Они — заслон. Или подстраховка. Или… Он не успел додумать. Изуку схватил Тодороки за предплечье — резко, почти грубо, пальцами сжал так, что Шото дёрнулся и вопросительно уставился на него. — Не надо, — прошептал Изуку, но в голосе не было просьбы. Приказ. Но Шото не слушал. Или не расслышал. Или решил по-своему. Огненная вспышка ослепила коридор на долю секунды. Левый кулак Тодороки выбросил струю пламени — не широкую, сконцентрированную, хирургически точную. Она ударила в бетонный столб, за которым прятался коренастый, и тот, взвизгнув, отлетел назад, прижимая к груди обожжённую руку. Шото рванул вперёд. — Да что с тобой? — прошипел Изуку, но его ноги уже сами разгонялись, потому что бросить товарища он не мог. Никогда не мог. Он рванул следом. Красные лампы мигали в такт его шагам, тени прыгали, распадались, множились. Воздух наполнился запахом озона и горелой плоти. Парень с зелёными пальцами выбросил вперёд руку, и воздух между ними наполнился чем-то тяжёлым, гнилостным. Гниющий огонь — Изуку видел такое в отчётах, нечасто, очень опасная причуда, особенно в замкнутом пространстве. Он нырнул вниз, перекатился по мокрому полу, чувствуя, как сырость пропитывает куртку, как холодный бетон царапает щёки. Вскочил. Ударил ногой в колено противника. Тот охнул, пошатнулся, но не упал — его руки сомкнулись на плече Изуку, и он почувствовал, как ткань куртки начинает дымиться. Причуда — контактная. Съедает всё, чего касается. Медленно, но верно. Изуку оттолкнулся, вырываясь, и почувствовал, как жжение проникает сквозь ткань, доходит до кожи. Он стиснул зубы. Где-то рядом взорвался лёд — Тодороки приморозил девушку с живыми волосами к полу, и теперь она билась, пытаясь освободиться, её чёрные пряди хлестали воздух, оставляя на стенах глубокие царапины. Изуку перехватил руку парня с гнилостной причудой, крутанул, заламывая, и с силой впечатал его головой в бетонную стену. Тело обмякло. Он отпустил, и оно сползло вниз, оставляя на сером бетоне тёмное, влажное пятно. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Пальцы покраснели, кожа на правой ладони обожжена — там, где причуда успела коснуться. Больно. В ухе затрещало. Голос Цукаучи — резкий, напряжённый, перебиваемый треском: — Неизвестный снайпер ликвидировал Дзёно. Повторяю — Агуро Дзёно мёртв. Снайпер не опознан. Изуку перевёл взгляд на Тодороки. Шото стоял над обездвиженной девушкой, его правая рука дымилась, левая — покрылась инеем. Он смотрел на Изуку, и в его глазах не было вопроса. Только ожидание. — Назад, — выдохнул Изуку. — Нужно назад. Изуку уже развернулся, готовясь рвануть обратно по коридору, когда сзади раздался тяжёлый, шаркающий звук. Он замер. Коренастый злодей поднимался. Его куртка обгорела на плече, рука висела плетью, но он стоял. Шатаясь, тяжело дыша, но стоял. Загораживая проход. — Не пущу, — выдохнул он, и голос его сорвался на хрип. Изуку сжал кулаки. Некогда. Некогда с ним возиться. Каждая секунда сейчас — на вес золота. — Уйди с дороги. Мужчина не ответил. Он стоял, опустив голову, и в красном мигающем свете Изуку вдруг увидел его лицо. Не злое. Не яростное. Обречённое. По щекам, оставляя светлые дорожки на копоти, текли слёзы. Тонкие, беззвучные, будто он уже плакал внутри себя целую вечность, и сейчас остались последние капли. — Прости, — прошептал он. — Прости меня, парень. А потом его пальцы, дрожащие, неуклюжие, потянулись к молнии на куртке. Изуку смотрел, как они скользят вниз, сантиметр за сантиметром, и не понимал, что происходит. Почему этот человек извиняется? Почему плачет? Молния разошлась до конца, и куртка распахнулась. И мир сузился до одной точки. На голой, покрытой свежими ожогами груди, прямо под ключицами, крепился тугой пояс из чёрного пластика. А к нему — прямоугольный блок с мерцающими зелёными цифрами. Таймер. 01:00 Писк. Короткий, противный, режущий уши. 00:59 00:58 Изуку смотрел на эти цифры, и внутри него что-то оборвалось. Не упало — именно оборвалось, как канат, который держал его на плаву все эти минуты. Ноги стали ватными, кровь — холодной, а в голове осталась только одна мысль: «Он пришёл умирать». Мужчина смотрел на Изуку. Не на бомбу. Не на таймер. На него. В его глазах, мокрых, красных от слёз и копоти, Мидория увидел то, что заставило его сердце сжаться до размера горошины. Он не хотел этого делать. Ни секунды. Но ему было приказано. Изуку сорвался с места. Он не помнил, как сделал первый шаг, как преодолел разделявшие их метры. Помнил только, что бежал быстрее, чем когда-либо. Быстрее, чем от взрыва Каччана. Быстрее, чем когда спасал Эри. — Не смей! — закричал он, врезаясь в грудь мужчины плечом, отталкивая его руки, которые и не думали сопротивляться. — Не смей, слышишь! Пальцы тряслись. Он тянул провода, пытался понять схему, найти хоть что-то, что можно выдернуть, замкнуть, оборвать. Красный провод. Синий. Жёлтый. Какая, чёрт возьми, разница, если их четыре, если они уходят в глубь механизма, к сердцу, которое уже запустило отсчёт. 00:37 00:36 — Как отключить? — Изуку схватил мужчину за воротник, встряхнул, заглядывая в его остекленевшие глаза. — Ты слышишь меня?! КАК ЕЁ ОСТАНОВИТЬ?! Мужчина молчал. Его губы шевелились, но звука не было. А потом он улыбнулся. Криво, жалко, так, что морщины собрались у уголков глаз. — У неё косички такие... смешные, — прошептал он. — Торчат в разные стороны. Я каждое утро заплетаю. Она сидит на табуретке, болтает ногами и поёт. Голос у неё... противный такой, писклявый. Но я люблю. Изуку перестал дышать. — А жена... — мужчина зажмурился, и слёзы покатились по щекам быстрее, сильнее, смешиваясь с кровью из рассечённой брови. — У неё характер — жесть. Скандалит, если суп недосолен. Но она... она печёт безумно вкусные блинчики. 00:21 00:20 Изуку хотел закричать. Зажать уши, вырубить мужчину, чтобы не слышать этот тихий, спокойный голос, который убивал его сильнее, чем любая причуда. — Заткнись, — прошептал он. — Пожалуйста, заткнись. Но мужчина не слышал. Или уже не мог остановиться. — Я их так люблю, — выдохнул он, и в его голосе не было страха. Только тоска. Бесконечная, глубокая, как этот чёртов океан за окном. — Ты даже не представляешь, парень, как я их люблю. И завтра... завтра я должен был вести дочку в детский сад. Первый раз. Она так боялась... а я обещал, что буду рядом. Секунды падали. Изуку смотрел на таймер сквозь пелену. Когда успели набежать эти слёзы? Он не заметил. Они застилали глаза, размывали зелёные цифры, превращая их в расплывчатые пятна. — Если я этого не сделаю, то их убьют. 00:15 00:14 — Нет, нет, нет, нет... — забормотал он, снова хватаясь за провода. Пальцы скользили, не слушались и он ничего, ничего не мог с этим сделать. — Ты будешь жив, слышишь?! Ты сам заплетёшь ей косички! Ты съешь эти чёртовы блинчики! 00:09 Мужчина покачал головой. — Не получится, парень, — сказал он тихо. — Извини. Изуку поднял на него мокрые, красные глаза. В его взгляде было столько отчаяния, что, казалось, оно могло затушить само пламя. Он хотел обнять этого чужого, незнакомого человека, который пришёл убить их, но который сам был уже мёртв внутри. Он хотел накрыть его собой, принять взрыв на себя, лишь бы… 00:07 Рывок. Изуку оторвали от мужчины буквально за шкирку, поволокли назад, а он сопротивлялся, брыкался, тянул руки вперёд, к этому обречённому лицу, к этим слезам, к тикающему аду на чужой груди. — Пусти! — заорал он, не узнавая собственного голоса. — Пусти, я могу... я ещё могу... — НЕ МОЖЕШЬ. Голос Тодороки ударил как пощёчина. Холодный, стальной, без единой эмоции. Но в этом холоде Изуку вдруг услышал то, чего не замечал раньше. Сожаление. Боль. Понимание, что он прав, но глубоко в душе бушевала ненависть к этой правоте. 00:04 Шото подтащил его к себе, и Изуку, вырываясь, случайно встретился взглядом с мужчиной. Тот улыбался. Спокойно. Почему-то счастливо. 00:02 00:01 Изуку не смог сдержать крик, рвущийся из груди, из горла, из самого сердца. Кулак Тодороки влетел в солнечное сплетение. Воздух вышибло. Мир дёрнулся, поплыл, рассыпался на миллион осколков. Зелёные глаза закатились, и последнее, что увидел перед тем, как тьма поглотила его — это яркая вспышка. Он улыбался. А потом была вспышка. Она пришла не звуком — сначала просто свет. Белый, пожирающий красные лампы, тени, сам воздух. А следом — удар. Шото действовал на рефлексах, которые вбивал в себя годами тренировок. Лёд вырвался из правой руки широким, плотным потоком. Он обернулся вокруг них коконом — раз, два, три слоя, десять, двадцать, пока хватало дыхания, пока руки не занемели, пока он не перестал чувствовать пальцы. Снаружи стоял жуткий грохот и звон. А здесь, внутри, почему-то тишина. Только собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, и мерзкий, навязчивый звон в ушах. Кокон дрогнул. Сверху посыпалась крошка. Трещина поползла от потолка к полу, разветвляясь, как молния. Шото поднял голову и увидел, как ледяной купол раскалывается, не выдерживая давления извне. Он успел только оттолкнуть Изуку. Рывок — последний, отчаянный. Тело друга скользнуло по полу, врезалось в стену в нескольких метрах от кокона, и в тот же миг ледяная защита рухнула. Тяжёлые, острые осколки посыпались вниз, и один из них чиркнул Шото по плечу, распарывая куртку, кожу и мышцы. Кровь хлынула мгновенно, заливая рукав, капая на бетон. Шото стиснул зубы и, пересиливая боль, рванул к Изуку. Тот лежал у стены, запрокинув голову, и из глубокого рассечения на виске текла алая струйка. Она спускалась по щеке, подбородку, смешивалась с пылью и застывала на губах. — Мидория, — позвал Шото, опускаясь на колени. Голос казался чужим. — Мидория, приди в себя. Шото прижал ладонь к ране на голове друга. Пальцы тут же стали мокрыми, скользкими. — Деку, — позвал он снова. — Открой глаза. Ничего. Шото задержал дыхание, прислушиваясь к себе, к чему-то, что он не хотел слышать. Грудная клетка Изуку не двигалась. — Нет. Слово вырвалось само, как отрицание реальности. Как детский, беспомощный отказ верить. Шото вытащил мокрые пальцы из-под головы друга и переложил их на шею. Сонная артерия. Там, где должен быть пульс — толчки, живое, упрямое биение жизни. Пальцы нащупали только холодную, влажную кожу. Ничего. «Он не дышит». Мысль не успела оформиться — он уже действовал. Перевернул Изуку на спину, задрал куртку, освобождая грудь. Руки тряслись, но он не обращал внимания. Запястье саднило, кровь из рассечённого плеча заливала левый рукав, капала на лицо Изуку, но Шото не замечал. Не чувствовал. «Нет. Только не он». Он сел на живот друга. Сжал пальцы в замок — как учили, как отрабатывал на тренировках, которые казались такими далёкими, будто из другой жизни. Разогнул локти, навис сверху. Первый толчок — глубоко, со всей силы, которую ещё могли выдать онемевшие мышцы. Грудная клетка прогнулась под ладонями, и изо рта Изуку вырвался воздух — не хрип, не вдох, просто механическое вытеснение. Шото замер на секунду, ожидая, что сердце откликнется. Тишина. Второй толчок. Третий. Десятый. Он сбился со счёта. Ритм, который он запомнил из учебников — сто нажатий в минуту, — рассыпался, превратился в хаотичные, отчаянные удары. Не сто. Двести. Он не знал. Просто давил, давил, давил, чувствуя, как хрустят рёбра под натиском, как кровь из его собственной раны заливает руки, делая их скользкими. — Не смей, — прошипел он сквозь зубы. Голос сорвался, сел. — Не смей, слышишь? Он отпустил грудь, зажал Изуку нос, запрокинул голову, глубоко вдохнул и выдохнул в его рот. Шото выпрямился, снова нажал на грудь. Раз. Два. Пять. Потом снова вдох. И снова. Лицо Изуку оставалось бледным, серым, каким он никогда его не видел. Губы посинели, веки не дрожали. Только кровь из рассечения на виске всё текла и текла, заливая ухо, волосы, бетон под головой. Шото поднял руку, чтобы стереть её, и увидел свои пальцы. Красные. Все до костяшек. Чужие пальцы, не свои. В ухе затрещал противным, звенящим шумом. Он смотрел на свои руки. Красные пальцы, красные ладони, красные полосы на запястьях. Кровь Изуку. Кровь, которая должна была течь по венам, а не по его рукам. Он дёрнул наушник и пластик лопнул, отлетел в сторону, ударился о стену и затих где-то в луже. — Заводись, — прохрипел Шото, и в его голосе впервые за долгое время прорвалось что-то живое. Отчаяние. — Заводись, чёрт тебя дери! Он ударил по груди — сильнее, чем раньше. Грудная клетка хрустнула снова, и Шото замер, боясь, что проломил рёбра, что вогнал осколки в лёгкие, что убил его сам. А потом он заметил. Рана на плече Изуку — не глубокая, рваная от арматуры, но она кровоточила. Медленно, вяло, но всё ещё текла. С каждой секундой, с каждым его бесполезным нажатием, крови становилось больше. Шото сжал челюсть. Отпустил грудь, стянул с себя куртку, скомкал, прижал к голове. Потом перехватил руку, прижёг рану на предплечье. Другая рука снова легла на грудь Изуку. Толчок. Вдох. Толчок. Вдох. Ритм наладился сам собой — не сто в минуту, а тот, который диктовало сердце. Его сердце. Оно колотилось где-то в горле, и каждый удар Шото пытался передать Изуку. Своё тепло, свой пульс, свою жизнь. «Кто здесь и должен умереть — так это я». Мысль пришла откуда-то изнутри. Она не была геройской. Не была благородной. Она была простой и страшной. Изуку нужен. Всем. Этому миру, который он собирался спасать. Этой операции, которая без него рассыплется. Бакуго, который не переживёт ещё одной потери. Акире, которая только начала улыбаться. А он…? Он ударил по груди с такой силой, что хруст прокатился по коридору, отражаясь от стен. — Давай же! И вдруг. Вдох. Не его, не насильственный, не выдавленный нажатием. Глубокий, судорожный, рваный, будто лёгкие Изуку забыли, как это делается, и учились заново. Хрип, кашель, слюна с кровью на подбородке. Шото замер. Он смотрел, как грудь друга поднимается и опускается. Один раз. Второй. Неровно, с паузами, такими длинными, что сердце успевало замереть и снова биться. А потом Изуку открыл глаза. Мутные, ничего не видящие, направленные в потолок, где в проломе виднелось серое, усталое небо и обрывки ржавых прутьев, торчащих из разломленного бетона. Шото не дышал. Он всё ещё сидел на животе друга, прижимая к его виску окровавленную куртку, и смотрел, как зрачки медленно фокусируются, как возвращается осознание. — Ты как? Изуку повернул голову. Он посмотрел на Шото. На его разбитое плечо, на окровавленные руки, на ледяную крошку, вмёрзшую в волосы. Посмотрел так, будто видел впервые. — Паршиво, — выдохнул он. И улыбнулся. Криво, слабо, одной половиной губ, той, где не запеклась кровь. Улыбнулся так, что у Шото перехватило дыхание. Он хотел закричать. Хотел ударить Изуку за то, что он напугал, за то, что перестал дышать, за то, что заставил поверить, будто он мёртв. Вместо этого он медленно, очень медленно, слез с его живота. Опустился рядом на колени. И просто сидел, глядя, как грудь Изуку поднимается и опускается. — Идиот, — сказал он без злости, почти нежно. — Ты идиот. — Сам знаю.

***

Цукаучи смотрел в мониторы немигающим взглядом. Экран горел ровным красным: потеря сигнала, обрыв связи со всеми дронами, со всеми каналами. Только шипение статики и редкие, искажённые обрывки чужих голосов, которые прорывались сквозь помехи, чтобы тут же исчезнуть. Пиджак был расстёгнут. Галстук сбит набок. Рубашка помята, выбилась из брюк, и на вороте темнело влажное пятно — то ли кофе, то ли пот, то ли просто усталость, которая проступает через поры, когда спишь по три часа в сутки третью неделю подряд. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Так выглядит человек, который только что осознал, что все его планы, вся его работа, вся его вера в то, что он всё контролирует, — обратились в пыль. Наомаса Цукаучи не узнавал себя. Обычно, какой бы тяжёлой ни казалась ситуация, он никогда не смел опускать руки. Он был детективом старой закалки — из тех, кто перелопачивал тонны бумаг, когда не было компьютеров, кто сидел в засадах сутками, когда не было дронов, кто смотрел в глаза убийцам и не отводил взгляда. Он знал цену ошибкам. Знал, что платить за них придётся не только отчётами, но и кровью. И чаще всего — чужой. И каждый раз он находил в себе силы подняться, стряхнуть пыль и идти дальше. Потому что такова работа. Потому что кто-то должен. Но сейчас… Сейчас он смотрел на красный экран и видел не потерю сигнала. Он видел лица. Изуку, который улыбался, когда примерял новые перчатки в агентстве Бест Джинса. Тодороки, который молча проверял застёжки на ботинках и кивал техникам коротко и по делу. Акиру, которая стояла у стены, прижимаясь спиной к холодному пластику, и смотрела на парней так, будто хотела запомнить каждую чёрточку. Им ещё не стукнуло даже двадцати. Девятнадцать, восемнадцать, семнадцать — кому сколько. Они безусловно были сильны. Наследники лучших героев, как никак. Они прошли через столько, что иному взрослому за всю жизнь не выдержать. Но они всё ещё оставались детьми. Детьми, которых он вёл на смерть, сам того не подозревая. Не важно, насколько они сильны среди своих. Не важно, что Изуку преемник Всемогущего, а Шото — сын самого Старателя. Под землёй, в темноте, в лабиринте из бетона и ржавчины, где каждый поворот мог стать последним, они были просто мальчишками. Пальцы Цукаучи безвольно лежали на подлокотниках. Он смотрел на свои руки и не узнавал. Эти руки подписывали ордера на арест. Эти руки держали оружие. Эти руки вытаскивали тела из-под завалов. Но сейчас они просто лежали, будто он уже сдался. «Почему я позволил им туда пойти?» Вопрос бился в висках с той же пульсацией, что и кровь. Почему, после того, как стало ясно, что к делу причастна Лига Злодеев, он не настоял на том, чтобы их отозвали? Почему не сказал твёрдое «нет», когда Айдзава предложил использовать студентов как запасной периметр? Почему не встал в дверях фургона и не сказал: «Только через мой труп»? Потому что Айдзава сказал, что они справятся. Потому что он сам, мать его, поверил, что всё под контролем. Чёртов контроль. Взрыв в катакомбах мог быть любым. Маленьким. Большим. Смертельным. А мог не случиться вовсе. Он не знал. Он ничего не знал. Да чёрт бы с ним! Если они живы — он вытащит их. Если ранены — он добьётся, чтобы их вылечили. Если… если нет — он найдёт виновных. Всех. До единого. И заставит заплатить. Но сначала нужно было просто узнать. Просто получить сигнал. Просто увидеть их лица на экране. Просто услышать, что они идут на выход. Экран молчал. Цукаучи смотрел на него, и где-то внутри, там, куда он никому не позволял заглядывать, разгорался холодный, липкий страх. Не тот, который заставляет кричать и метаться. Другой. Тот, который парализует. Который превращает детектива с многолетним стажем в кусок мрамора, который боится пошевелиться, потому что движение может разрушить последнюю хрупкую надежду. Наомаса страшно боялся. Он боялся не взрыва. Не того, что операция провалена. Он боялся, что сейчас его рация оживёт, и голос Тодороки скажет: «Деку не дышит». Или хуже — что рация не оживёт никогда. Он боялся, что придётся звонить матери Изуку. Он боялся, что придётся смотреть в глаза Бакуго и Всемогущему. Он боялся, что Акира заплатит за то, что он позволил ей верить в успех. И ещё — он боялся признаться себе в том, что мог предотвратить это. «Подмога. Нужно было вызвать подмогу». Мысль пришла запоздало, горькая, как привкус желчи. Он сидел в этом фургоне, уверенный, что справится своими силами. Что дронов достаточно. Что герои — лучшие из лучших — не подведут. Что он, чёрт возьми, всё контролирует. А теперь связь оборвана. Они отрезаны. И если студенты не выберутся сами… если они не смогут восстановить каналы… Цукаучи сжал подлокотники так, что побелели костяшки. Он должен был вызвать резерв ещё час назад. Должен был настоять на том, чтобы второй фургон с техникой стоял в двух кварталах. Должен был предусмотреть глушилки. Но он не предусмотрел. Потому что привык полагаться на себя. Потому что не хотел «светить» операцию раньше времени. «Идиот. Старый, самоуверенный идиот». Он знал. Знал каждым нервом, каждой выжженной клеткой. Но знание не превращалось в действие. — Эй. Цукаучи не успел повернуть голову, как тяжёлая ладонь опустилась ему на спину не сильным, но уверенный хлопком. Так бьют по застывшему в шоке солдату, чтобы он вспомнил, где находится и что должен делать. Кацуки стоял за креслом детектива. Он надеялся, что жест вышел отрезвляющим, но уверенности не было — он никогда не был дипломатом и уж тем более психологом. Цукаучи медленно, будто преодолевая сопротивление воды, повернул к нему голову. Чёрные глаза, секунду назад пустые, дрогнули. В них мелькнуло что-то — удивление? Злость? Стыд? Парень не мог знать, что сейчас творится у детектива на душе. Да и не хотел знать, если честно. У каждого свои демоны, своя ноша, своя цена за право сидеть в этом кресле и командовать операцией. Бакуго не лез в чужие головы без приглашения. Но одно было ясно как день: сейчас не время для кризисов самобичевания. Не тогда, когда Деку и Тодороки где-то под землёй. Не тогда, когда Акира стоит у стены, сжимая в руке пистолет, и смотрит на детектива с выражением, которое Кацуки не мог прочитать. Не тогда, когда операция ещё не закончена, а Сайто всё ещё на свободе. Бакуго мысленно негодовал. Он, девятнадцатилетний студент, лишь стажёр в этой операции. Человек, который всего лишь должен был держать девушку-линчевателя в узде. Человек, на глазах которого впервые убили человека. Снайперская пуля вошла в затылок Дзёно, и Кацуки видел, как голова дёрнулась, как тело обмякло. Он видел это и понимал, что ничего не мог изменить. Что этот ублюдок, чья жизнь была сломлена задолго до того, как он встретил Акиру, сейчас лежит на асфальте, и никто не прочитает по нему отходную. Как бы ни было страшно. За себя. За Акиру. За то, что он не успел, не добежал, не прикрыл. Он держался. Потому что знал. Знал, что его ждёт, когда поступал на геройский факультет. Когда с самого детства грезил об этой светлой, сверкающей на плакатах профессии. Сначала и правда может казаться, что мир поделен на чёрное и белое. Есть герои — они в ярких костюмах, спасают людей, улыбаются с экранов. Есть злодеи — они в масках, с кривыми улыбками и причудами, которые несут смерть. Всё просто. Всё понятно. Так действительно было бы проще. Просто охотиться на плохих парней. Просто бить их, вязать, сдавать полиции. Просто сажать в тюрьмы, закрывать на ключ и выбрасывать этот ключ в океан. Но нет. По ту сторону монеты — не монстры. Там — люди. Искалеченные, заблудшие, сломанные. Которым когда-то, давно, в детстве, кто-то закрыл все двери, и они пошли по единственному пути. Те, кто также боится. Те, кто также плачет по ночам. Это тот мир, в котором росла Акира. Тот мир, где убийца матери улыбается и говорит об искусстве. Где отца убивают за то, что он слишком много знал. Где двенадцатилетняя девчонка смотрит в залитое кровью лицо и учится не плакать. И как бы Кацуки не был не согласен с её мировоззрением, как бы не бесила её холодная, циничная расчётливость, её готовность стрелять на поражение, её «и что?» в ответ на убийство — сейчас он был вынужден это принять. Он — герой. Не по призванию, нет. Не потому, что Всемогущий сказал, что так надо. А потому, что сам выбрал. Сам решил, что будет тем, кто ломает стены, взрывает преграды, несётся напролом, не оглядываясь. Ему поставлена цель — найти Сайто, обезвредить, вернуть за решётку. И Динамит обязан её достичь. Даже если для этого придётся переломать руки и ноги. Даже если придётся смотреть, как перед глазами умирают люди. Даже если внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком, а голос орет: «Ты не готов, беги, прячься, спасай себя». Он не побежит. А уж сопли лить будет на больничную койку, когда они все вернутся назад. Когда Акира будет сидеть рядом — возможно, с перевязанным плечом, возможно, с новым шрамом, но живая. Когда Изуку выпишут из лазарета, и он снова начнёт жестикулировать, рассказывая о своих дурацких тетрадках. Когда Эйзер окажется за решёткой, и можно будет наконец выдохнуть. А до тех пор — держать лицо. Но почему-то Цукаучи решил опустить руки именно сейчас. И это конкретно выбешивало. Кацуки стоял за креслом, смотрел на сгорбленную спину, на опущенные плечи, на руки, которые безвольно лежали на подлокотниках, и чувствовал, как в груди закипает глухое, тяжёлое раздражение. Он понимал. Правда. Понимал, что детектив сейчас перемалывает в голове тонны дерьма, прокручивает варианты, корит себя за каждое принятое решение. Понимал, что у Цукаучи своя война, своя ответственность, свой груз, который не взвесишь на обычных весах. Но чёрт возьми. Сейчас не время. — Бороться нужно до конца. Потом в подушку поплачете, детектив. Он не ждал благодарности. Не ждал, что его слова подействуют как волшебная таблетка. Он вообще не был уверен, что сказал правильные слова. Возможно, нужно было что-то другое. Что-то вроде «они справятся» или «вы не виноваты». Но Бакуго не умел так. Цукаучи медленно выпрямился. Движение далось ему с трудом. Плечи расправились. Голова поднялась. И чёрные глаза, секунду назад пустые, вдруг сфокусировались. Он посмотрел на Кацуки так, будто видел его впервые. Будто рассматривал не стажёра, не студента, не мальчишку с взрывной причудой, а того, кто имеет право говорить такие слова. — Спасибо. И признаться, Бакуго был рад, что это сработало. Огонь в чёрных глазах детектива медленно разгорался. Он довольно хмыкнул про себя. Сделал шаг назад, освобождая детективу пространство. Откинулся на стену, скрестил руки на груди. На лице — привычное, немного надменное выражение, которое должно было говорить: «Да пожалуйста, я вообще-то всегда знаю, что делаю». Акира, глядя на этот короткий, почти неловкий спектакль лишь безразлично закатила глаза. Она не насмехалась. Просто у неё не было времени на чужие кризисы, даже если эти кризисы происходили в головах людей, от которых зависела её жизнь. Каждый, кто сейчас находился в этом фургоне, нёс свою ношу. И если детективу потребовалась встряска от девятнадцатилетнего стажёра, чтобы вспомнить, кто он и зачем здесь — что ж, тем лучше. Лишь бы работал. Девушка нырнула под стол. Пространство под столешницей было тесным, забитым проводами, блоками питания, какими-то коробками с маркировкой. Акира зацепила ногой рюкзак, притянула к себе и вытащила ноутбук. Он был изрядно потрёпанным. Поцарапанная крышка, вытертые углы, несколько трещин на корпусе, заклеенных чёрной изолентой. Старый друг, который не подводил её ни разу за последние три года. С которым она взламывала полицейские базы, составляла маршруты отхода, вычисляла цели. Который хранил в себе больше секретов, чем любой живой свидетель. Она подключила его к одному из проводов, торчащих из-под консоли. Разъём подошёл идеально — она заранее подготовила этот кабель, ещё на этапе планирования. Знала, что штатные средства не всегда работают. Знала, что в критический момент придётся импровизировать. Подготовила запасной путь, чёрный ход, маленькую лазейку в системе, о которой никто не знал. Экран загорелся красным. Всплыло окно пароля — стандартный запрос доступа к закрытым каналам. Ничего необычного. Такие окна она видела сотни раз. Обычно на взлом уходило от тридцати секунд до пяти минут, в зависимости от защиты. Но сейчас каждая секунда была на счету, и пять минут — это вечность, которую они не могли себе позволить. Акира откинулась назад, уперевшись спиной в ножку стола и случайно ударилась затылком о край столешницы, но не поморщилась. Просто закрыла глаза на секунду и тяжело выдохнула. «Думай». В голове, сквозь усталость, сквозь гул в ушах, сквозь пульсирующую боль в плече, прокручивались варианты. Стандартные пароли — дата основания, имя основателя, кодовое название операции. Всё это слишком просто. Вряд ли Цукаучи был настолько наивен. Но иногда самые простые вещи оказываются самыми действенными. Сейчас ей необходимо очень быстро взломать архивные каналы. Не восстановить связь — та была потеряна безвозвратно. Но скопировать данные и создать новый канал — вполне возможно. Если получить доступ к закрытой информации. Она мельком глянула на поднявшегося Цукаучи. Детектив стоял у мониторов, расправив плечи, и его пальцы уже бегали по клавишам, переключая частоты. Но Акира видела — он ещё не до конца пришёл в себя. Слишком напряжён. Слишком сосредоточен на том, что не может контролировать. Девушка попыталась использовать старый эксплойт, который обнаружила ещё в прошлом году, когда копала базу данных по наркотрафику. Три команды, перехват сессии, подмена токена. Экран мигнул зелёным. Доступ открыт. Девушка глупо вылупилась на экран. «Ну ничего себе. Сработало». Дальше не составило труда найти нужные файлы, изучить их код, проверить целостность соединений. И последнее заставило её нахмуриться. Соединения с Тодороки нет. Она проверила ещё раз. Перезагрузила канал. Прогнала диагностику. Всё то же — белый шум, который не хотел складываться в сигнал. Он пропал. Не искажался. Не фонил. Просто исчез. Будто Шото вырвал наушник и отбросил в сторону. «И зачем?» Акира сжала челюсть, прогоняя тревогу. Она уже собиралась переключиться на другой канал, когда рядом, с левой стороны, что-то зашуршало, будто кто-то опускался на корточки. Кацуки сел рядом, почти вплотную, и она почувствовала знакомый жар — тот, который всегда исходил от его тела, когда он был рядом. Такой, от которого хотелось закрыть глаза и просто дышать. В руках он держал бутылёк с перекисью и бинты. Парень заглянул ей в лицо, а девушка даже не перевела взгляда, продолжая смотреть в экран, где бежали строки кода, где зелёные цифры сменяли красные. Будто не замечала его. Кацуки недовольно фыркнул. Звук вырвался из его горла прежде, чем он успел его подавить. Он не любил, когда его игнорировали. Бакуго открутил крышку бутылька. Тонкая струйка раствора полилась прямо на рану, туда, где рваная ткань толстовки обнажала окровавленную, исцарапанную кожу. Акира зашипела сквозь зубы. Вся её спина выгнулась дугой, плечо дёрнулось, и она наконец-то повернула к нему голову, показывая злющий взгляд. Зелёные глаза, сузившиеся в щёлочки, метали молнии. Если бы взглядом можно было убивать, Кацуки бы уже рассыпался в пепел. — Что смотришь? — буркнул он, не обращая внимания на эту немую угрозу. — Толстовку снимай. Мори села к нему вполоборота. Движение вышло резким, почти агрессивным — она не любила подчиняться, даже если понимала, что это необходимо. Руки потянулись к подолу, пальцы сжали ткань, и одним слитным, привычным жестом она стянула толстовку через голову. Чёрный плотный топ облегал её тело, открывая взору то, что она обычно прятала под мешковатой одеждой. Худые, но жилистые руки, выступающие ключицы. И шрамы. Кацуки смотрел. Не смог отвести взгляда. Предплечье, запястье, плечо — всё это было усыпано белыми, розовыми, кое-где ещё свежими красными полосами. Порезы. Ожоги. Рваные раны, которые заживали неправильно, оставляя после себя уродливые, бугристые рубцы. Некоторые были тонкими, как паутина. Другие — глубокими, будто кто-то пытался разрезать её на части. На шее — особенно широкий и длинный. Он шёл от ключицы вверх, к челюсти. Белый, с неровными краями — такой шрам оставляют явно не ножи. И не осколки. Кацуки даже представить не мог, от чего он мог появиться. Не хотел представлять. Но воображение, против воли, рисовало картинки. Под рёбрами неприятно кольнуло. Кацуки стиснул зубы и опустил взгляд на рану. Маленькие осколки металла торчали из кожи. Кровь вокруг них уже начала сворачиваться, образуя тёмные корки, но там, где он смыл её перекисью, выступила новая. Он нашёл в аптечке маленький стерильный пинцет в пластиковой упаковке. Пальцы, привыкшие к взрывам и грубой силе, сейчас двигались аккуратно, почти нежно. Разорвал упаковку зубами — руки были заняты, — и достал инструмент. Залил ещё раз руку раствором. Акира уже не шипела. Только поджала губы и сосредоточенно смотрела на экран ноутбука, который стоял у её колена, на полу. Пальцы другой руки продолжали стучать по клавишам, не прерывая работы. Кацуки видел, как напряжены её плечи. Как вздрагивают ресницы при каждом прикосновении пинцета к коже. Он старался закончить как можно быстрее и безболезненнее. Крепко держал её руку, чтобы девушка не дёргалась, и он случайно не вогнал осколки ещё глубже. Пальцы сжимали запястье чуть сильнее, чем требовалось, оставляя красные следы. Но она не возражала. И вдруг. Вдруг он почувствовал странное спокойствие. Этот непривычный и неуместный покой, который разливался по груди, заставляя забыть о том, что снаружи — война. Он не знал, сколько это длилось. Минуту. Пять. Вечность. Когда последний осколок звякнул о край пластикового контейнера, который он приспособил под «утиль», Кацуки выдохнул. Глубоко, шумно, будто всё это время не дышал. Акира покосилась на него. В её коротком взгляде не было благодарности. Но он не обижался. Он уже научился читать между строк. Внезапно она дёрнулась. — Есть контакт! Все красные экраны в фургоне вдруг сменились на синий. Часть датчиков, конечно, уже не восстановить. Физические повреждения — оплавившиеся платы, перебитые кабели, выжженные передатчики — не починить одним нажатием клавиши. Но найти то, что уцелело, обойти мёртвые зоны, переподключиться к уцелевшим узлам — получилось. Картинка боя начала постепенно восстанавливаться. На центральном экране — силуэты. Трое. Двое стоят, третий — на земле, но шевелится. Склад, судя по данным, сложился. Акира не верила своим глазам. Всё внутри кричало: «Слишком хорошо, чтобы быть правдой». Но данные не врали. По крайней мере, пока. Она коснулась наушника, переключая канал на общий. — Все целы? — спросила она в эфир. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Так говорят, когда боятся услышать ответ, но пересиливают себя. Из динамика затрещал шум постепенно преобразовывался в слова. Акира крутила колёсико на своём наушнике, настраивая слышимость, отсекая частоты, которые глушили сигнал до тех пор, пока помехи вовсе не исчезли и остались только голоса. — Держу периметр, — запыхавшийся голос Камуи. — Двое проскочили, но герои из районного агентства уже перехватили. Откуда взрыв? Что у вас произошло? Акира не ответила. Не могла. Горло сжалось, и она лишь стиснула зубы, заставляя себя дышать ровно. Вместо неё ответил Старатель. Голос Энджи — низкий, вибрирующий, с той особой интонацией человека, который только что вышел из огня и не собирается в него возвращаться. — Злодеи отступили, — прорычал он, и в его голосе звенело что-то похожее на усталое удовлетворение. — Склад сложился, но мы со Ястребом и Джинсом отделались царапинами. — Сотриголова говорит, — вклинился новый голос. Айдзава. Его тон был ровным, почти скучающим, но Акира слышала — под этой маской скрывается напряжение. — Я завален со всех сторон. Самостоятельно пробиться не смогу. Цел. Они слушали. Каждый голос, каждое слово, каждую паузу. В тишине фургона, где секунду назад царил хаос, сейчас стояла такая концентрация, что можно было услышать, как муха бьётся о бронестекло. Ждали. Даже Кацуки, который непонимающе косился на серьёзные лица Акиры и Цукаучи, молчал. Не перебивал. Не задавал вопросов. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел то на экран, то на профиль девушки, которая замерла с пальцами на наушнике. Он догадывался, чего они ждут. Точнее, кого. Прошла минута. Она тянулась бесконечно. Каждая секунда — удар сердца, слишком громкий, слишком медленный. Секунда — вдох. Секунда — выдох. Секунда — тишина. Секунда — и надежда тает, как масло на раскалённой сковороде. — Мори, как перегруппируемся? — голос Ястреба прозвучал настойчивее, требовательнее. Акира не ответила. Поднесла пальцы к губам, призывая к тишине. И нажала кнопку вызова на канале, который молчал слишком долго. — Деку, — позвала она в эфир. — Выйди на связь. Пауза. Щелчок. И его канал внезапно откликнулся. Сначала — только шум. Треск, шипение, далёкие, искажённые звуки, которые невозможно было разобрать. Голос доносился будто сквозь толщу воды — приглушённый, рваный, теряющий слова на полпути к микрофону. Акира нахмурилась, выкручивая громкость на максимум. Наушник повреждён. Она поняла это по тому, как звук то пропадал, то возвращался, по тому, как иногда вместо голоса было только мерзкое, навязчивое «вжжж», которое резало уши. Но хотя бы реагирует. Хотя бы есть сигнал. На этом спасибо. Она уже открыла рот, чтобы повторить запрос, когда эфир прорезал другой голос. — Живы. Одно слово. Короткое. Сухое. Без эмоций. Шото. То, с какой скоростью Кацуки повернулся лицом к экранам, было достойно отдельной съёмки. Он не просто обернулся — он развернулся всем корпусом, будто его ударили током. Руки сжались в кулаки, челюсть напряглась, глаза, секунду назад уставшие и полуприкрытые, вспыхнули алым. — Где вы? — рявкнул он, но Акира подняла руку, останавливая его. Тодороки говорил. — Деку какое-то время не сможет двигаться, — продолжил Шото, и в его голосе, несмотря на всю внешнюю невозмутимость, проскользнуло что-то, что она не могла распознать. Усталость? Боль? Или — нет, не может быть — вина? — Но он в сознании. Мы выбираемся. На том конце послышались восклицания. Неразборчивые, искажённые, но живые. Акира выдохнула. Не полной грудью — слишком много запретов, слишком много мышечных зажимов, которые не позволяли расслабиться. Но выдохнула. Впервые за последние... она не знала, сколько. Час? Два? Неделю? Хотелось закрыть глаза. Хотелось откинуться на спинку стула и просто сидеть, слушая, как бьётся сердце. Позволить себе эту минуту слабости, эту крошечную, эгоистичную передышку. Но что-то всё ещё мешало ей расслабиться. Тяжёлое, липкое, холодное — оно лежало где-то под рёбрами и не отпускало. Она не знала, что это. Интуиция. Опыт. Или просто то самое чувство, которое возникало перед тем, как всё шло к чертям. Но она научилась ему доверять. Сейчас ей предстояло сделать сложный выбор. Не тот, который определял победу или поражение. Тот, который определял, кто выживет. Акира быстро переключила каналы, оценивая обстановку, сопоставляя данные с тепловизоров, с показаний браслетов, с обрывками докладов, которые всё ещё продолжали поступать. Картинка в голове складывалась медленно, но верно. Она знала, где каждый. Знала, кто может двигаться, а кто — нет. Знала, какие ресурсы у неё есть и чего ей не хватает. — Шото, — голос её прозвучал жёстче, требовательнее. Без тени сомнения и права на возражение. — Идти можешь? На том конце — пауза. Секунда. Две. Тяжёлое дыхание. — Да. Акира кивнула, хотя он не мог этого видеть. — Старатель, Джинс, — она переключила канал, не дожидаясь подтверждения. — Направляйтесь к Айдзаве. Пробейте ему путь и продолжайте преследование Эйзера в сторону залива. — она сделала паузу, сверяясь с данными на экране ноутбука. Тепловая карта показывала движение. Сайто уходил к воде. — Он не должен уйти, — она коснулась следующей частоты. — Ястреб. Наблюдение с воздуха. Найди мне человека с причудой телепортации. Он должен быть где-то рядом. Не упусти. Бакуго поможет с эвакуацией Деку и Шото. Все трое должны быть в фургоне через пятнадцать минут. Акира поднялась на ноги. Движение далось ей тяжело — ноги затекли, спина заныла, плечо, перевязанное, но всё ещё ноющее, отозвалось тупой, пульсирующей болью. Пальцы нащупали на столе очки. Те самые, что Айдзава вернул ей перед операцией. Почищенные, с новыми линзами, которые она заказывала через Кацуки. Она нацепила их на переносицу одним привычным, отточенным жестом. — Бакуго поможет с эвакуацией Деку и Шото. Все трое должны быть в фургоне через пятнадцать минут. Стекла мигнули. На них, поверх прозрачного обзора, отобразилась местность. Серые крыши Одайбы. Рваные линии промзоны. Тепловые точки — свои, чужие, пограничные. Красные, жёлтые, зелёные. И среди всего этого хаоса — одна, которую она должна была найти. Акира повернулась к Кацуки. Он стоял как вкопанный. Прямо посреди фургона, между развёрнутым креслом Цукаучи и грудой проводов, которые она вытащила из-под стола. Руки опущены, кулаки сжаты, взгляд — тяжёлый, изучающий, нечитаемый. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто перед ним стоял не знакомый, до боли человек. — Чего встал? — спросила она, и в голосе не было насмешки. Только констатация факта. — У тебя пятнадцать минут. Я поведу. Кацуки задержал взгляд на её глазах. Долгий. Пристальный. Так, будто пытался прочитать что-то, написанное между строк, на сетчатке, в глубине зрачков. Будто хотел спросить: «Ты уверена? Ты справишься? Ты вернёшься?». — Нет, — ответ прозвучал как пощёчина. — Что значит «нет»? — переспросила она, и бровь её чуть приподнялась — единственный признак того, что она удивлена. — То и значит, — он оттолкнулся от стены, сделал шаг к ней, сокращая расстояние до опасного, почти интимного. Теперь между ними было не больше вытянутой руки. — Кацуки, — начала она, но он перебил. — Нет, — он мотнул головой. — Я не оставлю тебя одну. Не после того, как этот псих с ножами... — он запнулся, не договорив. Горло свело спазмом, и он прокашлялся, прогоняя видение. Акира смотрела на него. Внутри, где-то глубоко, под слоями усталости, боли и привычной отстранённости, что-то дрогнуло. Тёплое, мягкое, такое, что она предпочитала не замечать. Он боялся. — Я не одна, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Со мной Цукаучи. И Ястреб в воздухе. И ты будешь на связи. — Это не то, и ты знаешь. Он сделал ещё шаг. Теперь они стояли так близко, что она чувствовала жар, исходящий от его тела, слышала его сбивчивое дыхание, совсем не такое, как минуту назад, когда он перевязывал её руку. — Если с тобой что-то случится, пока меня не будет рядом... — он не договорил. Просто сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. И опустил взгляд. На её перевязанное плечо. На бинты, которые начали темнеть от проступающей крови. На шрамы, которые он разглядывал минуту назад. Акира медленно выдохнула. — Послушай меня, — сказала она, и в голосе её появилась та самая сталь, которой он не мог противиться. Та, что заставляла его замолкать и слушать, даже когда внутри всё кипело. — Деку и Тодороки ждут. Им нужна помощь. Если мы не вытащим их сейчас, то потом будет поздно. Ты нужен там. А я нужна здесь. Акира подняла руку и коснулась его груди, где под тканью куртки бешено колотилось сердце. Легко, почти невесомо, но этого прикосновения хватило, чтобы он замер. — Я не полезу в пекло, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Обещаю. Пальцы его дрогнули, будто он хотел схватить её за плечи, прижать к себе, удержать. Но вместо этого он просто кивнул. — Пятнадцать минут, — сказал он хрипло. — Если через пятнадцать минут я не увижу тебя здесь, я вернусь и переломаю всех, кто встанет на моём пути. И ты не будешь исключением, Шестерёнка. Акира усмехнулась. — Иди уже, — сказала она, убирая руку. — Время пошло. Кацуки задержал взгляд на её глазах ещё на секунду. И дверь фургона хлопнула, пропуская внутрь облако холодного, влажного воздуха. а через секунду раздался знакомый взрыв. Акира тяжело выдохнула. Плечи опустились. Спина сгорбилась. На секунду — всего на секунду — она позволила себе закрыть глаза и просто дышать. Вдох. Выдох. Ещё один. Потом она выпрямилась, коснулась наушника и временно отключила канал Кацуки. — Координация снова на детективе. Акира отключилась и повернулась к выходу. Но не успела сделать и шага. — Мори. Голос Цукаучи остановил её на полпути. Она обернулась — и встретилась взглядом с чёрными глазами детектива. В них застыл немой протест. Он не хотел, чтобы она выходила. Он хотел сказать: «Ты ранена, ты нужна здесь, ты не должна рисковать». Он хотел приказать остаться, потому что она была не просто аналитиком — она была последним рубежом, тем, кто держал в голове всю схему. Но Акира не дала ему сказать. Дверь захлопнулась за ней с металлическим, тоскливым стуком. Наомаса остался один. Он стоял посреди фургона, смотрел на красные экраны, которые постепенно сменялись синими, на бегущие строки данных, на мерцающие огни датчиков. Слушал треск помех в наушнике, который никто пока не занимал. «В могилу сведут эти дети, ей-богу».