Пролог

Сменившая эйфорию после интервью тяжесть оказалась непосильной виной, которая душила изнутри. Сейран понимала, что перегнула палку — осознала это в тот самый момент, когда Ферит вошёл в студию. Когда увидела его глаза… Его слова, пропитанные болью и предательством, пробуждали новые воспоминания: мимолетная улыбка, обещания. Ферит кричал много, не разбирая слов, буквально брызгая слюной. Девушка не чувствовала страха. «Всё? Сказал?» — произнесла она, глядя ему в глаза. Это лишь вызвало у мужчины новую волну гнева. Сейран видела это по его глазам — нездоровый огонь, пылающий внутри. Читала его, словно открытую книгу. Привычка предугадывать его ходы появилась недавно — или давно? Она уже не помнила. «Ты — моё божье наказание», — произнёс Ферит, обессилев. «Я на тебя плюю». Плевок прямо в ноги ранил Сейран ещё сильнее. Девушка приказала себе держаться стойко, чтобы Мужчина не увидел, насколько глубоко ранили её его слова. А ведь он не слушал… А ведь она просила отвезти её в город, разобраться с этим тихо и отпустить с добрыми намерениями. Сейран всё ещё злилась на Ферита. Злилась из-за лжи. Злилась за то, что он не рассказал ей о ребёнке тогда, когда это было нужно, когда они могли сесть и спокойно обсудить всё. Злилась — но всё так же любила. Любила до кончиков пальцев, до хрипоты в голосе. Но Сейран устала. Устала от него, от отца, от того, что её таскали по сторонам, как собаку, тянули то в одну, то в другую сторону и не слушали. Она молила их оставить её в покое, умоляла дать ей построить свою жизнь. Но всё тщетно. Отец запер её — как тогда, когда заставил выйти за Ферита замуж. А муж оставил её на обочине, будто напоминая о её месте. Сейран больше не могла. Не могла позволять относиться к себе так. Интервью было попыткой убежать от них обоих, скрыться от этой ситуации, возможно, даже переключить внимание мужчин друг на друга. Забавно, но даже в интервью она завуалированно призналась мужу в любви. Ведь именно в его доброту она и влюбилась. Сейран видела, как Ферит вытирает лицо, пытаясь скрыть слёзы, резко поворачивается и уходит, слегка прихрамывая. Беспокойство заполнило её сердце. И как только он скрылся из виду, дрожь в ногах стала невыносимой — она буквально рухнула в кресло. «О Аллах, что же я наделала?» Это точно конец. Сейран поставила шах и мат не только Фериту, но и всей их истории. Конец без возможности возврата. Горечь сковала её сердце. Звонок, прорвавшийся сквозь её сознание, привлек ее внимание. Дисплей телефона показывал имя: «Мама Гюльгюн».. Её голос слегка дрожал, выдавая напряжение: — Да. Голос женщины в телефоне был пропитан беспокойством. Она торопливо заговорила: — Сейран, дочка, ты где? Быстро приезжай ко мне, сейчас же! Прилив благодарности окутал сердце Сейран, но девушка тряхнула головой, собираясь отказаться:— Нет, я не могу. Я не могу… В голосе женщины появилась неведомая до этого сталь, словно она вновь становилась той госпожой, которой была по праву рождения:— Я сказала — сейчас же, Сейран. Я не злюсь на тебя за то, что ты дала интервью, но ты в большой опасности. Сейран чувствовала жгучее желание отказаться, но лишь тихо кивнула. Как только она вошла в квартиру, её тут же окутали тёплые объятия мамы Гюльгюн. Женщина успокаивала дочь, слегка покачивая, словно маленького ребёнка. Из груди Сейран вырвались всхлипы:— Я переборщила… Прости… — Ну ну ну, ты всё правильно сказала. Только объясни: что тебя на это сподвигло? Сейран не хотела рассказывать. Не хотела делиться тем страхом и ужасом, который ощутила, оставшись одна на холоде — в тапочках, в одном пледе и без возможности вернуться домой. Ферит, который спас её буквально двенадцать часов назад, сам оставил её на растерзание отцу. Эдже стояла рядом и, казалось, была тоже ошарашена её решением. — Давай присядем, — мягко продолжила мама Гюльгюн. Она была прекрасна в этом вечернем платье, всё ещё с аккуратной укладкой и макияжем. И Сейран вдруг с горечью вспомнила: сейчас должно было состояться открытие бренда. Горечь вновь проскользнула по её сердцу, сжимая горло в твёрдые тиски, мешая дышать.— Я всё испортила, да? Госпожа Гюльгюн замотала головой и бережно усадила Сейран в ближайшее кресло. Через пятнадцать минут на низком столике дымились три кружки с чаем — пар поднимался неторопливо, будто растягивая время перед неизбежным разговором. — Так что случилось? Объясни. Ферит ведь спас тебя, привёз… Что произошло? Вы поссорились? — голос Гюльгюн звучал ровно, но в нём угадывалась натянутая струна тревоги. Слёзы, которые Сейран так долго держала взаперти, наконец прорвали хрупкую плотину. Они катились по щекам — тихие, горячие, оставляя влажные дорожки, словно следы дождя на пыльном стекле. — Я настолько устала… — прошептала она, глотая слова, как ребёнок, который боится расплакаться в голос. — В смысле? — брови мамы Гюльгюн резко взметнулись вверх. — Он не привёз тебя? — Он оставил меня там, — выдохнула Сейран. — Просто развернулся и ушёл. Ни слова, ни ключа, ничего… А я просила. Умоляла довести меня… — Каждое всхлипывание будто вбивало гвоздь в сердце. — Но он даже не обернулся. Шок сковал лицо свекрови . На мгновение она замерла, затем нервно усмехнулась: — Нет… Он не мог. Не мог же… — Я очень устала, мама. Я пыталась объяснить, просила отвезти меня в город. Но он повёз в дом… Потом — крик, обвинения… — Сейран бессильно развела руками, словно пытаясь ухватить невидимую нить, связывающую абсурд происходящего. — Я умоляла его. Клянусь, я не хотела ни на какое интервью! Тёплые руки матери снова обвили её плечи. Гюльгюн покачивала невестку, как младенца, шепча: — Тише, тише… Бедная ты моя девочка. Эдже молча наблюдала, сжимая кулаки от бессилия. В глазах — сочувствие, на губах — невысказанный план. Она ждала момента, когда можно будет заговорить. Вдруг Гюльгюн резко выпрямилась. В её взгляде зажёгся холодный огонь решимости. — Мы должны что-то предпринять. Тебя нужно спрятать, пока этот безумец не опомнится. Отец… даже думать страшно, что он может сделать. Эдже тихо кашлянула, привлекая внимание, и выпалила: — У меня есть план. Вернее… Сейран, прости меня. — За что? — глаза Сейран расширились от удивления. — Я отправила твою работу на международный конкурс. Знала, что ты погрязла в этом хаосе… — Эдже провела рукой по воздуху, будто стирая последние недели. — Решила без тебя. Извини. Но… твоя работа победила. Молодой дизайнер из Англии хочет взять тебя на стажировку. Если тебе понравится, это может стать началом чего то большего. Щеки Сейран вспыхнули румянцем. Радость — острая, как лезвие, — пронзила грудь. Но следом накатила волна горечи: как некстати всё это… Эдже мягко продолжила, глядя на смятение подруги: — Не думаю, что стоит сообщать Фериту, куда ты собираешься, если решишься поехать. Это может быть… разумным шагом. Шанс передохнуть, спрятаться от всех. Сейран опустила взгляд: — Но я не могу оставить маму… Не могу оставить… — слова повисли в воздухе. Она хотела сказать «Ферита», но ком в горле сковал голос. — Сейран, ты его любишь. Даже если прячешь это за маской равнодушия, — Эдже улыбнулась тепло, почти нежно. — Но Мама Гюльгюн права. Пока он не остынет, ты в опасности. То, что он сделал сегодня… Это не просто ошибка. Это предупреждение. Решение опустилось на её плечи, как свинцовый плащ. Сейран кивнула — едва заметно, покорно. «Боже, как я устала… — мысли кружились в голове, как листья в осеннем вихре. — Мне нужно исчезнуть. От отца, от мужа, от этой жизни, которая выжала меня до капли. Я больше не могу…» Через два дня раздался звонок от Суны. Сейран как раз складывала вещи, механически отмечая каждую галочкой — будто робот, выполняющий программу. Она пыталась залатать дыру в душе, убедить себя, что не совершает предательство. Но сердце кричало: «Ты бежишь!» **** Она знала Ферита наизусть. Представляла, как он, разъярённый, обрушит на неё всю свою злость, все обиды и горечь — как тогда, в клубе, когда заставил смотреть на его танец с двумя девушками. Он знал, как это ранит её. Специально? — Нам нужно встретиться, Сейран, — голос Суны был холоден, как лёд. В нём читался немой укор: « Сейран понимала: это, возможно, их последняя встреча перед отъездом. Ей отчаянно хотелось попрощаться — без объяснений, без упоминания грядущего отъезда. Просто быть выслушанной. Она оделась максимально неприметно, чтобы не попасть в объективы надоедливых папарацци. Войдя в кафе, глубоко вдохнула: уютный уголок на набережной, оформленный в морской эстетике, слегка покачивался в такт волнам. Это всегда успокаивало. Сейран обожала море — полюбила всем сердцем с первого мгновения, как ступила на стамбульскую землю. Ароматы кофе и свежей выпечки разливались по залу, заставляя закрыть глаза и облегчённо выдохнуть. Она будет скучать по Турции, по сестре… а главное — по нему. Последняя мысль заставила её содрогнуться. Тело сопротивлялось решению разума, отказывалось принимать неизбежное. Но всё было кончено. И она так устала. Скрип соседнего стула привлёк её внимание. На мгновение в душе вспыхнула надежда — подсознательно она ждала увидеть Ферита. Но это была лишь Суна. В глубине зала Сейран заметила Кая: он сидел в стороне, терпеливо ожидая, пока сёстры закончат разговор. Она едва улыбнулась краешком губ, отметив про себя: ошибалась. Было видно, что парень искренне привязан к её сестре. От Суны исходил ледяной холод, в глазах читалась обида. — Если тебе нужны были деньги, ты могла просто сказать, а не позорить меня на всю Турцию, — вырвалось у сестры. Сейран на миг задохнулась, но быстро взяла себя в руки. — То есть ты считаешь, что я соврала? — тихо спросила она. — Я соврала о том, как нас, словно скот, выбирали в бане? Или о том, что Ферит сменил свой выбор, играя нами, как куклами? Ты говоришь, что я тебя опозорила? Что обо мне будут шептаться? Она усмехнулась — холодно, горько. Сейран лишь закатила глаза. — Знаешь, Суна, я была не права, когда осуждала твой выбор выйти за Кая. — Суна удивлённо моргнула. — Ты даже не понимаешь, как тебе повезло. Посмотри: твой муж рядом, когда тебе трудно. — При чём здесь это? — не поняла Суна. — Ты говорила, что я только о своих проблемах тебе рассказываю. Но ты о них ничего не знала. Не знала, какой была моя первая брачная ночь — совсем не такой, как ты себе представляла. Ты заставила меня признаться в этом, заставила чувствовать себя виноватой. Не знала, что мы с Феритом ссорились чаще всего изза тебя — потому что я пыталась тебя защитить. Суна широко раскрыла глаза. — Я не виню тебя. Это мои отношения. Я просто… просто вижу, что твой муж рядом, когда тебе тяжело. — Сейран усмехнулась. — Мне не нужны ваши деньги — никогда не были нужны. Ты обвиняешь меня в корысти, будто не понимаешь, чего я на самом деле хочу. Она сделала паузу, затем продолжила твёрдо: — Я больше не буду вас беспокоить. Семья Карханов может считать, что от меня избавилась. Передай им это. Суна снова моргнула, не понимая, что происходит. Лишь приподняла бровь. — Мой последний совет, если хочешь его услышать: чтобы сохранить брак, не слушай никого. Даже меня. Я желаю тебе только счастья, правда. И я всё ещё тебя люблю, — произнесла Сейран с грустной улыбкой. Сейран спокойно, , вышла из кафе. Если бы Суна знала, что это их последняя встреча, что они не увидят друг друга почти семь лет… Если бы знала, что будет винить себя за этот разговор… Но сейчас она чувствовала лишь разочарование, непонимание и горькую обиду: никто не мог её понять. До вылета оставалось два дня — два дня, чтобы привести дела в Турции в порядок. Сейран попрежнему не разговаривала с отцом. К счастью, документы были при ней, билет уже куплен. Сердце ныло от боли и обиды. И ещё она скучала по Фериту — безумно скучала. Но гордость не позволяла встретиться с ним. А чувства требовали выхода. Пальцы покалывало от внутреннего напряжения. Она взяла ручку и на простом листке бумаги начала изливать душу: «Дорогой Ферит, Я знаю, что ты на меня зол. Честно говоря, я и сама на себя зла. Не нужно было давать то интервью. Вернее, я взорвалась — так, как умею только я. И ты это знаешь. Тебе кажется, что я тебя не люблю. Но это не так. Я люблю тебя. И вряд ли ктото другой заставит меня почувствовать хоть толику того, что я чувствую к тебе. Однако я устала. Устала от того, что не вписываюсь в твою семью, что будто постоянно заставляю тебя выбирать. Устала возвращаться туда, где мне не место. Устала от того, что наш брак используют как инструмент давления на нас. Я не злюсь на тебя — нисколько. Даже если ты встречался с Пелин. Даже если так. Прошу только об одном: отпусти меня, умоляю. Мы не научились любить — нас не научили этому. Мы пытались дважды, но, как известно, в одну реку не войдёшь. Я не смогу вернуться в тот дом. Не смогу быть там, откуда меня выгнали. Это было ясно с первого дня, как я вошла туда во второй раз. Но я старалась — безумно старалась. Старалась подружиться, старалась не замечать явных намёков, которые ранили меня. Старалась не рассказывать тебе, что меня беспокоит. Прости меня. Я слишком о тебе беспокоилась. И до сих пор беспокоюсь. Но пришло время мне самой попытаться найти свой путь. Пришло время вспомнить, о чём я мечтала до встречи с тобой. Наш договор потерпел крах. Ты говорил: „Я буду тебе изменять, ты будешь знать, но будешь учиться, а я не буду к тебе лезть“. Таков был уговор. Но мы влюбились друг в друга — и всё пошло не по плану. Если я люблю, то не могу принять измены. Моя верность началась с момента росписи — не потому, что я уже любила тебя, а потому, что так меня воспитали. Но потом, со временем, я влюбилась. Тихо, спокойно, незаметно для самой себя — и даже раньше, чем ты это заметил. А ты… ты продолжал мне врать. Продолжал ходить к Пелин, продолжал жить своей жизнью. Я рада, что у тебя будет ребёнок. Ты об этом мечтал. А мне пора найти свой путь. С огромной любовью к тебе,твоя Сейран.» Слова, которые легли на бумагу ровным слоем, принесли ей облегчение. Она чувствовала, что высказала всё, что хотела, — всё, что он должен был услышать сейчас. Ведь он так часто перебирал её слова, выискивал в них подвох, превращал искренность в оружие. **** Головокружение не отпускало её до самого аэропорта. Нервы сковали горло настолько, что казалось: ещё немного — и она вырвет. Мама Гюльгюн радостно щебетала, всё ещё надеясь, что дочь вернётся. Хотя Сейран сама не знала, вернётся ли вообще. Эдже сидела рядом и обещала писать при первой возможности. Ключи от квартиры ждали её в Лондоне. Ей повезло: стажировка покрывала жильё — это была маленькая однокомнатная квартира, оплаченная компанией. Именно это успокаивало Сейран. Она начинала свой путь — медленно, неспешно. В свои 21 год она надеялась, что у неё всё получится. Она отпускала Ферита с добрым сердцем. Конечно, ей было больно. И она понимала: если увидит его, всё вырвется наружу. Но… она всё ещё не могла злиться на него так, как следовало бы. Перед отъездом Сейран передала письмо маме Гюльгюн, аккуратно вложив в конверт кольцо. Хотя это было новое кольцо — старое она не могла отдать. Оно осталось у неё, будто на память. Но даже так она хотела показать: гордость ещё жива. Сама понимала, что это глупо, но ничего не могла с собой поделать. Старое кольцо висело на цепочке. Оно будто оберегало её, и от него исходило тепло — там, гдето под самым сердцем. Дорога к аэропорту казалась непростительно долгой. Она мечтала увидеть его, мечтала, что он остановит её — как когдато сделала она сама, хотя и не признавалась себе в этом. В последний раз она обняла маму Гюльгюн и Эдже — и направилась в свой путь, в своё путешествие. Надеясь, что дорога и тот путь, что она выбрала, не будут к ней жестоки. … а пороге стояли его вещи — одежда, книги, эскизы. Звонок повторился. Дверь открыла Гюльгюн. Она удивлённо осмотрела его с головы до ног, но всё же пропустила внутрь. — Ты что здесь делаешь? — спросила она тепло, но в голосе сквозила настороженность. Его взгляд лихорадочно скользил по комнатам — искал, цеплялся за каждую тень, надеясь уловить присутствие Сейран. Он жаждал увидеть её, спровоцировать реакцию, ощутить хоть чтото… — Где Сейран? — выпалил он наконец, и в голосе прорвалась злость. — Где та девушка, которую вы приютили? — Её нет, — просто ответила Гюльгюн. Фраза ударила его как пощёчина. Он замер, рот приоткрылся, а тревога ледяными пальцами сжала сердце, заставляя забыть обо всех тщательно выстроенных планах. Беспокойство сдавило горло. — В смысле «нет»? Где она? Где она, мама? Гюльгюн лишь пожала плечами: — Я не знаю. Он не заметил, как в комнату вошла Эдже. В руках у неё был конверт. Тяжёлый. Когда Ферит взял его, под пальцами нащупал кольцо. Гнев вспыхнул так яростно, что на миг он забыл, как дышать. — Вы не знаете?! Вы из меня маньяка хотите сделать?! Где Сейран?! И вдруг Гюльгюн взорвалась: — Кто бы говорил, сынок! Как ты мог её оставить? –Эдже чувствовала себя лишней, и решила не становиться свидетелем просто выйдя из коинаты … Ты злился на отца за то, что он оставил меня на обочине — а сам?! Да у неё даже телефона не было! Как ты мог так поступать с женой? Как отец поступил со мной… Только ещё хуже, Ферит! — Конечно, — процедил он, — ты на её стороне. — А на чьей я должна быть стороне, Ферит? Кто мне помог тогда? Кто меня приютил? Позор мне и всему, что я в тебя вложила! Как ты мог?! Вина тяжёлым комком встала в горле. — Я звонила тебе! — продолжала Гюльгюн. — Я боялась, что Казым сделает с ней чтото, а ты оставил её там, на растерзание! Да лучше бы я в полицию позвонила! — Она опозорила нашу семью, мама! — Вся её вина была в том, что она стала твоей семьёй, — с грустью произнесла Гюльгюн. — Жаль, что ты так этого и не понял. Но не волнуйся — теперь можешь расставаться со своей семьёй один на один. Можешь гневаться на меня сколько хочешь, я тебя не прогоню. — Она сделала шаг в сторону, словно пропуская его глубже в квартиру. — Но я не уверена, что ты увидишь Сейран. — Как жаль, сынок… Это действительно жаль, — добавила она тише. Сердце Ферита рухнуло тяжёлым камнем вниз. Всё, что он планировал, рассыпалось в прах. Его фикция, его стратегия, его «идеальный» план — разрушены в один миг. Он стоял посреди чужой теперь уже квартиры, сжимая в руке конверт, где лежало кольцо — молчаливое свидетельство того, что всё изменилось навсегда.