Глава 8. Обеспокоенность

      Комната какая-то… Округлая. Единственная стена, имеющая нормальную для Дани геометрическую форму — та, прямая, в которую упирается изголовье большой кровати с высоким матрасом. Настолько высоким, что для того, чтобы коснуться жесткого круглого ковра, приходится почти вставать.       Затянутые в невидимый корпус мышцы — тяжесть свинца тела человеческого, ясного и древнего как мир, и яд асбеста, отравляющего медленно. Меж легкими — пленки, какими выстланы купола Земли. Меж ребрами — силиконовые пружины, которые стабилизируют постройки на Земле. Дыхание неплотное, но уже хотя бы возможное. И безболезненное.       Перед ней, сидящей на краю кровати — огромное окно ли, панель ли — во всю немалую высоту комнаты и подсвечиваемое робким теплым светом по кругу. Перед окном — тонконогий деревянный стол, на котором стоит на небольшом круглом подносе прозрачный графин с прозрачной водой. Рядом — прозрачный стакан. Следов пальцев ее рук или рук Пуанкаре на них нет. Абсолютно прозрачен. На фоне черноты космоса в окне за ними прозрачный пластик кажется… хрупким. Напоминает лед? Стол далее пуст, но явно предназначен для чтения или письма старых источников информации — слишком широкий по современным стандартам бюрократии.       Стены — бежеватые, но матовые. Похоже на краску? Но в полутьме, царящей в комнате, различить цвета можно только условно.       Тишина пугает. Слышно какое-то тихое гудение, осознаваемое только при особом напряжении. Версия о том, что она на Земле, рассеивается моментально. Не треск бункеров. Не гул наземных зданий.       Вдоль по округлой стене стоит большое кресло. Какое-то бежево-серое, каркасное. С широкими подлокотниками и высокой спинкой — кажется твердым. Далее — прямо напротив спинки кровати, чуть в углублении — матовая стеклянная дверь, за которым едва заметное сияние. Похоже на ночную аварийную подсветку — единственную в помещении.       За дверью по кругу стоят стул, комод и шкаф, упирающийся боковой стенкой прямо стене. Дверь из комнаты далее по ней, уходящей к изголовью кровати — широкая и имеет окрас под дерево. Над дверью висит черный коробок динамика.       Это уже потом Дани еще подойдет и потрогает и шкаф, и дверь, ощутив тепло — как завещали в учебниках по искусству и истории. Настоящее дерево, не крашеный пластик.       На потолке — лепнина вокруг старой большой люстры с маленькими железными цветами — в попытке исправить какую-то растительно-животную форму комнаты, чуть сужающейся кверху. Размер явно не каюты на транспортнике. Попытка сделать биологически корректную, округлую форму помещения, но явно чего-то не хватает. Не хватает зелени, пусть и искусственной — так популярной в большинстве мест на Земле. Здесь же нет ни намека, словно текущая мода совсем не интересна тому, кто все это обустраивал.       Оглядевшись, она опускает глаза. Ковер под ногами жесткий, но вглядеться — плетеный, из нитей — навряд ли синтетических. Много каких-то ниток из одной веревки. Или просто слишком старый пластик? Странно.       Возвращая взгляд, она снова обращается к космосу за окном. Не похоже на те ракурсы, что она видела на Церере. Может это другая часть планеты, а потому и вид совсем другой…       Чем больше думает, тем больше оттягивает момент истины. Есть только мгновение на то, чтобы решить сомнения.       Подъем на ноги представляет собой очередную проблему. Горячая кожа стоп ощущается натянутой на кость как погруженная в какой-то муравейник, где тысячи мелких иголок погружаются не в кожу, а в сами нервы.       Тихий вздох Дани держит при себе, стараясь не спускать боль с цепи. Это перерастет в жалость к себе, перерастет в еще пущую боль. Нужно стерпеть. Распрямленные колени — и ощущения поднимаются выше, из иголок перерастая в толстые ввинчивающиеся иглы — по голени, бредущие неспешно по венам вверх. Два шага даются с болью. Третий — с неудобством. Четвертый — с привычкой. К пятому она дошла до двери ванной комнаты, но только взялась за ручку, как раздался стук в дверь.

***

      — Я не хочу умирать здесь!       Она срывается моментально, слишком резво для еще пару дней назад почти умирающей. Пуанкаре, приоткрывая рот в горестном вздохе, только протягивает руку к ее плечу, но она все еще неловко, но все же уворачивается. Следует щелчок стеклянной матовой двери и можно только наблюдать снаружи сползающий по обратной стороне силуэт.       — Дани, пожалуйста.       Рвет Пуанкаре на тысячи тысяч. Это он во всем виноват.       Дарья Медведева, атташе по культуре Уральского отдела связей со Внешним простором Управления захлебывается всхлипами впервые за долгие десятилетия. Но в голове — затягивающая безрассудная пустота. Мысли перестают быть существенными, перемешиваясь и превращаясь во что-то вроде соевой похлебки.       Тишина космоса — вот единственное ее успокоение, единственный мотив и единственная способность жить и оживать. Но в космосе живого нет.       Каково на вкус отчаяние? Она всегда была с другой стороны. Под эгидой надежды.       Надежда.       Всегда должна была быть надежда, но теперь она стала словно маленькой звездой в окошке закатов на Церере. Солнце сейчас все дальше и дальше. И она — все дальше и дальше от дома где-то между планет — на одном из кораблей Антеро Ярвинена. Преступника Управления, от которого теперь зависит ее жизнь.       Какая подлость.       И как же это было очевидно.       По ту сторону дверей Пуанкаре садится на ковер у ее кровати. Комната, почти круглая, внезапно становится яйцом, из которого не может вылупиться птенец. Когда градус трагедии утихает, Пуанкаре подает голос, но его перебивает грозное и совсем неизящное сморкание из-за двери.       Легкий жест включает люстру, погружая комнату в чуть более теплый и чуть более яркий полумрак.       — Там вода… в кране… — робко подает он голос. И судя по звукам, его все же слышат. Тихий голос из колонки, висящей в углу комнаты, выдает фразу: «In dolore est sensus». Но доктор только смотрит сквозь дверь: тень мечется по ванной комнате сначала в истерике, а потом в растерянной усталости. И ни от того, ни от другого он не может ее спасти.       Она выходит из ванной комнаты спустя почти полчаса. Опухшая, красная. Пуанкаре мысленно ставит пометку проверить ее в медблоке чуть позже. По его расчетам, сил на что-то кроме как передвижение по комнате у нее просто быть не должно. А тут еще и истерика.       Истощенная психика не выволокла такой новости? Или это естественная реакция?       Что ж. А разве были другие варианты пережить эту новость?       — Мы не вернемся? — только спрашивает Дани, опускаясь на коврик рядом с ним, вытягивая колени и автоматически натягивая полупальцы. Хрупкость бытия под кожей — в коже, в мышцах, в костях. Но сейчас — просто едва воскреснувшая хрупкость, поломанная и разбитая за несколько мгновений рассказом о том, что Внутреннее кольцо осталось в половине Солнечной системы позади.       — Вернемся. Через полгода. Наверно.       Каждый звук Пуанкаре пытается теперь выточить, выверить. Звон ее разбитого сердца раздается в его ушах еще и еще раз. Но кто мог бы сказать ей такое кроме него самого?       — А Тяньцюй? А Сабина?!       — Я… расскажу тебе, когда ты будешь готова, — опасливо шепчет он. Но горячее, как от лихорадки, плечо примыкает к его плечу и опухшие, нескрываемо зареванные глаза в непосредственной близости перед ним похожи на молчаливую угрозу. Он не отклоняется. Не пятится. И впервые чувствует чужое дыхание так близко — дребезжащее звоном того самого битого стекла. Наполненное откровенным и страшным горем.       И сдается.       Два жеста в воздухе, какой-то запрос шепотом. Он творит колдовство, но нет — только вызывает большую панель, растянувшуюся в полупрозрачный цветной экран почти на половину комнаты. Света в комнате становится гораздо больше.       Он называет дату и точное время. Какие-то координаты, но для Дани это только шорох ветра. На застывшем экране в метре перед ней — черное месиво космоса и небольшая, чуть размытая, на четверть занимающая экран — из десятков колец и цилиндров — Станция Тяньцюй-1. По крайней мере именно так гласит подпись под экраном, выдавая разные, быстро сменяющиеся цифры рядом.       — Не пугайся, — проговаривает Пуанкаре, следя за ее сосредоточенным лицом. Едва оттопыренная в почти детской на весь мир обиде — нижняя губа. Опухшие мешки под глазами. Даже магия не смогла бы сделать из нее принцессу, однако…       Видео идет без звука. Длится полторы минуты.       Но только нащупывая руками ребра матраса, она пятится назад, залезая в ужасе спиной на кровать. Пуанкаре оборачивается, чтобы ужаснуться самому, глядя на нее. Но она молчит, снова и снова вглядываясь черную пустоту там, где мгновение назад была огромная станция.       — Мы… умерли?       — Как видишь — нет.       Дани молчит. Там миллионы. Миллионы тех, о ком уже поздно думать.       Распустившаяся внутренностями на секунды станция Тяньцюй-1 просто исчезла, словно какое-то неведомое животное вывернули и растворили в кислоте. Космос поглотил ее, не оставив ни капли материала там, где она была совсем недавно.       Нет более ни обломков, ни людей, ни чего-либо еще. Даже пыли. Чернота бесконечности на месте станции Тяньцюй-1. Пуанкаре все же рвет все ее сомнения, запуская видео с самого начала. Заставляя ее снова вглядываться в отсутствие сюжета.       Когда видео снова начинает показывать только пустой космос, Пуанкаре все же запускает видео в третий, глядя в стену за почти прозрачной панелью.       Он осознает, что допустил политическую ошибку.       Она едва ли готова принять тот факт, что попала в ситуацию, которую логически обосновать никак нельзя. Мертвецы не разговаривают. Мертвецов одеялом не укрывают? Может это действительно какой-нибудь религиозный пред-ад?       Обнимая колени и сворачиваясь в какую-то странную улитку, ей кажется, что над ней просто пошутили сверстники в школе. И ничего более. Это просто глупая шутка этого рыжего, Пуанкаре. Невозможно быть живой и мертвой одновременно. Это противоречит всем законам! Человеческим и природы!       — В смысле «не умерли»?       Ее вопрос, высказанный четко и спокойно, вызывает у Пуанкаре откровенную панику. Переключение между зареванной девочкой в ванной и строгой учительницей, устраивающей допрос — моментальное. Она вытирает запястьем подтекающие слезы и сопли. Встает с кровати и, без малейшего стеснения, проходит в ванную сквозь экран, на котором черный-черный космос снова поглощает остатки станции Тяньцюй-1. Возвращается через полминуты и пытливо смотрит на Пуанкаре, свернувшего запись, в ожидании ответа на свой вопрос.       — Ты что, ощущаешь себя мертвой? — нервный смешок ее доктора настораживает. Ноздри расширяются и небольшой угрожающий наклон головы куда-то в сторону заставляет уже ее собеседника задуматься над тем, в чем же он не прав. Только нервно поджатые губы и плотно сомкнутые челюсти выдают ее состояние.       — Нет, ты не мертвая. Но почти ею побывала. — спешно признается Пуанкаре.       — Окей. Я побывала мертвой, и сейчас я здесь. Мы движемся нахер от Солнца куда-то в полные… в полную задницу космоса, чтобы что?       Пуанкаре прикрывает глаза. Считает до пяти. Но сдержаться не может.       — Как смешно! — ругается Дани, повышая голос. Когда Пуанкаре все же останавливается, подтирая слезы, выступившие от смеха, она откровенно злится. Злится на такое пренебрежение собой и собственной ситуацией. Отсутствием ответов на вопросы. Отсутствием понимания того, в какой же она заднице. Да и сам он вряд ли бы лучше смотрелся в такой ситуации.       — Ну вообще да. Ты права. Мы держим курс на Гекату. Будем там через три месяца вроде как. — уклончиво проговаривает Пуанкаре, кончиком пальца изящно смахивая слезинку.       — Куда?       — Ну… к Девятой планете по-вашему…       Но нет. Дело не в том, что она плохо расслышала. А в том, что в принципе первые слова Пуанкаре, которые звучали как «Домой в течение года-двух ты точно не попадешь» наконец обрели смысл.       — Сколько я здесь? — пазл начал складываться и крепко скрещенные руки на груди стали ныть от напряжения.       Пуанкаре поднимает на нее взгляд, когда она подходит совсем близко. А потом опускается перед ним на корточки.       «Тебе очень идет лен» — рвется с губ, но только она сейчас похожа на лесного разгневанного духа, которые встречаются в старых легендах. Краснощекая, злая, обиженная и жуткая.       — Почти четыре месяца.       — СКОЛЬКО?!       — Блять, да не ори ты! Антеро сказал, что мы подбросим тебя обратно к Церере! — визжит Пуанкаре в воздух, скалясь, но чего он вообще хотел этим добиться?       — Антеро? Ярвинен? Он здесь?       — Да.       Она откидывается и падает спиной на ковер. Кости приятно ноют от нагрузки, пусть и столь малой, мышцы — от ощущения рельефного ковра. Выдох шумный, словно в легких работает целый завод. Потолок округлый. С лепниной по краям. С люстрой в центре. Какая красивая стилизация… Так стоп, как? Какой еще Ярвинен?!       Визави возникает в поле ее зрения спустя минуты — напыщенный и внемлющий ее дальнейшей истерике.       — Итак, давай проясним. — Она фокусирует на нем взгляд и тот садится у ее головы, скрестив ноги и поджав их под себя с натужным скрипом ткани костюма.       — Я сейчас четыре месяца как нахожусь на корабле отморозка Ярвинена, в то время как должна была сдохнуть при взрыве Тяньцюй-1?       Пуанкаре хотел бы сделать оскорбленный вид, но Антеро точно порадуется новому эпитету.       — При этом мы летим в самые… далекие части Солнечной системы, откуда я смоталась в поспешной суете ввиду провала миссии и где меня чуть не грохнули местные психи? Так получается?       — Местные психи? О, тебе явно лучше поговорить с Антеро… — резко переключается он, пропустив первую часть ее сетований.       — Веди.       — Что?       — Веди.       — К Антеро?       — Да.       — Прям щас?       — Да.       Он замирает.       — Ты из комнаты-то не выйдешь в таком состоянии.       — А ты за меня не решай куда я там зайду и выйду.       О, агрессия! Механизм верный, но сейчас отчаянно бесполезный. Значит хоть что-то может, горит внутри призрак! Но Пуанкаре только бросает взгляд на часы на правой руке, чуть скрытые рукавом рубашки.       — Антеро спит.       Меж ребрами снова натягиваются пружины, заставляя паниковать от накатывающего предвкушения боли. Руки сводит от тремора и озноба, но если нужно идти — значит нужно идти.       — Спит, говорю, — снова проговаривает Пуанкаре, тем не менее Дани все еще пристально смотрит на него, пытаясь всмотреться в самую его суть в попытках понять, где же там ложь. А где правда?       — Когда проснется?       Политика. Даже если не спит и даже не занят, то этот… фифа… точно потребует сначала подготовки к аудиенции? Он же пафосный. Придумает какой-нибудь очередной перформанс. Все как он умеет. Как можно было оказаться настолько беспомощной на корабле именно этого человека?!       — Через пару-тройку недель.       Но не лжет. Пусть это и не гибернация, но Ярвинен все равно старается не выходить из комнаты. И не выбираться из кровати.       — Что за ленивый пирожок? — не выдерживает она и натыкается на мягкую теплую улыбку своего собеседника. — Так, подожди. Еще вопрос: какого хрена тогда мы пилим от Цереры до этой вашей Гекаты почти полгода? А ускорители? Ваши же ускорители!       — Нет, у нас свой путь… — он звучит уже уставше от этого допроса. Глаза все еще сверкают, пусть теперь и недоверием. Какой рывок от истерики к холодным расчетам — показательно для ее статуса, но Антеро это не понравится.       — Но…       — Так, все! — встает Пуанкаре, поправляя штаны. Нависает над ней с пару секунд, а потом протягивает ей руку. Запястье теплое, но ему приходится наклоняться еще ниже, потому что о запасе сил Дани себе самой преотличнейше наврала. Только падает на кровать, радуясь, что это не жесткие полати с тонким матрасом, как в дипломатическом общежитии.       — Ты хочешь есть? — Спрашивает грубо в попытке пресечь дальнейшие попытки продолжить разговор.       — Н-нет… — Очень странно ввинчивающийся вопрос встречает скорее недоумение, чем честный и искренний ответ. Она совсем не задумывалась над этим.       Пуанкаре разворачивается на пятках начищенных ботинок и медленно следует к двери.       — Тебе нужно восстанавливаться, — с упреком строгого учителя проговаривает он. Но женщина на кровати только отворачивается:       — Мне нужно домой… Мне нужно предупредить Управление, Маман, Серго…       И когда закрывается за ним дверь, ее разбивает смутное межсонное ощущение, что в этом нет никакого смысла. Вышагивая по коридору, Пуанкаре мысленно составляет план как менее травмирующе рассказать ей о том, что ее больше не существует.

***

      — Ты нынче «отморозок» и «ленивый пирожок».       — Я слышал…       Тень ворочается на кровати, суетливо закутываясь и заворачиваясь в кокон. Раздается тяжелый вздох.       — И не надо было так орать… — ворчит, но суетится. Неоформленное пятно восстает на кровати как вихрь. Пуанкаре улыбается в темноту и выдерживает паузу. Хоть что-то должно его выволочь из этой мглы.       — Ты так орал, что я бы с другого конца Каравеллы бы это услышал… — недовольное бурчание, перемежающееся инфернальным скрипом голодного желудка. — Принеси что-нибудь пожрать.       Но доктор только хмыкает и привычно опирается плечом на косяк.       — Сам встанешь.       — Решил меня голодом морить?       — Кажется, это довольно эффективный способ вытащить тебя из своей… норы.       — Сказал бы «из берлоги».             — Когда ты голодный, ты жуть как сильно ворчишь. Хватит с тебя… — Пуанкаре разворачивается, приоткрывая дверь, за которой сияет свет коридора. — Жрать захочешь — выйдешь.

***

Интерлюдия. Земля. Центральный купол.       Разговор слишком затянулся. Пришлось высказать все конкретно конкретным лицам в личных каналах, дабы перестать плодить теории и бессмысленные предложения… и закончить поскорее его, Жана, текущие вопросы.       Молодой начальник департамента имущества Земли сектора Новых территорий Внешнего простора Управления Внутреннего кольца, откидывается в кресле, отключая киберком. Жужжание в ухе перестает быть навязчивым в шепоте тысячи голосов, через который едва пробивается голос собственного призрака. Собрание, что проходит параллельно с ознакомлением с проектом перед ним, он сознательно игнорирует. Как и естественное желание своих сотрудников запустить лапки в дела Ярвинена и отхапать себе половину Цереры. А главное — Гекату и ускорители.       Пред ним лежит проект. Воистину огромный. На нескольких передатчиках — секретный документ, прочесть который можно только сопоставив материальные носители. Технология старая, но надежная.       Список организаций, получающих дотации от Управления сейчас и к ним — активы и предприятия из списка Ярвиненовских, которыми можно дополнить уже существующие. Выводы пошлые, смешные, но до отвратительного верные и корректные. Метания разума рождают чудовищ, а здесь — творчество породило идеальные схемы корпоративных страданий.       Связать транспортную сеть от Марса и до Цереры, а ускорители кораблей во Внешнем просторе передать Земле. Восемнадцать космических сооружений, двенадцать восемь технологий, торговые марки, управляющие и обслуживающие компании…       Медицинские сети Цереры и Тяньцюй-6 выгодно отдать Марсу — вдруг найдут еще рецепты, позволяющие существовать вечно? Ходит же слух, что сам Ярвинен живет уже лет триста или четыреста… Сорок медицинских пунктов разной направленности и лицензий, раскиданные по всей Солнечной системе, не считая входящих в состав других, глубоко аффилированных компаний.       Гекату раздербанить на концессии, поделить на акции, разделить на территории…       Огорошить частных клиентов, что часть акций Ярвинена внезапно станет акциями Управления, что лишит их множества привилегий в организациях Внешнего простора. Что же, это просто стабильность экономического процесса!       Но это проекты, проекты, проекты…       Партия Марса здесь откровенно понятна — проходит одной идеей сквозь все указанные здесь схемы. Им нужны разработки астероидов и часть концессии по терраформированию Марса, которое, как всегда всем кажется, идет пешком с Плутона до Земли. Банально покрашенные Ярвиненом в черный куски снежных шапок на полюсах за последние триста лет сделали больше, чем все, чем занимались и Земля, и Марс еще до Войны Миров.       Но деньги на кампанию по терраформированию Ярвинен, не скрываясь, зарабатывал на продаже Земле воды и ресурсов с других планет и астероидов, что окончательно завело разборки Управления внутри себя в такие дебри, что даже их Директорат никак не может справиться со внутренними распрями. Земля, которую поставили практически в зависимость от воды с другого конца видимого света, нервничает: на дальних рубежах совсем нет станций, которые могли бы обеспечить постоянную и независимую поставку воды. По этому поводу еще живому Ярвинену и угрожали, и предлагали, и убеждали… Только его проекты обеспечены не деньгами, а технологией, передача которой была существеннее самих финансовых вкладов. И пожимая плечами и отправляя воздушные поцелуи, вздорный малолетка в ответ на все угрозы откровенно глумился над дедами, поднявшими Управление с колен.       И всем ужасно хочется подербанить предприятия этого наглеца, искренне надеясь, что смерть одного из десятков и сотен предпринимателей, погибших на Тяньцюй, была не потерей, как остальные, а великим благом.       Жан Канно молча смотрит на ребра стола из синтетического дерева. Здесь, в центре Северного округа Центрального купола, он чувствует себя не в своей тарелке. Высокое здание — единственно высокое здание — свыше двадцати восьми этажей — на всей Земле сейчас. Но и в нем стабильно перебои с электричеством. Остатки последствий Ожога — больно и страшно. Но еще куда больно и страшно добираться до тринадцатого этажа с подземных бункеров, где он все еще проживает. Последний этаж, до которого доведено электричество, которое, в свою очередь, регулярно сбоит. Но надо. Пусть и показывает другим пример — тем, что снова стремится наверх, несмотря ни на какие последствия.       Звонок передатчика глухой и оглушающий одновременно. Начальство.       — Да, господин Лютенс.       — Жан, что за бурления говен у тебя в отделах? — холодный тихий голос обманчив. Старческого скрежета в нем еще нет, но Жан точно знает, что шефу далеко за двести и за такой почти смиренной тишиной может скрываться и радость, и ярость.       Жан коротко рапортует о ситуации, подлавливая себя на мысли о неизбежности наказания.       — Сделай так, чтобы они заткнулись.       — Мы не будем..?       — Пока нет факта вступления в наследство — даже не стоит пытаться. Марс порвет нас на тысячи астероидов. Не усугубляй.       Лютенс завершает разговор и Жан Канно, чуть повременив, встает из-за стола. Урезонивать «бурление говен» придется лично, спускаясь на этаж ниже.