Глава 9. Похмелье.

             — Я рад, что ты перестал себя вести как мудак.       Пуанкаре едва поспевает за черной тенью. Гул широких шагов по белым коридорам, ведущим к мостику, стучит как ритм сердца. Тук-тук, тук-тук. Но вокруг тишина космоса и почти полная темнота. Только бегут тонкими струнками аварийные огоньки по полу и контурам больших округлых окон. Он раздражен и это видно и по стремительности шага, и по упрямому, бычьему наклону головы.       — Для тебя это было «как мудак»? Ты слишком занизил свои требования в отношении меня, — шипит тень. Он ниже, но его спутнику все равно приходится едва успевать поспевать за смурной фигурой.       — «Ты вернулся к работе. Я безумно этому рад». Так лучше?       — Я работал. — Замедляется Антеро перед дверью на мостик. Она открывается автоматически, разводя белые металлические лепестки во что-то теплое и светлое, но поворот головы — пронизывающий взгляд зеленых глаз. Рассерженный и яростный.       — Хорошо-хорошо. — И когда уже он пересекает открывшийся портал, Пуанкаре только и догоняет, крича вслед: — Тогда «ты не пьешь — это уже достижение»!       Мостик — довольно небольшое помещение по меркам корабля. Он такой же белый, но едва подсвечен небольшой лампой и сотнями асинхронно мелькающих разноцветных огней на механической панели, растянувшейся на длинном столе вдоль полукруглого стеклянного эркера, выдвинутого за пределы корабля, едва отгораживающего от пустоты — без прикрас и прикрытия. У панели, отчаянно не вписывающейся в светлый современный антураж, их встречает Лоренц. Стоя в шерстяном белом свитере, белых пушистых тапках и с чашкой в руках, он изучает на личной голографической панели тысячи равнодушных безмолвных строк, мелькающих в каком-то хаотичном ритме. Он похож на сонного библиотекаря, а не на капитана космического корабля.       — Лоренц.       Антеро останавливается, и все же капитан корабля поднимает на своего пассажира голубые, как толща вод, глаза. Перед ним встрепанный молодой мужчина в черной, кое-как наспех застегнутой, рубашке и черных широких штанах. Если тот босиком, то Лоренц даже не удивится и коротким жестом увеличивает яркость лампы над своей головой. Свет заставляет гостя если не щуриться, то точно хмуриться от такого освещения.       — Мне нужна помощь.       — Надеюсь, тебя не нужно отвязывать от алкоголя? — Шипит Пуанкаре откуда-то из угла. Но на него внимания не обращают, что уже давно привычно: слышать, но не реагировать. Быть тенью Ярвинена приятнее, чем быть им самим.       — Не шути, будущий глава концерна, а то нам подрежут веревочки… — неспешно растягивая сияющую улыбку, Лоренц отключает панель.       — Глава концерна без права голоса, помогите! — трагичное оханье доносится из угла, но Антеро все смотрит на Лоренца, не отводя жуткого стеклянного взгляда исподлобья.       — Мне нужно вернуться. Я не могу так просто оставаться в мертвых!       — Долго же до тебя доходило.       Лоренц явно упрекает его, но Ярвинен пропускает этот выпад мимо ушей. Флюиды злости, которые он испускает, кажется, чувствует даже техника, недовольно журча в динамиках тихим прерывистым шумом. И тогда капитан сдается, опуская глаза в притворном смирении. Нельзя злить начальство.       — Ладно. Ладно. Я сдаюсь. И сдаюсь, чтобы сказать тебе — еще раз — что ты не можешь так просто вернуться. Тебя нет уже четыре месяца. Ты официально в списках погибших. Даже на Церере.       Антеро стыдно перед Пуанкаре не меньше, чем Лоренцу неловко перед ним самим. Но у него есть причина, чтобы испытывать куда более неприятные чувства. Нужно вернуть все на круги своя.       — Я официально в списках погибших, я помню. Как и эта дамочка, которую мы притащили.       — Про дамочку я тебе говорил. «Воскрешать» ее смысла нет. «Оживлять» тоже, пока ты не придумаешь ей применение.       Наступает заминка, и в мгновение из Ярвинена выливается все, что кипело долгие месяцы:       — Я вообще был бы рад, если бы она там сгинула к чертовой матери!       — Антеро!       — Потому что нахрен притащил мне свидетельницу с Гекаты, ее же чуть не убили там, блять!       — Антеро!       — Она и так слишком много знает! Она еще и с Управления, идиотка долбанная! И нахуй сейчас тут заниматься, еще что с ней делать, и как вписывать ее в контекст этой хуеты, которая внезапно, блять, сложилась!       Лоренц делает шаг и, чуть приподнимая, хватает его за плечи, широко тряся. На фоне него — разъяренного и сурового, — Ярвинен кажется хрупким и, щелкая зубами, все же выпускает какой-никакой пар. Его ставят на место и без всякой застенчивости и пиетета заносят руку для оплеухи, но он в изящном повороте выворачивается, делая пару шагов в сторону.       — Что за деградантский упадок в твоей голове?!       Голос Лоренца звучит как иерихонские трубы, и даже Пуанкаре где-то в углу вытягивается по стойке смирно.       — Ты забыл, как так получилось, что мы оказались в этой точке времени, а?!       Антеро вскидывает нос и поджимает губы в угрозе ли, смирении. По комнате проходит холодок. Лоренц резко перестает быть похожим на доброго дядюшку в мягком свитере, и становится похожим на строгого отца, готового взяться за ремень и розги.       — Не забыл, — утверждение зависает в воздухе. Замечание вызывает смятение в глазах Ярвинена. — Значит, допусти ее в уравнение. Тебе не впервой выкручиваться из такой хрени.       — Во всех вариантах, в которые я ее допускаю, все это ничем хорошим не заканчивается. Ни для нас, ни для нее.       Раздаются аплодисменты. Сухие и четкие, как удары хлыста. Пуанкаре выходит из темноты, сверкая улыбкой в весь зубной ряд.       — То есть ты все же думал о ней?       Ядовитая ухмылка идеально подходит лицу рыжего демона. Прищур глаз — лукавый. Пуанкаре вызывает трепет, но ноздри Ярвинена раздуваются в такт его плотному тяжелому дыханию. Страха здесь нет. Лоренц возвращается в кресло, не обращая внимания на них и делая глоток из кружки. Запах взбудораженного горького чая разносится по мостику, как и звук металлического скрежета, на который, правда, никто даже не поворачивает головы.       — Разумеется думал, — признается Антеро, скрещивая руки на груди, — ты же меня нахрен прикончишь, если с ней что-то случится.       — Верно, братец! — Лис тянет время и слова, пока Лоренц снова не берет в руки планшет. — Поэтому придется думать теперь и за нее тоже…       — Я не понимаю, почему ты так взбесился? Потому что Пуанкаре нашел новую интересную игрушку, а ты нет?       Ярвинен оборачивается с едва приоткрытым в возмущении ртом. Не срывается ни звука. Капитан улыбается, не поднимая на своих посетителей взгляд. Его слова бьют точно в цель. И замерев на секунду неожиданно очевидную, Антеро выдыхает окончательно.       — Нужно придумать что с ней сделать. — Единственное, что он может из себя выдавить, поджав губы.       — Иди сначала умойся и похмелись, а потом будем думать… — Пуанкаре снова вежлив, словно с него потерли все раздражение и лукавство влажной тряпицей. И когда Антеро удаляется с мостика в сопровождении своего лиса, капитан корабля выносит короткое заключение:       — Наконец-то веселье…       Металлический треск на мостике повторяется.       

***

             — Как ты?       — Вода вкусная.       Пуанкаре даже не пытается скрывать самодовольную улыбку, проходя в едва подсвеченную тусклыми диодами люстры комнату. Дани, облаченная в выданное ей длинное ночное платье белого цвета, выглядит относительно бодрой и даже не пытается с ходу допрашивать, включая менторский тон. Стоит у столика, наливая в воду стакан. Пока это максимум.       — Обустроилась?       — Относительно… — увиливает она.       Обустроилась для того, чтобы существовать автономно — вполне. Но приняла ли этот способ жизни и эти странные свойства? Огромная кровать, платье, вода и душ — много, грубо и дорого для того, кто оказался в беде. Кто оказался «дамой в беде»…       Ярвинен выставит счет. Не ей, так Управлению. Эта мысль заставляет скукоживаться под одеялом каждую ночь, наступающую по неизвестным ей часам. Как только гаснет и без того тусклый свет, она практически сразу засыпает. Лекцию о необходимости наведения гигиены посредством душа проводил тот же Пуанкаре — откровенно настойчивый и убедительный, но только для Дани это оказалось максимально неприемлемым — столько воды! Поэтому остановилась на влажных протираниях, как-то и редко, но все же заведено на Земле. Разумеется, ее доктор в вопросы личной гигиены еще не посвящен…       — Зеркало тебе принесу через… пару дней.       Она кивает. Ей пока не до того, чтобы заниматься вопросами внешними. Внутренними — тягостными и мучительными. В неведении и неспособности что-то сделать. Безвольно и бессильно.       Но очерчивая ее силуэт взглядом, Пуанкаре с ней совсем не честен. Ей не стоит знать, что ее кожа пока еще не совсем похожа на ту, что должна соответствовать прежнему возрасту. Заживает в последнюю очередь, напитываясь содержимым графина, которое она с удовольствием в себя вливает. И нет, даму поят не водкой, и не чистым спиртом. Настоящей водой с Гекаты.       Вряд ли она когда-то пила что-то чище.       — Все так плохо?       Она тоже не дура и видит в теплого цвета полутьме едва заметные на сухой и шелушащейся коже рук и ног пятна темно-серого цвета, как от синяков и старых шрамов. Что-то не так и пятна меняют свои очертания и местоположения, но смысла устраивать истерику пока нет, пусть и голова существует отдельно в состоянии тревоги. Но когда приходит Пуанкаре, ее словно рукой снимает, пусть и только на время. Пусть он отказывается от того, чтобы связать ее с Управлением, Маман и Серго. Если это дело времени — Дани будет ждать.       Впервые хочется поговорить.       — Нет, уже не плохо. Когда мы выходим из радиомолчания?       — Через две недели.       Короткий ответ. Лаконичный и достойный доктора, расположившегося в ее комнате на кресле. Но Дани перебирает в голове все известные ей нормы космического права об уведомлениях после крушения корабля, но осекается, понимая, что пока спорить не стоит. По крайней мере это вряд ли вопрос стоит адресовать Пуанкаре.       — Расскажи мне, что произошло. Ну… Кроме взрыва на Тяньцюй.       Честность нравится Пуанкаре. Честность понравится Антеро. Наивность по глупости — вот чего все они не выносят, но в такой ситуации нет правильного выбора и нет верного пути. Все, что происходит, давно вышло из-под контроля. Съехало с известных рельс. Но следует ли шокировать ее фактами еще и еще — неизвестно. Пока понятно, что головой и циничным своим умом она куда лучше, чем телом, однако до какого это момента — пока не ясно. Как бы одно не порушило другое и не пришлось начинать все с самого начала.       — Я вообще… — он пытается быть смущенным, но эту довольно фальшивую попытку она считывает. Хочет прикрыть свое нежелание ей рассказывать? Вероятно. — Я вообще принес тебе хорошую весть. Антеро устраивает обед через две недели…       — Почему так долго? — машинальная реакция. И в Управлении она бы смолчала, а здесь уже и терять нечего. Это выводит Пуанкаре из состояния равновесия, ведь маленькая заносчивая дипломатка слишком много хочет знать. Его никто не прерывает, с ним никто не пререкается. А тут вот это вот болезное, глотающее жадно воду, устраивает просто перелом всей системы к чертовой матери снося все несущие. Снося покой и тишину за пару минут, пока он в ее комнате.       — Он занят. Но раз в несколько недель устраивает ужины для всего корабля.       Дани поеживается, обхватывает себя за локоть. Всего корабля? То есть кто-то узнает, что она, сотрудник Управления, на корабле у этого человека?       — Всего корабля?       Пуанкаре кивает и добавляет:       — Нас тут немного. Трое постоянных. И четыре гостя.       — Трое человек обслуживают корабль Ярвинена?       Даже для небольших космических катеров стандартная система управления — три человека. А здесь… по размерам комнаты — уже не катер. Далеко не катер.       — Да, трое. — Без зазрения совести, почти не ложь.       — А четверо гостей? — и поспешно добавляет: — Трое, если я в их числе?       — Личный гарем Антеро Ярвинена.       На лице Дани отображается все презрение к этому словосочетанию и тому, что за ним скрыто. Гарем? Тысячи лет этому слову. Из старых книг о древней истории Земли?       — Все в порядке. Все легально, — пытается предупредить вал вопросов Пуанкаре, видя ее медленно поднимающиеся брови и опускающийся в угрозе очередного вопроса подбородок. — Ну да, не по законам Управления, но словно у нас монополия только на ваше семейное право, честное слово.       — Не буду обсуждать с тобой этот вопрос. — Ее решение кажется ей самой верным и даже мудрым. Полигамия запрещена в Управлении. А Пуанкаре сам же гарема не держит. И удовлетворившись коротким отказом от конфликта, доктор сводит ладони. На лице появляется смесь скользкого удовлетворения и предвкушения.       — Так, к званому ужину нужен наряд! Что предпочитаешь? Платье или юбку и корсет?       Легкий наклон головы — Дани недоумевает. Какой еще корсет? Какая юбка? Это что за мода на старье? Или платье, да еще и на выход — это вообще вопреки указаниям Совета…       А потом все медленно начинает складываться. Корсет, лепнина, званый ужин ли, обед.       — А этот ваш начальник сия хозяйства случайно не чахоткою болен?       Пуанкаре хохочет. Словарь ее не так скуп, как могло бы ожидаться от чиновницы.       — А Вы проницательны, госпожа Медведева. Но да, пусть и это не чахотка. Так, увядание жизненных сил.       — …после Тяньцюй?       — И не только… — уклончиво и спешно дополняет доктор, пытаясь улизнуть от неприятной темы. Хотя приятных в его арсенале и не осталось. Все, что ни возьми за основу разговора, — все похоже на одну сплошную неприятность.       А Ярвинен действительно в чахотке, что сказать. Но только не той, какую романтизировали, обеляя банальный туберкулез, а той, что заставляет его чахнуть откровенно на морально-этические темы. После часов у стола, где собирали Дани, Ярвинен забурился в самые недра своей черной, как Вселенная, души. После того, как увидел, что случилось с Тяньцюй. После того, как увидел, что нечто может пожирать материалы и ткани слишком быстро. Слишком. Даже для Антеро некоторые вещи все еще могут быть ужасающими.       — Так что с нарядом? — заискивающий вопрос звенит ярко, как медный колокольчик.       — Какой наряд? У меня была форма. Кстати, где она?       Пуанкаре пожимает плечами, даже не отводя глаз.       Ее одежда вспыхнула еще до того, как произошел взрыв. Впаялась в нее уже в капсуле корабля-пули. Облезающая с нее медовым кровавым потоком кожа была последним, что видел Пуанкаре. Видел ее глубокий внутренний мир, плавящийся как жирное плотное масло, только и перебиваемый упрямыми вдохами сквозь распадающиеся на дольки уже дырявые легкие.              Но это был не он. Поэтому этических вопросов о лжи он даже не обязан замечать.       По крайней мере к этому привык.       — Тебя Управление одело как пастушку какую-то. Антеро это не понравится.       — Кого.? А какая мне разница, что понравится Ярвинену?       — Ну… хотя бы потому, что он с тобой добр и ласков…       — Да-да, и не выкинул меня в открытый космос… — удрученно шипит Дани, садясь на край кровати с изумительно прямой спиной. — Что он попросит у Управления за мое спасение?       Мужчина только пожимает плечами, но радуется, что его собеседница его уже не видит. Как просить за спасение того, кого нет тому, кого нет? Управление там занимается другими, более интересными для них вещами — дележкой неубитого… кого, волка?.. Нет смысла их отвлекать…       — Спроси у него самого.       — Через две недели?       — При твоих месяцах на Каравелле это вообще уже не имеет значения… — небрежно бросает Пуанкаре. Дани цепляется за название корабля, как за спасительную нить.       — «Каравелла»? Как корабль?       — Верно. Но про это тебе тоже лучше спросить у Антеро. Это его идея. И его корабль. Он… любит рассказывать о нем больше, чем кто-либо иной.       Пуанкаре, прощаясь коротким резким поклоном, уходит.       А Дани же, чуть подождав, но так и не выдерживая, подходит к двери, желая немедленно найти Ярвинена. Но по пути к двери, та отбрасывает ручку в ее сторону на добрых полметра. Как выстрел. Чуть успела отскочить, какие-никакие рефлексы еще живы в этом тщедушном тельце. Сердце бьется в ушах. То ли от тревоги, то ли от резкого быстрого движения. Рыжеватый потертый металл, упавший ровнехонько к ее ногам, все такой же мертвый и холодный, изогнутый в виде все той же ручки. И неподвижный. На месте ручки должна была бы зиять дыра, но только дерево ровное, словно затянутое кожей в том же деревянном узоре.       Неужели собственная комната так непрозрачно намекнула о невозможности ее покинуть?       Но уточнять Дани совсем не желает, возвращаясь обратно на кровать в сумраке крови, стучащей в висках.       Уже сидя. Уже не в бессознательном состоянии. Каждый день становится для нее длиннее, пусть и космос за окном все такой же черный и пустынный. И нет ни ночи, ни дня. Шторы всегда открыты. Единственный ночной свет — тонкая окантовка окна, словно по краям отсутствующей рамы сели светлячки.       А потом ее простреливает острая мысль: если комната могла так легко ее довести до припадка просто отстегнув ручку, то и люстру спокойно может оторвать от потолка и переломать ей ноги?..       Ночь проходит в иррациональной и мелко ощущаемой тревоге.              

***

Интерлюдия. Церера. Банк Цереры.       — Ярвинен Хэви индастрис.       — Аквалайв Марс.       — Генбио орг.       Длинный список организаций за девяти страницах. Активы погибшего Антеро Ярвинена. Ханако смотрит в перечень, и он кажется бесконечным.       — Общество Оккалайт.       — Генетик-ОМ технолоджис…       — Почему нельзя было назвать все в одном стиле? — возмущается Санни, запуская в поиск активов очередную организацию. Здесь, в банке, им потребуется все снова сверить, даже если Сеть сама все расставила по местам.       — Думаю, что они все были в разное время и в разном месте… — задумчиво отвечает ей Ханако. Они уже полдня занимаются активами одного человека, пытаясь понять, что с ними делать. Открытое после признания трагедии на Тяньцюй-1 наследство отлично ложится на раскрытое завещание, где все передается автоматически в руки некого Пуанкаре Ярвинена по истечении шести месяцев с признания Антеро погибшим. Только такой человек в системе не зарегистрирован. А это… невозможно?       Ни на Церере, ни в Управлении. Даже в колониях Внешнего простора упоминания об этом человеке нет.       — А как можно вообще было составить завещание без привязки к идентификатору?       — Вообще тут как бы… пробел. — хмурится Ханако. Она юрист, и эти все проблемы с завещанием Ярвинена по итогу свалились на нее. Начальник отдела просто пожал плечами, передавая ей цифровую копию раскрытого завещания. «Не захотел сам в это говно нырять…» — злится Ханако, поглядывая на Санни, упрямо вперившуюся в экран настольной панели. Сбоку он едва ли толще нити, но перед Санни он почти два метра на метр.       — Ну просто может вообще это завещание не действительно? — ворчит она, сопоставляя данные «Ярвинен Хэви индастриз» и «Ярвинен Хэви кооперейшн». Место генерального директора все еще пустует в данных. Так и должно быть, пока не истечет срок. Управление всеми акциями и фондами осуществляется доверенными лицами, указанными в документах самих организаций, так что ее их судьба совершенно не интересует.       — Этот Пуанкаре должен появиться, чтобы через несколько недель вступить в наследство. Но никто даже не знает, как он выглядит.       — Какой-нибудь может брат этого Ярвинена? — Санни отвлекается от экрана и тянется к бутылке с трубочкой, стоящей рядом на столике. Запрокидывает ногу на ногу и спрашивает елейным голосом: — Ты вообще видела этого красавчика?       — Вживую?       — Да вживую я тоже не видела…       — Погоди секунду.       Ханако ныряет, фокусируясь на воротничке рубашки Санни. В голове происходит сдвиг. Как всегда, когда погружаешься — покрытия распадаются, обнажая суть. Расступается поток информации, расступаются собственные системы кибермозга, выпуская ее в Сеть. Это последствия мощной охраны, но когда она преодолевает ее, становится жутко. Нависшая над бесконечной мерцающей пропастью, Ханако только просит путеводную нить, чтобы вспомнить все, что знает Сеть об Антеро Ярвинене.       Сначала всплывает фотография. Потом биография — из трех строк. Потом еще фотографии. Видео его последнего посещения Цереры несколько месяцев назад, перед злополучной Ярмаркой — радушный высокий мужчина общается с местными. Банковская запись об одобрении особо крупной сделки по продаже картины Айвазовского «Девятый вал» — неподтвержденная, без отметки о погашении — ввиду наличия форс-мажора. От записи идут сводки новостей с исчезновения, а в некоторых источниках — взрыва — Станции Тяньцюй-1. Это первый слой, который ей обычно и нужен, но пока Санни продолжает на нее смотреть в ожидании какого-то ответа, Ханако решает нырнуть ниже.       И тут сыплется пыль. Это уже сплетни, но все еще более-менее реальные. Покупка золотых изделий. Покупка акций. Закупка через посредников и напрямую растительных материалов. Участие в терраформировании Марса. Отсылки к миссии на Венере. Тайная личность, которая вскрылась только пятьдесят лет назад. «Гарем Ярвинена».       Слоем ниже идут откровенные сплетни. О мужчине, который был с ним в день подачи заявки на сделку. О женщине, которая представляла Управление. О новом культе, процветающем на Гекате и медленно расползающемся в стороны. О магии, которой Ярвинен владеет.       Еще ниже — совсем близко ко дну айсберга — маргинальные данные, не нашедшие никаких подтверждений. Теории заговора — не больше и не меньше. О политическом преследовании семейства Ярвинен на территории Внутреннего кольца. О вкладе в Цереру. Об ордере на арест на Земле и о склепе целого поколения за пределами жилых куполов на Земле. О покойных Ярвиненах, изгнанных с территории Внутреннего кольца почти тысячу лет назад. О нефертильности и последнем потомке в лице раздолбая и богемы — Антеро Ярвинена… и все еще — никаких сведений о ныне живущих родственниках.       — Есть что-то интересное?       — Ну… Не скажу, что он прям вот красивый… — В пальцах Ханако сверкает бликами плоскостное изображение, извлеченное из Сети. Кусочек живого видео с последнего явления на Цереру — зацикленное, хорошего качества. Ярвинен улыбается кому-то в толпе. — Но такой… харизматичный.       — Ага, девчонки говорят там падали, когда он им улыбался. — вскользь замечает Санни, снова возвращаясь к панели, незыблемо висящей в полуметре от нее. Большой кабинет почти пуст. В Департаменте особо важных клиентов и так мало народу.       — А этот Пуанкаре? — спрашивает Ханако, почесывая затылок и взъерошивая коротко стриженые волосы.       — Вообще тишина. Ты глянь пока, я сейчас разнесу тут половину системы ради одной организации у него… — злится Санни, внедряясь в бюрократические перипетии акционеров и схем передачи полномочий. Если Ханако занимается вопросами наследования, то Санни — порядком в управлении акциями, находящимися в подвешенном состоянии. Мелькают строки, списки — в шифрах и именах. Нужно разнести доли и стоимости на период отсутствия Антеро. Все это сделает искусственный интеллект, однако проверка остается за ней.       А в маленькой компании, которая занимается управлением одной из самых любимых ресторанов на Церере тоже оказывается его след…       В то же время погружение в Сеть становится для Ханако бессмысленным. На вопрос о том, кто такой Пуанкаре Ярвинен, ответов нет. То, что он будет владельцем всего концерна в открытом доступе тоже нет, Ханако видит информацию об этом только на своем уровне, с закрытой информацией. Значит пока еще не просочилось. Но поиск по остальным базам также глуп и пуст. Словно Пуанкаре Ярвинена никогда на свете и не было.       — Может это какой-нибудь ребенок? — вслух рассуждает Ханако, погружаясь в архивы. От фамилии Ярвинен ее уже тошнит, потому что все, что бы ни попадалось, является непроверенной информацией. В архивах же есть только небольшое родословное дерево с огромным пробелом. От предков с Земли и до Антеро, соединенного через почти тысячелетие с семейным древом тонким пунктиром.              Короткая тихая ругань от Ханако звучит, когда она погружается и в архивы Совета — о детях, фертильных мужчинах и женщинах и об искусственно и естественно выношенных детях.       — Может он просто не сдавал генетический материал? Биометрию?       — Сдавал, — шепчет Санни, чуть отдаляясь от экрана, — иначе его не признали бы официальным владельцем концерна.       — Тогда вообще бред какой-то. Ярвинен, который не имеет никакого отношения к Ярвиненам?       Санни пожимает плечами и снова углубляется в разбор цепочки акционеров, пока Ханако, зависнув над огромной пропастью Сети, вглядывается в самое дно — недоступное ей, как сотруднику Банка Цереры, но манящее своей чернотой. Ей очень хочется найти ответ, разгадать загадку прежде, чем Пуанкаре Ярвинен прибудет на Цереру, а ответ ускользает меж пальцев как церерский реголит.