Глава 11. Семья

Марс. Кратер Бета.       — Да, я сейчас! — окликается Морриган, не отрываясь от черного экрана, на котором мелким рядом бегут разные значки. Тонкая длинная нить ведет от ее затылка к небольшому разъему на столе. Компания, на которую работает Морриган, может себе позволить такие роскошества для сотрудника с частичной кибернетизацией.       — Ляля!       — Да сейчас я, ну! — огрызается она, завершая строку. Пальцы перестают двигаться над полупрозрачной панелью, но значки на экране добегают самостоятельно, завершая код. На то есть системы машинного интеллекта, улавливающие ее мысль через сопряжение в нити.       Когда Хельга Морриган врывается на небольшую кухню их маленького поместья, то первым делом фырчит:       — Я же просила!       — Каждый раз, когда ты не будешь откликаться, ты будешь Лялей, — строго заявляет муж, протягивая ей ложку. Решив не спорить, она, вздыхая, садится рядом за стол. Марсианская кухня все еще кажется не очень корректной для ее желудка, поэтому рядом с пиалой лежит небольшая таблетка с эмблемой «Генбио тек». Приходится мириться. Любовь зла.       — Зато я все доделала! — Когда Тагар начинает трапезу, Хельга решает похвалиться. Муж коротко угугкает, продолжая поглощать пюре вприкуску с куском синтетического сыра. Роскошь, достойная хирурга.       — Ты была на собеседовании? — бьет не в бровь, а в глаз.       — Была. — Пюре кажется чуть горьковатым, но Тагар и его семья едят это абсолютно нормально. Может все дело в радиации? Или в чем еще… Тем не менее, мысль соскальзывает с ощущения вкуса: собеседование по «системе переселения», которая корнями уходит в Совет и Управление, должно было проконтролировать ее здоровье, но результаты для семьи Тагара все еще неутешительны.       — Что-то новое?       — Повысили уровень лекарств.       Тагар поднимает кустистую черную бровь. Он смугл и велик, в отличие от его Ляли, привезенной с Земли. Про «уровень» ему известно — он сам врач, но только не может обследовать собственную жену. Так того требует этика. Но этика не требует его молчания:       — Зачем? У тебя же все в порядке с кровью. — Он чуть грубоват, но поэтому и эффективен. Врач, заставляющий людей поверить в то, что простым канцеляритом не дошло бы до людей.       — Да, но… — Женщина в моменте мнется, пытаясь украсть еще мгновение перед расстройством, перемеженным с гневом мужа: — Есть кое-какие проблемы с количеством.       Для того, чтобы переехать на Марс пришлось пройти акклиматизацию, позволяющую как минимум сохранить ее здоровье, а как максимум — фертильность. Но сбежать от Совета с ее анализами было сложнее, чем бороться с бюрократией и природой чужой планеты. И все равно ловушка оказалась одна и та же — об одних и тех же показателях и параметрах. Не влез в ранжировку — опустился на социальное дно. Потому Тагар злится. Злится не на Хельгу, но абсолютно точно — на обстоятельства.       — Кому ты пишешь код?       — Попросили для калибровки дверей в гидрокомплексе. Туда взяли новых андроидов, а они не проходят по сенсорным габаритам, поэтому застревают в дверях шлюзов… — Чуть извиняющимся тоном говорит Хельга, приканчивая еду в три больших глотка. Желудок забивается максимально быстро, утоляя чувство голода на долгие часы. Функция что и у еды на Земле, только вкус…       — Опять андроидов… — Вздыхает Тагар. — Я на смену. Вернусь… Когда вернусь.       Хельга только кивает. Смирилась уже. Но и у нее есть задача на сегодняшний день.              Сообщение пришло три дня назад.       «Дани больше нет.»       И пробиться обратно до адресата — тот еще труд. Мать Дани — вдребезги. Четыре месяца она ждала, не веря ни в трагедию, ни в официальное заключение, ни в свидетельство о смерти.       Хельга же только ждала сообщения от Дани. Последнее было откуда-то с района Сатурна, где Дани призналась в своем косяке, истерике и… И написала, что как вернется во Внутренний круг — поговорит с ней лично. Что может забредет на Марс. Так складывались звезды. И Хельга, посылая короткие сообщения, ждала ответа. Но ответа ждать, оказалось, неоткуда.       То, что произошло относительно под боком, на Тяньцюй, показалось только далеким откликом Войны Миров, которая была еще до ее рождения. Но как это вообще могло затронуть ее саму..?       С тем, что она больше никогда не встретится с Дани — она смирилась еще когда они заключили брак с Тагаром. Там, на Земле, сухая брачная церемония окончательно установила между Хельгой и Дани пробел — размером почти с Внутреннее кольцо. Забрать с Земли что-то еще кроме себя самой она не могла. Но почти детская наивная дружба оставалась чем-то мягким, теплым, пусть и не требовавшим ежедневного взаимодействия. Они могли пропасть на месяц, а потом за час рассказать все, что наболело за это время.       А теперь?       Тагар ушел, закрыв за собой дверь, оставив Морриган наедине с собой. Ее небольшая подработка — отличное подспорье, но только все равно не закрывает необходимости в том, что кажется важным.       Сложенные в одно место файлы: интервью, сводки, новости… Все, что касалось Тяньцюй. Все, что Морриган могла найти на просторах Сети.       

***

Каравелла.       — Я — Фанан.       Она красива, цвета смуглого, словно бы почти медного. На ней остались следы плотной, почти черной кожи, как полосы древних кошачьих — явно пережила Ожог вдали от Земли. Это мутация, свойственная тем, кто оказался в космосе, когда Солнце разбушевалось. У нее карие, как-то хищные глаза и черные длинные волосы, сплетающиеся в плотные кудри на самых концах. Ровное четкое лицо без признаков старения. Все это — результат разительно усовершенствованной программы продления жизни, иначе быть не может. Но Дани она раздражает с первого взгляда и эта концентрированная нелюбовь взаимна. Нескрываемый поток чужого высокомерия прижимает ее к дивану.       — Девочки, не ссорьтесь! — певуче пытается прервать дуэль взглядов Пуанкаре. Он свежее и холенее всех их вместе взятых. Гарема — их два дня назад разбудили из гибернации. Дани — потому что у нее все еще не тот вид, который был задуман мирозданием. Пусть доктора этот факт обидно ранит, но окончательно переложить Медведеву на поруки Антеро хочется именно сегодня, не откладывая.       — Никто не ссорится. — Примирительно заявляет Фанан легким сопрано, обдавая прохладой и звеня в скрещивании рук на груди многочисленными украшениями. Она выше Дани настолько, что даже сидя напротив кажется, что она сидит рядом. — А с каких пор у нас на борт берут маленьких да страшненьких сереньких мышей? У Антеро что, деменция началась?       И Медведева тушуется. Молчит, сглатывая оскорбление. Ей проще общаться в дипломатических тусовках — формализованных и этичных, чем в откровенно змеином логове. Не так она себе представляла знакомство с Ярвиненом. Фанан зашла последней, поэтому Дани успела уловить взгляды двух других дамочек на себе. Врагу не пожелаешь жить в женском коллективе… Спасибо Пуанкаре, сидящему рядом с ней — бедром к бедру, хотя бы за иллюзию протектората.       Вторая, сидящая слева от Фанан — Каллисто. Бледная блондинка с морозным задумчивым взглядом и огромным декольте, едва прячущим отсутствие объемов под одеждой. В искусственной блеклости румянца кажется, что она похожа больше на застывшую статуэтку из Хранилища. И двигается словно в режиме энергосбережения, хотя Пуанкаре в еде вряд ли кого-то обижает.       Третья — Лифэнь. Необычные широкие и довольно узкие глаза. Выбеленная макияжем кожа лица и шеи, классические длинные стрелки. Дани в последний раз видела таких дам только на картинках по истории Старого Мира. А здесь — живой экземпляр каноничного воплощения жительницы старой земной Азии. Она сидит в каком-то цветастом платье и смыкает ноги очень плотно, настолько, что Дани это легко подмечает даже через слои ткани — в холле холодно, о чем она вообще думала?       До обеда еще целый час, а Дани нужно продержаться и не стать жертвой. Или хищником.              — Мы, красотка, сегодня выходим из режима радиомолчания. — Пуанкаре бросает короткий хохоток, чуть искусственный, насмешливый-насмешливый. Ну да, пока еще это ей не было важно, однако остальному «гарему», видимо, все было понятно с самого начала — для них это совсем не впервой.       — А, окей. — Отвечает Дани с небольшой задержкой, несвоевременно осознавая, что его «красотка» относится к ней. — Смотрю, у Ярвинена явная нелюбовь к Сети.       — Ну-ну, не дуйся на него. — Пропевает Лифэнь, закутываясь в тонкие ткани, все еще вызывающие у Дани множество вопросов. Ну накинь ты шаль как у Фанан, у Пуанкаре точно найдется в загашнике что-то похожее, с учетом количества и качества ранее предложенных ей элементов одежды. Нет ведь, сидит и мерзнет, словно так и стремится загреметь в медблок с переохлаждением. — Мы тоже сначала думали, что все будет очень легко, но господин Ярвинен иногда и только иногда выходит из тени! Он очень важный человек в этой части Солнечной системы! — добавляет она заговорщическим шепотком, чуть наклоняясь вперед, к Дани.       — Наверно, очень приятно быть женщиной человека, который владеет половиной Солнечной системы? — Нужно же хоть как-то задобрить этих недружелюбных соседок?       — О да, Анти чрезвычайно мил к женщинам. Своим женщинам.       Четкое подчеркивание ее статуса на корабле. Черта с два прокатило быть доброй, раскололи банально на подходе к симпатии. Голос Фанан ленивый и все же главный здесь, пусть Лифэнь, прижавшая зад еще более плотно к кожаному дивану после слов своей соседки, и похожа на наиболее болтливую из троицы.       — Полагаю, что мне его милостью не придется долго пользоваться. — Выйти в нейтралитет, остаться за рамками, сказать, что нет никакого покушения на то, но Пуанкаре берется за ее ладонь, покоившуюся на колене, со всей пылкостью и страстью, еще больше смущая Дани.       — Тебе еще придется с нами покататься, прежде чем мы сможем вернуть тебя обратно.       Ее передергивает. Прикосновение горячих губ к коже оставляет ожоги глубже тех, что въелись в кожу Фанан. И той глаза — жгут с другого дивана хлеще лазеров. Эта патологическая ревность распространяется на весь экипаж Каравеллы? Не только на Ярвинена?       — Но для начала я хотела бы получить доступ в Сеть… — Доктор поднимает глаза, не выпуская ее ладони. В него в глазах танцуют огоньки и не понять — от какого же удовольствия. От того, что он касается ее или от того, что своими жестами он злит все женское население корабля?       — Это слишком большая честь для гостей. — Но Дани старается не обращать уже внимания на акценты Фанан. Информационной ценности эти перепалка несет еще меньше, чем поцелуй Пуанкаре.       «Конечно, женский треп с родственниками и посещение Сети из точки нахождения корабля будет надежнее любых данных, которые нужны Управлению…» — рассуждения Дани прерывает стук обуви.              В округлый холл, выстеленный каменными плитами и черным металлом, вникают резными узорами инея тихие отклики шагов. Не больше и не меньше. Ничего более. Мир вокруг этого ритма замирает, и он явно известен всем, кроме Дани. Пуанкаре смотрит на нее с тревогой. Может, он все же пытается отгородить ее от Ярвинена и его этого женского балагана, а не устроить ей еще больше проблем?       В черном космосе, безмолвно распростершемся за панорамным окном, нет человека мрачнее. Здесь десять шагов — от выхода к мостику и до холла и только матовый металл скрывает его обличие.             Скрывает его лицо.                   Мотив.                         И мысль.       — Господин Ярвинен! Какая честь! — внезапно низким голосом приветствует Фанан, поднимаясь с дивана и тут же склоняясь в поклоне. За ней поднимаются еще две дамы, склоняясь почти пополам, и только потом поднимается Дани, чуть наклонив голову, так и не поняв смысла своего инстинктивного жеста. Не так она хотела вести переговоры с Ярвиненом, не в том ключе представляла себе эти отношения. Но дипломатический протокол все еще в силе: если видишь человека, который может а) потенциально быть старше тебя, несмотря на внешность, или б) может тебе хоть как-то помочь в ситуации — оказывай уважение, даже если ради этого тебе придется сливаться с толпой подобострастных идиотов.       «Господи, если ты есть, какого хрена я тут нахожусь?!» — Дани заходится в молитве, пока поднимает голову на входящего в зал человека.       — О, дамы, прекрасные мои! Рад видеть Вас в полном здравии и полном наличии!       Дани передергивает, когда она поднимает голову и встречается взглядом со владельцем приятного напевного баритона. Знакомый голос. А ему не остается ничего иного, кроме как смотреть на нее почти в упор. Так только кажется, ведь расстояние — шагов десять, но глаза — большие, яркие, распахнутые в задоре и ясном уме, несмотря на открытую бутылку в руке. Настоящую, стеклянную, с зелеными переливами. Широкие скулы, черные волосы до плеч, похожие на волосы Фанан — волнами опускающиеся на черную рубашку со шнуровкой на груди и завязками у горла. Белая кожа.       «С каких пор в космические пираты набирают принцев-блядунов? Да еще и с бухлом в таком виде?!»       Интуиция не кричала. Она орала до невозможности. Понятно, почему Пуанкаре практически отпрыгнул за секунды от нее и сейчас только стоит в углу, довольно улыбаясь, глядя на то, как новая гостья в полном недоумении стоит перед настоящим владельцем корабля. Понятно, что его протекторат никак не защитит от самого Ярвинена. Понятно, почему высокомерные подружки так тихо себя ведут, все еще склонив голову. Что за этикет? Или привычка? Или он их заставляет? Или что, его сила похабная настолько сильно их к себе влечет?       — Антеро. К Вашим услугам, Daani Ursa. — Протянутая первая гласная в ее имени. Уже не единожды повторенная. — Снова.       Нахмурилась. В ответ мужчина просто засиял, не обращая внимание на медленно поднимающиеся в удивлении фигуры рядом. Он все еще располагает к себе — это она помнит еще с Тяньцюй. С его ясного взгляда. С интереса, проявленного к картине. И помнит, что было потом. Влажное отвратительное ощущение — любое прикосновение — даже не физическое — к Ярвинену будет касанием к чему-то мертвому и склизкому.       — Старый язык? — Короткий четкий кивок. Этот человек явно знает, как за секунду расположить к себе того, кто хоть и очень давно, но все же изучал и языки, и культуру для того, чтобы стать дипломатом. Сейчас такому учат только совсем специалистов, но как такому можно было бы попасть на этот корабль, если бы не было оказии?       Хотя какая оказия была у самой Дани?       — Господин Ярвинен… — Голос Фанан режет пространство, затягивая удавку на горле Дани все сильнее. — Как Ваши дела?       Она подходит к нему бесстрашно, опуская изящные исполосованные ладони с длинными ногтями на плечо, однако он только протягивает ей бутылку и равнодушным жестом показывает куда-то за спину. Пуанкаре спохватывается, приглашая всех за стол за открывшимися дверьми, но через мгновение перед глазами Дани уже два больших зеленых глаза, с отчаянным интересом изучающими ее собственное лицо. Только так близко можно увидеть слой черной подводки — размазанный и заодно скрывающий тонкую кожу с фиолетовыми синяками под глазами.       Иллюзия.       — Мы можем поговорить наедине, господин Ярвинен? — Единственное, что она может спросить под стук удаляющихся каблуков новоявленных подружек. Дани уверена, что это мрамор или гранит. Чертов мрамор ли, гранит — но посреди космоса любой из этих вариантов кажется абсолютно ненормальным. Ее собеседник откидывает черную вьющуюся прядь, равнодушно заводя ее за ухо. Пытается скрыть взгляд, но через секунду — восстанавливает свою позицию, приправляя ее холодной улыбкой.       Скальпель, опять чертов скальпель.       — Я же сказал, зови меня Антеро. — Настойчиво, но все же безобидно проговаривает, едва размыкая губы. Такое расстояние обескураживает. Стоит немного податься — прикоснутся носами. Его — с тонкими ноздрями, чуть вздернутый. Ее — широкий, совсем не такой утонченный.       Рядом с ним, запахом алкоголя, темной копной волос — хочется раствориться, спрятаться и стать тенью. Он чрезвычайно хорош собой и ему это известно. К сожалению. Понятно, почему его откровенно «придворные дамы» так покорно себя перед ним ведут. Даже если испытывают некие… серьезные чувства, то любое его откровенно хамское и похабное поведение будет только мелочью, толикой в его поведении и общем… состоянии.       — А почему для них «господин»? — без капли язвительности вопрос падает обухом куда-то на его затылок, на что только и морщится. Вопрос ему не по вкусу или не по зубам? Пуанкаре же предупреждал, что вопросов будет неисчислимое множество.       — Антеро, Дани! — а он как раз окликивает их от дверей, ведущих в светлую столовую. И Антеро выпрямляется, не отводя от собеседницы глаз. Становится значительно выше.       — Потому что они здесь уже очень давно, а Вы… Совсем недавно. — Туманный ответ на довольно туманный вопрос, и из Дани рвется следующий, но мужчина поворачивается к ней боком и только предлагает руку, едва отводя локоть. Формально — не запрещено, но только в рамках высоких приемов Совета. Нарушаешь этикет ради этого самолюбивого дурака, Медведева. Ткань рубашки тонкая, насыщенно черная. Но виском можно вполне чуть наклонив голову упереться в плечо собеседника даже будучи на каблуках, а значит, что без них разница в их росте будет… разительной.       — Разве не должно быть наоборот?       — Кому должно? — чуть натужно отвечает ее кавалер, медленно продвигаясь к столовой, словно бы нехотя. — Я здесь хозяин и меняю правила так, как захочу.       — Вы самодур, верно? — Улыбка. Чуть кокетливая. И слова. Чуть более резкие, чем хотелось бы, но если уж и выкидываться с этого огромного корабля в космос, так хоть не без причины. Антеро останавливается прямо у дверей и, к ее ужасу, поворачивается к ней, чуть наклоняясь, чтобы взгляд был ей ясен и чист. Если она с замиранием сердца ожидала какой-то агрессии, то Ярвинен только улыбается. Опять эта лукавая улыбка. Попытка соблюсти все формальности, попытка соблюсти порядок для него сейчас важнее, чем нелюбовь.       По спине бегут мурашки. За столом их уже ждут, рассевшись. Если сейчас Ярвинен еще немного ей поулыбается за обедом, то риск того, что все же чертов воображаемый скальпель в руках одной из его фавориток опустится ей на горло, будет более чем обоснован.       — Я даже не буду отрицать. Но прошу, чтобы Вы называли меня все же по имени.       — Тогда не «выкайте» мне тут. — Выловив необходимость из страха и ярости, морозный тихий, но откровенно хамский ответ на улыбку — как пощечина. На лице хозяина маска радушия застывает, но в прищуренных глазах — чудится ли? — скользят спинки зеленых чешуйчатых змей. Он сейчас должен перестать ей потакать. Лучше пусть наорет и запрет, чем вот так вот…       — Хорошо, моя дорогая Дани. — На контрасте он произносит это слишком громко. Так, что его пряный бархатный голос раздается резким грохотом что в холле, что в столовой. Ярвинен выпрямляется и снова, как ни в чем ни бывало — подает руку. Не остается ничего иного, кроме как продолжить играть в эти странные игры, даже если кажется, что шеи уже касается веревка.              Игра продолжается за столом.       Перед ней — кусок хлебца. И стакан воды.       «Выглядит как подлость. Или как попытка угодить. Он же знает, что я не ела…»       Но напротив них с Пуанкаре и Лоренцом, расположившимся по обе стороны от нее — великолепная тройка женщин, увлеченно изучающих поданные минутой ранее блюда. Запахи наполняют белую столовую и кажется, что сама по себе она является наиболее современным куском видимой части корабля. Перед Лоренцом стоит точно такой же хлебец. Перед Пуанкаре — все то, что стоит перед дамами напротив. Ярвинен со скрипом, сопровождающим надсадное скольжение ножек по каменным плитам, садится на стул.       «Лоренц что, вместе со мной в одной лодке? Или он наказан? Он вроде был такой хороший, когда мы были на Тяньцюй.»       — Дамы, прошу, не мешкайте! Должно вам приступать! — командует Ярвинен, сидя во главе стола, укрытого накрахмаленной белой скатертью. И гарем, точно как по команде, берется за вилки и ножи. И тут Дани ругает себя за то, что прогуливала уроки этикета. На Земле кормят обычно чем-то вроде каш, поэтому и оперировать приборами так красиво и изящно, как это делает Каллисто напротив, она точно не сможет.       Журчит вино. Это уже другая бутылка, с другой этикеткой. Пуанкаре, сидящий ближе всего к Антеро, вдумчиво следит за тем, как тот наполняет свой бокал — почти по самую кромку. Десятки диковинных запахов наполняют ноздри. Ароматы определенно будят что-то приятное, отдающееся теплом в районе живота. Под столом ее тычет в бедро Лоренц. Резко поворачивая к нему голову, Дани видит только подбодряющий взгляд. Он в руках держит кусок хлебца.       — Госпожа Ursa, не стесняйтесь приобщиться к нашему столу! — покровительственный взмах рукой и улыбка — сияющая, с оттенком красного вина, оставленного в прорези ехидно изогнутых губ.– Я так рад, что Вы к нам присоединились, Вы не поверите! Надеюсь, что наш рыжий лис не утомил Вас своей компанией?       Ярвинен одним только своим жестом переходит черту от обаятельного мудака в разряд необаятельных мудаков. Только стиснутые зубы — требует того ситуация. Блестящие глаза и скрежет приборов о тарелки. У гаремной части стола только веселье, у стола со стороны Дани — только нервный хохоток.       — Что Вы, Пуанкаре прекрасный тюремщик — трепетный и чрезвычайно внимательный! Ценный кадр, я полагаю. — Попытка извернуться вызывает у Пуанкаре восторг и скрывать его он совершенно не собирается.       — Фу, как же Вы могли подумать, что Вы здесь в тюрьме? — Антеро делает глоток из бокала. — Никакой тюрьмы, полная свобода воли. Но, как полагаю, Вам она не знакома?       Укол. Достойно. Но не давая времени для ответа, Ярвинен переключается:       — Фанан, как твои дела?       И Фанан расцветает, начиная какой-то серый не очень внятный сип про то, как она скучает по папеньке и надеется, что он сообщит ей новости вскорости. Слишком уж приятный голосок. Слишком уж он для него. Как у подчиненного, для которого совещание является единственной возможностью, чтобы его услышали. У нее на пальцах россыпь золотых колец, отвлекающих своим блеском от ее слов. Прорывается только «после сна мир такой яркий, нужно срочно поговорить с родителями!», очень уж наиграно. Значит действительно, их еще не выпускали в Сеть?       А где мое кольцо? Оно же было при мне на Тяньцюй…       Далее шел допрос Лифэнь, но та была увлечена едой, поэтому часть вопросов Ярвинена просто проигнорировала и тот, на удивление Дани, допроса не продолжил.       Пуанкаре подобострастно улыбается Фанан напротив, но все же косится на своих соседей, наблюдая за тем, как Дани безрассудно крошит рыхлый хлебец на тарелку. У Лоренца это получается ровно с тем же успехом, но вряд ли он будет себя корить ровно как их гостья.       И только потом Дани услышала голос Каллисто — тонкий и высокий, словно пела какая-то райская птица?       — Я подумала, Антеро, что делать. Если вложить часть финансов в развитие кратера Адлинда? Там должно быть интересно… — Антеро вслушивается в ее уверенный голос и запивает ухмылку очередным бокалом вина. Залпом. Чертов алкоголик. Без систем увеличения длительности жизни Антеро должен уже быть пьян как черт, но только надсадно пилит что-то в тарелке. Вероятно то же самое, что в тарелке у Пуанкаре.       Лифэнь же жестом, едва поспевая облизывать кончики пальцев, показывает тому на тарелку, и доктор поднимается, обходя за спину Ярвинену и перенимая пустую тарелку. Он исчезает за белой тканью, парусом вздыбившейся за стулом. Не только врач, но еще и повар? И официант?       А голос падает упругими горошинами в голову Дани, потому что вопреки немигающему взгляду Фанан, Ярвинен смотрит совсем не на Каллисто:       — Почему Адлинда? Там слоями насыпано только дерьмо и осколки от соседнего Лофна. Ничего интересного. Так почему Адлинда? — И словно на вопрос должна ответить Медведева.       — Провидение. — Пожимает плечами Каллисто, не поднимая глаз от еды. Кусочек чего-то коричневого опускается на светло-розовый язык. Ощущение тысяч червей, ползущих по каменному лицу Дани становится все куда более явственным. Ярвинен не стесняется на нее смотреть, отлично понимая, что интерес станет камнем преткновения в дальнейших переговорах.       Кончики пальцев на каком-то автомате касаются пустой тарелки с кучей крошек, осыпавшихся с хлебца. Ровно такая же тарелка рядом — такая же неряшливая — у Лоренца. Неужели Ярвинен способен так наказать своего телохранителя — посадить на хлеб и воду? Резко, с очевидным запозданием вспомнилось, что Лоренц — андроид. Но андроиды такого уровня вполне себе наделены нормальной пищеварительной системой.       Как она могла забыть..?       Пуанкаре появляется из-за шторы и галантно, словно в тысячный раз, ставит перед Лифэнь добавку. Та только радостно хлопает в ладоши, заглушая разговор Ярвинена и Каллисто. Обрывки обсуждения белого пятна на спутнике Юпитера Дани не так заботят, как позиция Пуанкаре во всем этом балагане. Он садится снова рядом, продолжая трапезу и стараясь не обращать внимание на косой взгляд соседки по столу. Легкое вибрирование голоса бледной женщины напротив убаюкивает, а Ярвинен даже отрывается от бокала с вином, зависая и положив подбородок на запястье. Ох, не так ангелы выглядели на старых картинах, совсем не так.       «Каллисто как символ спутника? Не зря же она все о нем знает?»       В голове, застывшей после длительной болезни, медленно бегут частички информации. Каллисто пострадала при Войне Миров так, что ее разбомбили к чертовой матери до самого основания вместе с Титаном, что там сейчас восстанавливать? Официально там территория Марса, но только там нет ни одной станции, которая полноценно бы работала: купола порушены, остались только подземные части, едва-едва годные для выживания.       В отличие от своего соседа — Ганимеда, с которого добыча ресурсов идет полным ходом, Каллисто похожа на Венеру во Внутреннем кольце — одно сплошное расстройство и плохой сон владельца. Зачем Марсу она — не ясно, ровно как и зачем она Ярвинену. Хотя у этого хитреца может и быть какой-то план, но целую планету восстанавливать без инфраструктуры…       — А что Вы думаете, Дарья? — Вопрос этого самого хитреца поражает как молния. Ты же с Каллисто разговаривал, какого хрена?       — Я думаю, что Каллисто вообще не самый перспективный объект для заселения, если Вы об этом. Извините, не уловила суть Ваших обсуждений.       «Не знаешь — признайся». Еще один принцип.       — Мы говорим не про заселение, а про освоение. — Пение Каллисто заставляет все же оторвать глаза от тарелки. — Рановато пока еще говорить про заселение…       Дани на секунду немеет. Ярвинен немигающим взглядом смотрит на нее так, словно разочарован ответом. Взгляд учителя, который не ожидал такого бреда из уст своего ученика. Только по какому праву?       — После Войны Миров к Каллисто бессмысленно обращаться в одиночку. Нужно будет задействовать все имеющиеся силы…       — Чтобы хотя бы вызвать чувство вины у Управления, верно? — Он должен быть пьян, но голос трезв и сух. Словно это брифинг, летучка. Пуанкаре замирает, опустошив тарелку.       — Чтобы обеспечить бесперебойность устойчивого развития новых станций на Каллисто, разумеется.       Этому ее учили тоже, пусть это и не входит в основу ее профиля. Зачем споры в сфере культуры? Только мнения, только мнения… Ничто не предвещает беды. Она не на экзамене? И короткий и откровенно актерский вздох Ярвинена ее в этом разубеждает.       — Какие отвратительные все же фразочки у вас, управленских… Одна канцелярская сушь.       — Но ведь речь идет о долгосрочном планомерном эффекте, а не о разовой акции? Как можно быть тогда столь рисковым и равнодушным к судьбе будущей станции?       «…что тебе так свойственно, Ярвинен, верно?»       Передергивает всю жердочку птиц напротив. Лифэнь замирает над последним куском в тарелке. Каллисто скрещивает руки, а Фанан не может заткнуться вовремя:       — Пожалуй, обед следует считать оконченным.              Пуанкаре исподлобья смотрит на Антеро, но тот только чуть наклоняет голову в сторону, столь же холодно глядя на него. Дуэль не прекращается до тех пор, пока не раздается треск отодвигаемого стула.       — Спасибо! Мне как раз еще нужно заняться делами! — Оборачиваясь на звук, Дани начинает догадываться, что не каждая радушная улыбка Лоренца радушна на самом деле. Просто нет другой градации. Но это действенно. Во главе стола Ярвинен фырчит, и звук отодвигаемого стула повторяется.       — Благодарю за обед, было очень вкусно. Пожалуй, до свидания, дамы и господа. Пойду заниматься разовыми акциями! А вы не отвлекайтесь, то еще не конец нашего сегодняшнего приема!       Дани взмахивает волосами, отворачиваясь от Пуанкаре, от Ярвинена, от гаремных взглядов, и мысленно зарекается ходить на такие мероприятия. Только третий стул отодвигается — уже Дани, в тот момент, когда Лоренц предлагает ей руку, дабы сопроводить ее до комнаты.       Шлепанье босых ног по полу — он оставил обувь под столом?       — Лоренц, идешь заниматься делами — значит иди займись делами… — Ворчит голос за ее спиной. Два шага она не успевает сделать, уцепившись за предплечье капитана корабля как за что-то стабильное, но тут уже тяжелые руки, опускаясь, падают на плечи, чуть подтаскивая вперед. Лоренц останавливается у самых дверей и даже не оборачивается, когда Антеро похлопывает его по плечу. Под ладонью Дани меняется поверхность — с горячей и чуть шершавой на прохладную, шелковую.       — В ритме танца, Daani Ursa, в ритме танца…       Он практически вытаскивает ее к коридор, небрежно захлопывая ногой дверь. На коже сквозь ткань — остаются следы. В ладони. Сзади на плече — от самого острия до талии — сплошной холодный огонь, предающий тысячами иголок.       — Вы что, не танцуете?       Дани отфыркивается, едва вырвавшись из плена его похабных объятий. Лоренц смотрит на них, оперевшись на стену и скрестив руки, но Ярвинена это явно не смущает. От него пахнет вином, пахнет чем-то холодным. Но запах излишне яркий, заполоняет все пространство большого высокого холла. Даже отступив от него на несколько шагов, она все еще объект преследования. Запах, взгляд, мрак и темнота — черная тень, чуть сгорбившаяся, но движение быстрое — не уловить глазами. Он в каком-то задумчивом порыве перебирает ее пальцы, пока Дани все же не выдергивает их из его ладоней.       — Ты же хотела поговорить наедине?       Наконец-то.       — Да, господин Ярв… Антеро.       Он удовлетворенно кивает. И после, оборачиваясь на Лоренца, коротко кивает и ему. Высокая беловолосая фигура удаляется в противоположную от ее комнаты сторону, окончательно сбивая Дани с толку и оставляя ее в одиночестве с этим зверем. Хозяин захотел поговорить — поговорит, и Лоренцу не останется ничего иного, кроме как их покинуть. Нельзя забывать, что самодур — все еще властитель, даже если его холодные и слишком уж шелковые для мужчины руки все еще пытаются ее обвить.       — Да перестаньте Вы, о боги! Руки!       И на лице Ярвинена растекается довольная улыбка. Он отходит от нее, поднимая ладони к Дани в жесте мирном и даже почти святом, пока она, в гневном затишье раздувает ноздри, рефлекторно смахивая с рук липкие касания.       — Вы курите?       — Нет.       Отказ звучит слишком уж резко, но это совершенно не смущает ее собеседника. Он ее только выводит снова и снова. Чего добивается?       И действительно — босой. Чуть издали — сухой, худой. Высокий. Похож на больную птицу.       Она ожидала, что будет испытывать страх, что ее словно бы попытаются отчитать, что это будет похоже на схватку, но почему-то внутри разливается холод и гнев моментально сходит на нет. Словно знакомы тысячу лет, но ее все равно замыкает, окуная из горячего — резко — в холодное. Мышцы разбивает спазм, как озноб. Челюсти сводит и по спине проходится влажной грязной тряпкой тревоги. Он в один момент забывает, что тут же распускал руки и находит увлечение в другом.       — Пуанкаре подает десерт и девочки вряд ли его пропустят. А тебе он пока не положен. — Он садится на диван, обращенный к окну, за которым только темнота. Раздается странный щелкающий звук. Сначала один. Потом — еще один. Сначала — маленькая металлическая коробочка, потом — зажигалка. Дани садится на другой край длинного дивана. Опасливо, но только разговор, судя по обстановке, оказывается все же куда более интимным. Вряд ли его дамам понравятся переговоры с представительницей Управления.       Вспомнила. Портсигар.       — Я пока и за хлебец благодарна.       — Надо было начинать есть раньше.       Удивленный взгляд пересекается с ироничным. Словно от клубов дыма его настигает разительная перемена. К запаху вина прибавляется запах табака и остается, оседая на коже, на кончике языка.       Знакомо.       — Мне не хотелось.       — Захочешь. — Он затягивается с тихим шорохом и в гулком безмолвии огромного холла слышен только звук сжигаемой дыханием бумаги. Сигареты давно уже не в чести в Управлении, потому что нет органической бумаги и большого количества табака, а здесь… Может золотой мальчик себе позволить такие изыски, хотя фоновый мысленный марафон Дани о том, какие компании и станции сейчас производят табак не увенчиваются успехом. — Если ты не начнешь есть по часам, то мне придется выкинуть тебя за борт.              — Предложенное мне ранее было неэтичным…       — Неэтичным для тебя или для шавки Управления?       Зря смирилась с его покорным и доброжелательным видом. Все такой же опасный, только в табачном дыме. Не обманываться.       — Считай, что это одно и то же.       — Плохо о себе говоришь.       Он замолкает, с удовольствием затягиваясь еще и еще.       Когда он докуривает, то кидает окурок в небольшую прозрачную плошку, стоящую на подлокотнике. Когда переводит взгляд с космоса на нее, то Дани набирается храбрости пробиться через броню. Его отношение к Управлению — лейтмотив ее экзекуции.       — Я хочу уведомить Управление о том, что я жива.       — Ты им нахрен вообще не сдалась.       Впервые за все время знакомства с ним он звучит серьезно, пусть и грубо. Не односложно, но так, словно готовился к этому разговору.       — Управление Вас не ищет. И не знает, что Вы можете быть живы. Дарья Медведева, Вы перестали существовать для всего мира.       Тишина перебивается каким-то шорохом за спиной. К дивану на маленьких колесиках откуда-то из темноты подъезжает самый примитивный робот первого поколения — куб на колесиках, опустошая плошку с окурком себе в дыру в имитированном пузе. И уезжает обратно столь же беззвучно, оставляя только легкий шорох скрипящих шин по полу. Ярвинен даже не обратил на него внимания.       — У меня остались родители. Муж остался.       — У них есть полная информация о твоей смерти. Как ты будешь жить, если тебя не существует уже почти полгода? Заявишься и скажешь «ой, мам, привет, а я живая, прикинь!»?       Мысль идет натужно. Ей казалось, что главный вопрос будет в условиях послания такого уведомления и было много представлено в голове вариантов того, как она будет вести эти дебаты. Не всегда даже в голове она их выигрывала, рисуя себе самую поганую жизнь на корабле или где-то на астероиде, где ее должен был в ее воображении оставить Антеро Ярвинен. А оказалось, что вопрос в принципе о том, что может ли она быть и существовать для всего того, что находится за пределами Каравеллы.       Как жить. Если жить нельзя?       — Теперь тебя нет. Просто… Смирись.       Его голос доносится словно через весь купол и гаснет за шумом земной жизни. Черт с ним с Серго, но… Но Маман хоть… Но только тишина. Потом тишина опускается в собственную голову, никак не в состоянии переварить собственное отсутствие, словно Пуанкаре никогда не говорил ей про это.       Ярвинен поворачивает к ней голову — с шелестом рассыпающихся волн. Сзади доносится стук каблуков и распахиваемой двери. Дани только успевает выдохнуть:       — Что делать?       — Распустить сопли и лежать в каюте молча?       И он расплывается в том самом, что она уже видела на Тяньцюй, когда между ними оседает как какое-то воздушное красно-коричневое перо — Фанан, стреляя параллельно глазами то на Дани, то на Ярвинена. И Дани не лишает себя удовольствия уйти, стараясь не вслушиваться в ревнивые всплески голосов на диване.              — Он всегда такой обаятельный и привлекательный?       — Ты про то, что он тебя выставил в таком свете?       — Да нет, просто он очень… «трогательный». — Дани жмякает руками воздух перед собой, забыв слово на новоязе.       — А, да? — Пуанкаре честно не заметил отклонений в поведении Ярвинена. — Хм. Я поговорю с ним по этому поводу.       Дани медленно вышагивает из холла, оставляя за спиной и хозяина, и его гарем. Забыться-забыться, не потерять головы. Не потерять лица. У нее есть минуты две дойти до своей комнаты и параметры корабля в этой части удивляют. На большинстве транспортных кораблей жилые и пищевые отсеки разделены сотнями метров, а здесь птичья клетка внезапно кажется очень маленькой.       Две минуты до холла — упереться в тупик. Две минуты до комнат гарема. И… все?       — А какое назначение у Каравеллы? Если честно? — спрашивает Дани, касаясь ручки двери с надеждой, что она не отвалится. Или не отстрелится.       — Это лайнер. — лаконично отвечает Пуанкаре, надеясь, что череда бесконечных вопросов на том завершится.       — Маловато. — резюмирует Дани, закрывая за собой дверь.       За дверью встречает тишина. Едва раздается щелчок замка, как она сползает по дереву. Неизвестно сколько времени проходит. Но только пустота становится слишком широкой, слишком большой и ненормально давящей, пусть она и пустота. Это космос? Вакуум? Нет, только то, что в голове. А в голове кроме пустоты еще и полный первозданный хаос. Как они уживаются вместе — не понять самой управительнице собственного разума.       Отрезвляет — стук в дверь — Пуанкаре, но кажется, что он присутствует в самой комнате, уж настолько явственно слышен его голос.       — Все в порядке?       И сквозь какой-то совсем неожиданный хрип пробивается скомканное «да».       Металлический скрежет в колонке над ее головой кажется музыкальным, словно по чему-то мелкому и рельефному провели каким-то металлическим наконечником. Голос затихает, но за дверью совсем не слышно шагов. Идет время или уже не идет — неважно. Нет тебя — нет времени. Значит… становится все неважно.       Тишина снова заполняет голову, а комната теряется в цвете рубашки Антеро Ярвинена.                     — Ты со своими бабами, конечно…       — Успокойся, мне не хватало еще от тебя истерики.       У Антеро на шее и щеках в разных местах следы разной по цвету помады. Коралловой, коричневой. И выглядит он куда более уставшим, чем после тусовки на Тяньцюй. Пуанкаре коротко вынимает из нагрудного кармана платок и отдает его моментально растекающемуся по креслу Ярвинену. Тот, едва взмахнув ресницами в благодарном порыве, принимается оттирать с шеи чужое блаженство.       — А что, истерики будут?       — Уже вынесли мне мозги. Пришлось заверять, что они у меня единственные и неповторимые. Ой, да вот рожу не криви, я сам все понял. — В ответ на скукоженное в каком-то жалобно-обиженном пассаже лицо Лоренца, Антеро недовольно огрызается.       — Ты еще руки нахер-то распустил. Она мне тоже… На тебя накапала.       Вздох.       — Думал, что так просто она растает и в постель ее потащишь?       Фырканье.       — Мне никогда эта твоя идея не нравилась. Ни одна, ни другая, — признается капитан, седлая стул. Раздается металлический скрежет и Пуанкаре только усмехается.       — Никому она никогда не нравилась. Интересно, что будет сегодня после выхода из радиомолчания… Их родителям же не понравится новость, что я, по сути, всей должен был сдохнуть и не сдох?