Глава 12. Одиночество

Каравелла.       — Папочка, Антеро притащил какую-то шалаву!       — Дорогая, фу какие мелочи!       — Но он даже сажает ее с нами да один стол!       Фанан беснуется, мечась по своей комнате. По размерам та напоминает холл рядом со столовой, который ведет непосредственно в комнату Антеро. Она и так там не была уже лет тридцать. А тут еще эта…       — Она стремная! Мелкая, жирная!       Голос с другой стороны Солнечной системы звучит удрученно. Между фразами — миллионы километров, но это не мешает Фанан беситься и высказывать свое недовольство отцу. И глава компании «Генбио тек», отвлекается от всех своих неотложных дел, лишь бы услышать. На маленьком экранчике даже с ускорителями Ярвинена есть задержка и это заставляет Фанан беситься еще больше.       Годы в гибернации заставляют ее с увлечением погружаться в свою собственную ярость, так и не сходящую после обеда и накатывающую волнами каждый час. Раздражающий фактор появляется каждый день. Каждый раз. Не появляется в столовой, но проходит каждый раз с Пуанкаре где-то в холле, появляется на диванах рядом со столовой, под комнатой Антеро. После лет спокойствия нервная система пожирает сама себя, разбавляя кровь чем-то откровенное человеческим. Эмоциями — яркими и бурлящими.       — Фанни, может она нечаянно туда попала. Беженка может какая? — робко отвечает отец, переваривая заявление дочери. Значит, Ярвинен жив? Новость чрезвычайно достойная.       — Да ну точно же нет! — И объяснений она предоставлять совсем не хочет, отмахиваясь от тревоги отца. — Сделай что-нибудь!       Спустя минуты лицо главы компании, фактически сдавшего свою строптивую дочурку в залог, выглядит уже не таким робким. Он не в позиции силы в отношениях с Антеро Ярвиненом, но признаться в этом ей — значит сломать ее хрупкую, тонкую как настоящее стекло, жизнь. А еще хуже — признаться, что он надеялся на смерть ее мужа и ее скорый возврат обратно, в зону Управления.       — Что значит «сделай что-нибудь», — ворчит мужчина, пробиваясь через задержку Сети. — Он, вообще-то, как бы там хер знает где за Поясом. Что мне с ним сделать? В розыск объявить? Так он там подавно уже, только хер кто его арестует.       Фанан молчит, что отец начинает переживать. Ее лицо на фоне красной простыни выглядит бледным даже с учетом искажения видеоизображения и темных полос, вкривь раскрасивших ее прекрасное лицо. Оно не выражает ровным счетом ничего, кроме застывшей прелести марсианских предков. Красоты первой волны переселенцев, еще до Войны государств. Кожа цвета меди и оливковых бликов. Черные волосы — даже длиннее положенного ее статусу. Высокие широкие скулы, бантом пухлых губ очерченный рот. Живая реклама бизнеса отца. Живая реклама Совета.       — Фанни, девочка моя… — начинает отец, но она переводит взгляд на экран и застывает, пытаясь найти в изображении совсем нестарого мужчины лицо собственного отца.       — Не хочу быть одной из! — ее тихий, но ясный голос кажется холодным физически и пробирает отца, в кабинете на Марсе через половину обозримого космоса. — Я хочу быть главной!       

***

Каравелла.       — Каравелла задумывалась как гостевой корабль. — Пуанкаре морщится, открывая дверь гостиной. — Но, оказалось, не так много тех, кто хотел бы попутешествовать с нами.       — Почему?       И он замедляет шаг, выходя в достаточно небольшой большой двухэтажный холл.       Здесь только одна известная, явно выраженная в стене дверь. Белая — отсюда они заходили на «обед», на который Дани больше не заявляется, пусть Пуанкаре и приглашает ее постоянно. Чуть сбоку от двери — лестница, ведущая на второй этаж, отгороженный черным металлическим ограждением. Наверху — еще одна видимая дверь и небольшой зал, выходящий вдаль к дальнему окну, какой-то плавной, словно бы округлой формой выходящему вниз, на первый этаж. Там, на первом этаже только стоят какая-то скульптура и кресло, скрытые во тьме. Далее, следуя за округлыми стенами, напротив двери, ведущей в столовую — еще один полукруг с длинными диванами, установленными словно бы по кругу, и все также — окно, заставляющее взгляд касаться темноты космоса. Стены обиты темно-синим синтетическим полотном, чуть отсвечивающем в отблеске единственной, но яркой люстры над диванами.       Здесь не хватает того рояля, что стоял на Тяньцюй. Запоздалая мысль о неестественности такого редкого артефакта смутила Дани.       Наблюдая за ней, разглядывающей холл раз в десятый, Пуанкаре кротко улыбается. В тот раз она чуть не вломилась в комнату Антеро на втором этаже, взбежав по лестнице за секунды. Пусть хоть какое-то разнообразие. Вывести ее из комнаты — та еще задача, но Лоренц просит его не забывать о гостье и не дать ей впасть в апатию, коль уж к еде и деньгам она не притрагивается.       — Так кто он такой — Антеро Ярвинен?       Пуанкаре цепляет взгляд. Это сложно не заметить в череде лиц уже известных Дани — эталонных андроидов, в конвейере лиц одинаковых, безмятежных и красивых, или в череде лиц землян, давно генетически подправленных. Но у ее куратора под округлыми очками глаза — внимательные и насмешливые, но совсем небольшие, вопреки канонам красоты. Тонкая нежная кожа, небольшие синяки под глазами, очевидно свидетельствующие о бурной ночной деятельности. Небритый, с щетиной — все такой же рыжей. Он выглядит как человек из старинных повестей и пьес. Естественный и спокойный.       — Антеро… является бенефициаром всего того, что вы, там, в Управлении, привыкли знать как «Концерн Ярвинен». Но это только политическое название, совсем не юридическое.       — Если честно, то яснее не стало. Ты же вступил в наследство…       — Если тебе нужен правовой статус, то я могу представить список компаний, юридическим директором которых являюсь я. Однако моего предыдущего тезиса это совсем не изменит.       Дани отворачивается. Был бы киберком — можно было бы залезть поглубже, наверно, погрузиться в его голову. «Дипломатическое свойство корректно — говорить словами через рот». Старые слова наставника поднимаются в памяти как мелкие земноводные со дна старого производственного пруда в границах дипломатического училища.       Дипломатам не положены киберимпланты и киберкомы. Чтобы не взломать и не подслушать. Все, что может быть предсказуемым в этом мире — предсказуемо, но быть вне связи и вне Сети для любого — проблема. Особенно если ты ребенок.       «Мам, почему у меня нет этой штуки?»       «Потому что ты будешь жить совсем не так как они…»       И Маман не соврала.       Отсутствие киберимплантов — роскошь. Но отсутствие киберкома, связывающего мозг напрямую с Сетью — изоляция.       Теперь эта изоляция везде. Свисает с белого потолка грязными гроздьями. Смотрит на нее из тонкой струйкой воды из крана в ванной, которую она никак не может увеличить. Смотрит из ровной ткани уже привычного темно-серого костюма.       Пытается пропитать. Растечься по венам, вонзиться острыми зубами и заставить выть.       Громко и отчаянно.       Улыбка напротив нее — иллюзия честности? Или фасад? Или действительно честность во всем ее проявлении? На этом участке пространства и времени уже неясно кто здесь друг, кто враг. Кто прав, а кто нет. Есть ли еще боги или уже умерли?       Приходилось слишком упорно учиться, чтобы действительно стать если не звездой, то хорошим ремесленником. А хорошему ремесленнику свойственно хоть как-то разбираться в людях. Значит нужно собраться и перестать паниковать от любой улыбки неясной этимологии.       — Чем тебя развлечь? Антеро не любит, когда на его корабле люди скучают.       Кроме анонимного доступа в Сеть и систему управления акциями через небольшую панель, всклокоченных волос от записей о Станции Тяньцюй, и разговоров с Пуанкаре, которые все не уходят дальше ее собственной тревоги, у Дани нет ничего. Даже видя доступ к каналам Маман и Серго — никак не связаться с ними, ровно как и ни с кем другим. «Смотри, но не участвуй».       А план Ярвинена пока что прост. Они держат путь к Девятой планете. А что будет с ней потом — Антеро решит, разумеется, потом. С выставлением соответствующего счета за свое радушие и спасение.       — Книг дайте хоть. — Дани ухмыляется и обращает взгляд в окно. За ним — только тьма.       — Я попрошу Антеро. Сама понимаешь — цензура. — Разводит руками Пуанкаре, вглядываясь в ее кожу на щеках. Костюм — все тот же, темно-серый. Ничего больше не просит. Ничего больше не хочет. Сдохнет со скуки девчонка. Еще и с таким будущим…       

***

      Сон призрака третий       Металл снова блестит над головой — холодной звездой в черной ладони, выложенной мозаикой космоса в судорожном дыхании далеких звезд. Этот блеск сливается с другим — не менее ярким. С серебром визитки, на которой тонкой старинной вязью выписан ключ доступа к терминалу, сверкающему в тишине и темноте комнаты, когда Дани в последний раз окидывает взглядом комнату на Тяньцюй, которая рассыпается на кусочки пыли, скомканной и сорванной ветром, опускающимся на пустоту и холод, который будет сопровождать ее в падении.       Но вызывающий взгляд зеленых глаз — и холод отступает, перестает бить по перепонкам. Не может перестать ее любить и нежить — с той долькой ненависти и презрения, которую она заслуживает. Он отвернется, но что-то схватит ее в этом бесконечном падении в ворохе пыли, не дающей дышать, не дающей видеть, словно в глазах насыпан песок с ее родного купола, поднятый искусственным ветром. Запах иссушенной почвы схож с запахом рассыпавшейся на пыль Тяньцюй.       Слышится голос. Тот же самый, с тягучей первой гласной, как длинной пряной нотой.       А потом наступает темнота.

***

       Каравелла.       Поутру Дани открывает матовую дверь и застывает в проходе. Посреди белоснежной ванной комнаты с большим окном ли, имитацией ли его — стоит огромная ванная. Кусок камня — небрежный, зеленоватый, слоистый, и даже чуть прозрачный, но с углублением неправильной, стремящейся к кругу, формы по центру. Притащить такую штуку в ночи, да еще если она и из камня, как в том убеждает расцветка, даже втроем нереально. Неужели она так крепко спала? Или тут какая-то… Что, магия?       Но все же, справив утренний туалет, Дани закрывает дверь в ванную комнату, надеясь, что визит Пуанкаре все прояснит. А визит Пуанкаре не наступает в постоянное время — по часам, стоящим на столе, отзвеневшим ровно девять утра. Зато без скрипа ключа и стука дверь распахивается, и, шлепая босыми ногами, является его величество Звездный Принц.       Захлебываясь в негодовании — выпустить воздух из легких с неконтролируемо неприличным сипом.       — Что, скучаешь, красавица?       Не успевшая отойти от шока Медведева с открытым ртом наблюдает за тем, как черное лохматое чудище в каких-то широченных штанах забирается босыми ногами в бежевенькое кресло. Челюсть захлопывается с громким стуком зубов, но сил огрызнуться не находится.       — А чего с ногами? — единственное, на что ее хватает.       — У меня на корабле чисто, — отрезает Ярвинен, скрещивая их под собой. А спустя секунду елейным голосом продолжает, абсолютно не гнушаясь столь заметной перемены в настроении: — Ну как, как тебе мой подарок?       Нужны доли секунды, чтобы сообразить, о чем идет речь, но хозяин Каравеллы словно заведенный — вскакивает с кресла и стремглав мчится в ванную комнату. Куда делся тот размеренный и пафосный мудак с обеда?       — Вы про ванну?       — Я просил тебя «на ты», помнишь?       В голосе, раздающимся в эхо ванной, нет на деле упрека. И этот голос уже спокойный — никак не бьется с внешней суетой его обладателя. Дани вскакивает с кровати, следуя за Ярвиненом, а тот, сидя на широком бортике, рассматривает фурнитуру небольшого плоского крана, вшитого на длинную стенку. По полу у краев ванны — металлическая решетка, которую Дани и не заметила с первого взгляда.       Вообще черная встрепанная птица, с задором глядящая на нее с бортика белой ванны в и без того белоснежной ванной не вписывается в общий антураж, кажется чужеродной.       — Прошу Вас, не брезгуйте, миледи. Считайте это подарком за посещение Вами обеда.       «Нахрен он мне сдался, ужин ли, обед!» — в голове колоколом раздается, но только раздуваются ноздри.       — Если Вам неизвестно, то необходимо наполнить ее водой.       — Я знаю, что это такое, спасибо, господин Ярвинен.       И нет, переходить «на ты» им еще очевидно рано.       — Сколько требуется воды, чтобы заполнить эту ванну?       — В районе тысячи трехсот литров.       И даже без расчетов Саби Дани хватает математического ресурса, чтобы понять стоимость такого мероприятия, подсвечиваемого самодовольной улыбкой хозяина Каравеллы. Ну уж нет, черта с два.       — Спасибо Вам большое за заботу обо мне… Но столь дорогая процедура мне не по карману.       — Боитесь, что я включу ее в счет для Управления?       И улыбка становится еще ядовитее, обнажая верхние десны. Нос сморщивается — лицо благочинного космического аристократа приобретает какой-то ребяческий оттенок.       — Не бойся, небесная брошенка. Никто не узнает. А я тебе прямо… настоятельно рекомендую воспользоваться. Здесь нет ваших этих… Дезинсекторов или как их там, дезинфекторов… Так что я рекомендую. В следующий раз. Перед обедом. А то в отсутствие химикатов ты становишься натуральным человеком, аж страшно.       Когда Ярвинен выскальзывает из ее комнаты, Дани считает еще раз до двадцати.       

***

Марс. Кратер Бета.       — Привет, тебе как всегда?       — А? Да.       Омид протягивает руку к металлической бутыли, которую Хельга принесла с собой. Та забирается на высокий барный стул, ожидая, пока ее друг нальет ей плотной ароматной жижи — «кафи» — из небольшого металлического бака. На панели перед ней — вырванный из контекста кусок ее анализов. Показатели крови в норме для жительницы Земли, но для марсианки, коей она должна была бы являться теперь — это невыносимо плохие. Ровно как и для того, чтобы вынашивать детей.       Снижение объема крови, анемия. Пониженные лейкоциты, что влечет за собой уязвимость иммунитета ко всем возможным болячкам. И даже если банальная простуда на Земле не требовала лечения, то здесь любой случайный чих может стать для нее последним.        — Ходила на собеседование? — вопрос Омида выволакивает ее из собственной головы обратно в реальность. — Моя жена тоже ходила недавно, и пока…       «Собеседование». Банальный медицинский осмотр, но подаваемый как что-то остро социально необходимое и императивно требуемое, подаваемое как собеседование, где работодатель — это ребенок.       «Безуспешно». Стерильное слово, цепляющее все так же, как и слово «отрицательно», но политкорректное. По крайней мере так думает пропаганда Управления, проставляя такое слово во всех медицинских документах, связанных с рождением детей. Рождение ребенка — это успех, а все остальное — отсутствие успеха.       Омид рассказывает про восьмую попытку его жены забеременеть. Хельга видела ее, они работают в одной точке питания с мужем. Что удивительно — частной. Такая форма собственности Морриган еще не встречалась. Все что на Земле — все принадлежит Управлению или правительству Земли, а здесь…       — Тебе прописали лекарства? — Он говорит на очень приятном новоязе, чуть с хрипотцой и неуловимой привычкой говорить большинство согласных слишком жестко, как если бы делал акцент на каждой.       — Пока нет. Хотели засунуть в «переходник». — Отмахивается Хельга, делая глоток горячей жижи из бутылки. — Я не пошла.       Омид громко цокает языком, привлекая внимание пары посетителей за такими же высокими стульями дальше по стойке. Такой звук ассоциируется только со странным смешным животным из фильмов о природе, как и он сам: смугл, черноволос, высок, но плотен. С небольшим брюшком, скрытым широким рабочим свитером. На его фоне Хельга кажется какой-то то ли мышью, то ли белым тараканом: до фарфорного — белокожая, с рыжими волосами и ростом едва ли не в две трети что Омида, что Тагара.       И пока что хозяин точки по розливу синтетического кофе для нее — единственный друг на Марсе. Единственный, чей диалект местного новояза она понимает в полной мере, пусть и сращенный с акцентами древнего Востока.       Направление в «переходник» прицеплено к файлам анализов. Переходная зона для тех, кто прибыл с Земли: поддержка того же состава воздуха, гравитации, что и в Центральном куполе Земли. Но ей даже это не подойдет. В Северном куполе, где она родилась и где промышляла в последнее время, воздух был другой. И уровень фоновой радиации — тоже.       — Не хочешь вечером прийти к нам посмотреть кино? — Омид начищает какую-то детальку в руках. Но Хельга только качает головой. Тагар будет на смене, но у нее совсем другие планы на это время. Забирая бутылку, она сползает со стула, снимая с блокировки небольшой багаж — коробка на колесиках, в которой овощи с рынка. Очередная попытка жить эту жизнь правильно и быть хорошей.       Путь недолог. Нужно подняться с подземного этажа торгового бункера, закопанного под поверхностью красной планеты. Но здесь не видно красного. Нет пыли реголита. Выложенная черным дорожка ведет пешеходов мимо небольших магазинчиков, выволакивая на поверхность. Если обернуться — на торговом бункере стоят дома. Такие же, как дом Тагара.       Бодрым шагом, глубоко дыша, она отправляется уже знакомой дорогой, мимо небольших квадратных домиков из нового вида строительных материалов, вблизи похожих на плотную пену, которые построены на небольшом удалении друг от друга.       И в каждом лице — все еще, не смирившись! — ищет кого-то такого же похожего на нее. Или на Дани. Но ей встречаются только смуглокожие женщины в серо-красных одеждах, мужчины с черными глазами, провожающие ее удивленным взглядом. Касаясь тяжелыми ботинками поверхности Марса, Хельга не может перестать думать, сжирая и переваривая себя в очередной раз.       О себе. О нем. О них. И о ней.       Сейчас день, но на улице многолюдно. На Марсе в общем принят десятичасовой стандарт работы в две наслаивающиеся смены. Поэтому гудеть Марс перестает только ночью — с полуночи и до четырех утра. Раньше Марс гудел все время, пытаясь подняться из реголита после Войны Миров. А теперь пытается стать раем, надеясь, что проект по снижению альбедо на кратере Эллада даст свои плоды. Хотя бы приблизит на каплю к позабытой мечте.       По поверхности, покрытой все таким же искусственным куполом, медленно скользит имитация Солнца, или как его здесь называют — Сола. Отсутствие привычки зачастую выдает ее среди остальных жителей Кратера Беты. В остальном ощущения от Марса все же… приятные. Здесь чисто, спокойно. Уровень преступности — нулевой, чем не может похвастаться даже Земля, скрывающая полицейские сводки от судорожного распространения по Сети.       Передатчик, плотно зажатый в руке — защитный рефлекс, — ловит ближайшую локальную сеть — корпус развлекательных заведений, снаружи похожий на нагромождение домов. Выпадающий ворох рекламы сразу грузит внешние активы кибермозга. За спиной бесшумно скользит ее багаж с завтраком Тагара на завтра, когда он придет со смены. Беспечно голубое небо сменяется чуть розоватым. К этому она тоже никак не привыкнет.       Но что-то вертится в голове, и, сворачивая на родную линию домов, выстроенных идеальным рядком однообразных строений, она все же вбивает запрос.       «количество погибших на Тяньцюй-1 в результате событий N дня N месяца N года»       Запрос отправлен.       «12891»       Хельга закусывает губу, открывая дверь дома. Клик чипа в руке, доступ верифицирован. Лестница за ней уводит с поверхности ниже уровня Земли. И уже закрыв дверь и оказавшись в полутьме тихого дома Хельга вбивает еще один запрос.       «Количество выживших на Тяньцюй-1»       Система замедляется, словно сомневаясь в том стоит ли выдавать ей эту порцию данных.       «1»