Часть 1

Дамблдор вглядывался в сумрачные очертания домов в поиске подходящего. Водил взглядом по черепичным крышам, пятнам света на асфальте, по углам, залитым темнотой, и табличкам с адресом улиц, на которые лился желтый свет фонаря. Он остановился: начал думать, припоминать, и уверился, что они с Минервой пропустили поворот. Волшебники довольно долго кружили по городку, разыскивая нужную улицу и не сразу обнаружили ту самую дверь, название на которой гласило: «Тисовая улица, дом №4». — Значит, нам сюда… — прошептала профессор Макгонагалл. Альбус кивнул. Его длинная седая борода сочеталась с волосами того же оттенка – несколько растрепанными, но аккуратно причесанными. Возраст не поколебал его уверенности: гордая осанка, твёрдая поступь, неумолимый взгляд. Несмотря на почтенные годы, этот мужчина был полон сил, трудился без устали – и, быть может, в этом непрерывном движении обретал ту особую силу, что доступна лишь мудрецам. Минерва сейчас выглядела удрученной; шла быстро, но ссутулившись и понурив голову книзу. Хагрид семенил следом, беспомощно таращился на профессоров и не мог сказать даже слова, хотя хотел. Уж больно полюбился ему этот мальчишка – хрупкий, щуплый, и, несмотря на юный возраст, уже израненный и телом, и душой.  На правой стороне мальца зиял шрам в виде молнии. Рана не зажила – лишь покрылась корочкой запекшейся крови, при этом кожа вокруг всё ещё саднила. Парень не жаловался – просто не мог, – но по его кряхтению и напряжённой позе было ясно: боль не отступает. На руках у Хагрида спало еще одно дитя – тихо и бесшумно примостившись в тёплых объятиях, девочка обрела покой. Но очень скоро Рубеусу придется расстаться и с этим ребенком, полюбившимся не менее предыдущего. Наконец, по правую сторону высился нужный им дом – среди однотипных построек найти его было непросто, но для волшебников едва ли казалось чем‑то недосягаемым. «Слава Мерлину», — подумал Дамблдор. — «Теперь близко».  — Могу я… Могу я попрощаться с ними, сэр? — спросил Хагрид. С силой почесал затылок, от чего кудлатые волосы его стали дыбом. Он был статным мужчиной внушительного телосложения, но еще более обширной оказалась его душа. Истинного добряка, как известно, должно быть много. Сжимая в могучих руках мирно спящую девочку, он украдкой поглядывал на другого ребенка с почти отцовской заботой, словно намеревался схватить их обоих и убежать прочь, дабы оставить детей при себе и воспитать в духе чести и достоинства. Во всяком случае, так ему представлялось: кто, если не он, способен вырастить этих юных волшебников в любви и уважении? Уж точно не Дурсли – люди заносчивые, хитрые и совершенно лишённые даже малой толики мудрости, они явно не годились для столь высокого предназначения. — Удачи тебе, Гарри, — сказал Альбус одобрительно и, заложив руки за спину, некоторое время посматривал по сторонам. Затем добавил: — И тебе, мисс Лили.   Дамблдор невольно призадумался: обычай нарекать ребенка именем живого человека повсеместно укоренился. Традиция, бесспорно, распространенная, но в его глазах – до крайности нелепая: называть отпрыска в честь живых родителей  не менее, чем плохой знак. Но, возможно, это были лишь его предрассудки. Имя девочке подобрали и впрямь превосходно: звучное, благородное, вполне соответствующее облику. Остаётся лишь уповать, чтобы эта стать со временем воплотилась в подлинную добродетель. Но пока не ясно, как не ясно и то, кем вырастут эти двое прекрасных ангелочков, наделенные истинной силой и мощью, обладать которой способен далеко не каждый.    

***

 

В закутке под лестницей всегда было тесно и трудно дышалось. Одуряющая вонь ещё свежей краски, древесины, пота – к слову, обоих – и чего-то химического ударила в ноздри этим утром. Лестницу покрасили давно, дня так два назад, но едкий, всепоглощающий смрад стоял здесь неотвратимо теперь все время. И хотя неприятный аромат постепенно сходил на нет – по сравнению с первыми днями, когда белое вещество еще сочилось новизной, – дышать всё равно казалось невыносимо. Тем не менее Гарри спал беззаботно: временами переворачивался и оказывался по другую сторону узкой кровати, предназначенной сразу для двух детей. Лили же просыпалась рано, но ещё некоторое время лежала, затаив дыхание, лишь бы не выдать своего пробуждения. Но как бы ей не хотелось продлить эти мгновения тишины, они прекращались с оживлением остальных.   — Подъем! Вставайте! — громогласно раздавалось в коридоре. За этим следовали голоса, топот, неясный гомон – всё неминуемо перерастало в сплошной вихрь беспокойного жужжания. Лили провела дрожащей рукой по лицу, стирая остатки сна, и посмотрела на часы. Лицо помятое, волосы взлохмаченны, на щеке свежий синяк – за Верноном не станется, а девочка привыкла.       — Живо! — провизжала Петунья. Как же Лили опостылел весь этот вертеп: каждодневное препирательство младшего Дурсля, заискивание матери перед этим недорослем и глава семьи, который не может возразить собственному отпрыску, зато рвения дать незаслуженную оплеуху племянникам хоть отбавляй. — Займись завтраком, Лили. А ты, — Петунья указала на Гарри, — очисть наши ботинки.  Тон этой женщины нельзя было назвать иначе как резким, таков он был обыкновенно и не менялся никогда. Она порхала по кухне, лишь создавая видимость усердия, – вся настоящая работа, впрочем, лежала на Лили. Завтрак едва не подгорел – ещё мгновение, и все усилия пошли бы прахом. Петунья резко одернула девочку, отвесив ей легкий подзатыльник, и, удовлетворённо хмыкнув, рявкнула: — Причешись! — это было, как вводиться, вместо утреннего приветствия. — Несносная ты девчонка… — протянула она, придирчиво разглядывая омлет с беконом, который, как бы то ни было, выглядел вполне съедобно. Вся суматоха объяснялась просто: сегодня был день рождения любимого сына – день, когда появился на свет её единственно-родной ребенок. Она оберегала его с той трепетной заботой, что свойственна далеко не всем матерям. Впрочем, двум приемным детям едва ли были ведомы такие тонкости. — Оболтуса надо бы подстричь, — брезгливо поморщился Вернон. — И девчонку бы не мешало. Откромсать косы – и дело с концом, а то вечно путаются да в глаза лезут. Петунья прикрыла девочку собой. — Я заплету, — только и сказала она. А ведь все равно чувствовалась та самая разница в отношении: к Лили эта женщина явно была благосклонна, бывало, даже защищала – все-таки девочка, хотя совершенно непохожая на сестру. У Гарри было худое лицо, острые коленки, черные волосы и ярко-зеленые глаза. Он носил круглые очки; лоб его увенчивал шрам в виде молнии. Сам же паренек ходил угловато, порой нелепо спотыкался, всего боялся и совершенно точно предпочитал оставаться невзрачной тенью в этой семье. Лили, напротив, одним лишь взглядом могла выказать несогласие. Непримиримая, но отнюдь не глупая, она сочетала в себе ум и хитрость. Не лезла на рожон, но и не опускалась до заискиваний: предпочитала честно получить один раз, чем вечно рассыпаться в любезностях. Ее волосы были светлого, пшеничного оттенка – ни рыжие, ни темные, – и отливали серебром, оттого окружающие невольно задавались вопросом: на кого же она походила? И все же глаза выдавали в ней безошибочно истинную Лили: зеленые, с темным окаймлением, они смотрели с вызовом и уверенностью, будто весь мир принадлежал ей одной. Петунья разложила омлет по тарелкам, но, к слову сказать, стол и без того ломился от изобилия блюд. При этом пока еще никто из семьи не притронулся к еде. Тем временем Дадли перебирал свои подарки. Он упорно считал, сбивался, но снова и снова возобновлял счет. Что‑то явно возмутило спесивого мальчишку – и он вдруг закричал. — Тридцать шесть! Это на два меньше, чем в прошлом году!  — Мы купим тебе еще два подарка, сегодня в городе. Еще два подарочка,  — заискивала мать. Лили и Гарри невольно переглянулись. Вздохнули. Да, такой любви хватило бы на всех троих, если оказалось возможным ее поделить. Дадли задумался. По всей видимости, в его голове шла напряженная работа: он что‑то высчитывал, исчислял – и  наконец снова крикнул, мол, убедила. Дни шли чередой, ночи бесконечно тянулись – все до тошноты однообразно, предсказуемо и невыносимо больно. Особенно для израненных душ, лишенных родительской любви, но вынужденных изо дня в день наблюдать ее в чужой жизни.  Вторник пролетел столь же стремительно: семья уехала смотреть зверей в лондонский зоопарк или террариум, что‑то в этом роде. Лили, как обычно, осталась дома – в очередной раз провинилась. Для нее это было делом привычным, так что особого уныния она не испытывала. А по возвращению домочадцев и вовсе обрадовалась. Очередная семейная склока прошла мимо нее. Однако Гарри после этой поездки досталось по полной.   — Иди… в чулан… сиди там… никакой еды. — вот и все, что Вернону удалось произнести, прежде чем он упал в кресло и прибежавшая тетя Петунья дала ему добрую порцию бренди. Наступило двадцать пятое июля.     — Принеси почту, Гарри, — буркнул дядя Вернон. На половике лежало несколько газет на английском языке и одна на французском, счета, несколько писем, перевязанных шнурком и два отдельных. Последние послания украшали внушительные штампы – оттиск сургучовой печати, на котором была изображена некая эмблема. Марок не было вовсе.  

      «Мистеру Г. Поттеру

     графство Суррей

     город Литтл Уингинг

     улица Тисовая

 дом четыре

  чулан под лестницей»

 

Второе гласило: 

 

    «Мисс Л. Поттер

     графство Суррей

     город Литтл Уингинг

     улица Тисовая

 дом четыре

  чулан под лестницей»

 

Занятия начинаются 1 сентября. Ждем вашу сову не позднее 31 июля.

    — Пап! — внезапно крикнул Дадли. — Пап, Гарри и Лили тоже что-то получили! Домочадцы принялись вырывать друг у друга письмена: Дадли – просто из забавы, а вот Петунья и Вернон выглядели весьма озадаченными.  — П-П-Петунья! — заикаясь, выдохнул главный Дурсль. — Вернон! Господи, Вернон! Тетя и дядя смотрели друг на друга, кажется, позабыв теперь уже обо всем напрочь…    

***

 

  Лили и Гарри пересекли платформу девять и три четверти, очутившись в совершенно ином мире. Волнение, конечно, не покидало их, но невероятно увлекательное путешествие сквозь стену завершилось на удивление благополучно.  Поезд прибыл точно по расписанию. По обеим сторонам вымощенной камнем дорожки, ведущей вдоль перрона, возвышались железные фонари. Экспресс пах дымом древесного угля, гудел мощно и протяжно, возвещая всех о своем скором появлении. Уже вечерело, когда ребята, с трудом волоча огромную поклажу, поднялись в вагон по крутой времянке. В купе, кроме них, никого не оказалось. Теперь сбросили груз, освободились от верхней одежды и расслабленно откинулись на спинки сидений. Поезд вильнул вправо, и платформа пропала из вида. Дорога до вокзала в действительности утомила, но ребята, полные энтузиазма, все еще глазели вокруг с интересом и азартом. Свинцовые тучи плотно сомкнулись над горизонтом; духота в купе сделалась нестерпимой – пришлось приоткрыть верхнюю створку окна. В тот же миг ворвался освежающий поток воздуха с терпким шлейфом раскаленной дорожной пыли и ароматом черной, маслянистой земли. Так, улыбаясь друг другу и грядущим теплым переменам, они сидели напротив, а поезд, ритмично постукивая колесами, все продолжал стремительно гнать. — Ничего, если я отлучусь? — предупредила Лили. Поезд качнуло, и он начал очень быстро разгоняться. В тесных вагонных проходах разливалось веселое оживление. Там, где стояла гомон учащихся разных курсов и новоприбывших, Лили нашла занимательным немного пройтись. С шумом прокатилась мимо телега. Торговка, размахивая рукой, звонко зазывала: «Тележка со сладостями!»   Девочка, миновав несколько вагонов в сторону головы поезда, наткнулась на плацкартный. Отсутствие перегородок между сидячими местами способствовало тому, что шум многократно усиливался. Гвалт, стук колес и скрип дверей сплетались в единый хор, зато такая обстановка выглядела очень атмосферно и тепло.  Поезд качнуло, на этот раз сильнее прежнего, и Лили чуть не упала, но беловолосый мальчик сноровисто подхватил ее под руку. Голубые глаза смотрели с презрительным превосходством, твердо и проницательно; платиновые волосы отливали серебром, а крепкие и ровные зубы сверкали ослепительной белизной, когда он выдавил подобие улыбки, хотя подобное больше походило на хитрый оскал.  — Прошу прощения, — потупила взгляд Лили, постепенно приходя в себя.  Паренек хмуро покачал головой. — Ничего, всякое бывает, — произнес он с той особой надменностью, что так свойственна спесивым мальчишкам. Тут же протянул ладонь: — Драко. Драко Малфой. Лили подавилась смешком: уж слишком чванлив был этот юный гордец. Он смотрел так, будто все вокруг ему чем‑то обязаны, - и невольно напомнил ей младшего Дурсля. — Лили Поттер, — застенчиво ответила девочка. Паренёк заметно оживился: выпрямился, вскинул брови. — Сестра Гарри Поттера, стало быть? Интересно… — протянул волшебник. — Пойдем, познакомлю тебя со своими товарищами, — сказал Драко не дожидаясь ответа, и, взяв Лили под локоть, уверенно направил к столику с ожидающей компанией. Один из юношей – крупный детина, с солидным животом – неторопливо поедал плюшку. Рядом с ним сидел другой, чуть менее тучный, и задумчиво разглядывал пейзаж за окном. Но, завидев беловолосого парня, оба волшебника мгновенно оживились. — Позволь представить: Крэбб и Гойл, — произнес Драко, скривив губы при виде того, как его приятели мгновенно растерялись.  Грузный мальчик всполошился, торопливо обтер руки об одежду и протянул правую ладонь Лили. Девочка с улыбкой ответила на рукопожатие. Так же поприветствовала и второго юношу. Устроившись вчетвером за дальним столом, они погрузились в непринужденную беседу. Однако вскоре Драко, не сдержав любопытства, позволил себе несколько бестактный вопрос. — Так вы с братом - полукровки? Что ж, недурно. Особенно если учесть любопытную историю вашего рождения, — сказал он с нарочитым нажимом на последнее.   Малфой не сводил с Лили пристального взгляда. И хотя глаза его были обращены к ней, разум, без сомнения, оставался далеко за пределами текущего момента. — Уже думала, на какой факультет хочешь поступить? — неожиданно осведомился он. — Нет, не думала! — вырвалось у девочки в испуге.  В памяти живо всплывали рассказы о непримиримой вражде факультетов, и оттого Лили давно уже сознательно отказалась от выбора – пусть решит жребий. Неважно, куда ее распределят, она готова была с благодарностью принять любой исход. — Ну да… — протянул мальчик, устремив взгляд в окно на проплывающие мимо холмы. Казалось, он не до конца верил новой знакомой. — Стало быть, тебе все равно? Позволь заметить, что это весьма опрометчиво. Ведь именно в Слизерине, как известно, взращивают самых могущественных волшебников. Советую поразмыслить над моими словами. Что до меня – мой путь уже определен, и я вижу ясную перспективу своего будущего триумфа, — добавил паренек с холодной усмешкою. Ощутив шанс поведать о своих замыслах, Драко с легкой небрежностью очертил гениальный, по его мнению, план, простой и бесхитростный: Слизерин как отправная точка; староста факультета как следующий шаг; слава в квиддиче как достойное дополнение; диплом Хогвартса с отличием как обязательное условие. А затем – прямая дорога в Министерство, на одну из ключевых позиций. Все это походило на заурядную мечту юного ума, обдуманную с наивной тщательностью – вознестись к вершинам влияния и выстроить безупречное будущее. Однако в завершение Малфой произнес нечто такое, что заставило Лили невольно вздрогнуть. — А еще я намерен избавить мир волшебников от тех, кто обрел магический дар не по праву рождения, а по случайности – от так называемых «грязнокровок», — заключил он. Но это были совершенно не детские речи: в них чувствовалось влияние людей куда более суровых убеждений и радикальных взглядов. Драко говорил с полной серьезностью, но, отметив, что новая подруга отнюдь не разделяет его энтузиазма, мгновенно изменил выражение лица. — Разумеется, это всего лишь шутка. Меня вовсе не занимают вопросы, связанные с маглами. Впрочем, кто может предсказать, что уготовит им будущее? — добавил он с легкой иронией. Лили на мгновение опешила, не сразу уловив смысл его слов, но поспешила скрыть свое замешательство. — В каждой шутке, знаешь ли, лишь доля шутки, — парировала она. — Остальное – сущая правда. Моя мама была маглорожденной, однако это ничуть не умалило её способностей. Малфой развел руками, словно невольно сорвавшиеся слова были чистой случайностью. Очевидно, меньше всего он желал задеть чувства девочки.  Слегка склонив голову и приложив ладонь к груди, он с безупречной вежливостью, но заметной иронией в голосе извинился: — О нет, безусловно, нельзя всех мерить одной меркой. Стало быть, твоя мама – одно из тех редких исключений, что лишь подтверждают правило. Драко устремил взгляд на запотевшее окно. За стеклом проплывали бескрайние леса, извилистые реки и изумрудные холмы – признаки того, что до места назначения оставалось совсем недолго. Прознав о скором прибытии, Лили поспешила покинуть компанию. Приветливо обменявшись прощальными словами с каждым новым знакомым, она направилась к своему купе. К этому моменту в вагоне уже расположился мальчик с огненно‑рыжей шевелюрой. Лили познакомилась и с ним.  Рон оказался, в самом деле, весьма милым пареньком. Он имел тихий и скромный нрав, был небогат и донашивал одежду за старшими братьями, однако при этом обладал широкой и светлой душой, лишенной каких-либо притязаний, а еще отличался беспечной улыбкой. Поезд, мерно постукивая колёсами, ещё некоторое время мчался по прямой, а затем притормозил, готовясь высадить путников навстречу неизведанному.

***

 

С Драко у Гарри отношения не заладились с первой же встречи: когда юный Малфой, считая это знаком высочайшего расположения, первым протянул руку. Поттер, в свою очередь, выказал полное пренебрежение к такому, как он, казалось бы, благороднейшему аристократу. Недопустимо, – подумал Малфой и затаил обиду, глубоко укоренившуюся внутри.   Теперь юные волшебники миновали массивные деревянные двери и оказались в Большом зале. Это было, пожалуй, было самое большое помещение замка. Заколдованный потолок точно отображал состояние неба снаружи; повсюду парили свечи и факелы, а столы ломились от изобилия блюд. Первокурсники толпились у помоста, к которому вела лестница, а посреди него стоял стул и сварливая, потрепанная временем шляпа.   — К чему угодно была готова, но только не к такому… — прошептала Лили на ухо Гарри. — И это придется водворить себе на голову? — высказала она вслух свои опасения.   Девочка тяжело вздохнула и, взяв Гарри под руку, продолжила унылым голосом, неприятно щекотавшим нервы брата: — А если она укусит прямо сюда? — волшебница ткнула пальцем в макушку. Интерес мгновенно перевесил негодование, и она подалась чуть вперед, рассматривая. — Посмотри, до чего недовольная эта шляпа…   Минерва объяснила суть работы диковинной вещицы, и теперь все по очереди стали выходить, примеряя на себе заскорузлую тканевую материю с острым концом.   Так шляпа порой практически молниеносно называла факультет – едва коснувшись головы очередного ученика, она громогласно выкрикивала: «Гриффиндор! Когтевран!» или «Слизерин! Пуффендуй!», и в зале тут же вспыхивали аплодисменты.   — Я так волнуюсь, — сложила вместе вспотевшие руки, мягко растирая их до легкого покраснения кожи. — А ты разве нет? — Нисколько, — улыбнулся брат, но нельзя было не отметить легкую дрожь его губ, когда он отвечал.   Драко поравнялся с Лили и слегка коснулся ее правого плеча, привлекая внимание: — Меня разбирает любопытство. Ты подумала над тем, что я говорил? — спросил парень с надменным видом, явно уверенный, что девочка непременно размышляла над его словами. Ведь как могло бы быть иначе?   Лили потёрла плечо и небрежно отмахнулась: — Я уже говорила: у меня нет предпочтений относительно факультета. И у Гарри тоже. Но я почти уверена, что мы будем учиться вместе.   Улыбка Малфоя – едкая, нарочитая. А под ней – обида, которую он так старался утаить. Мальчик не привык к пренебрежению собственной персоной, однако эти двое упорно демонстрировали то самое ледяное равнодушие, которое столь явно его раздражало.   Наконец подошла очередь Гарри. Он вышел вперёд неуверенно и так же несмело сел на деревянный табурет, застыв в ожидании. Шляпа думала довольно долго, но, приняв к сведению мольбы паренька, наконец выкрикнула: — Гриффиндор!   Следом вперед выступила Лили. Девочка выглядела и правда взволнованной, бледной, только несколько красных пятен виднелись на ее щеках.    Тонкие пальчики сминали край мантии – Гарри сразу узнал этот жест. Сестра всегда так делала, когда волновалась или когда натворила что‑то недоброе, чем доводила Петунью до крайности, стоило ей лишь заподозрить, что Лили опять устроила очередную проделку.   Не только сердитая шляпа нагоняла ужаса на перепуганную девочку. Было что‑то еще, а конкретно – взгляд немигающих глаз одного преподавателя, неотступно следовавших за фигурой маленькой Лили. Твердый и проницательный. Она отвела глаза и замялась.   Шляпа долго кряхтела, чванилась, но наконец заговорила где-то на задворках сознания: — Твоя судьба уже предначертана, юное дитя. И благо, что ты не ведаешь о той доле, уготованной тебе в скором будущем. Однако же я, в своей безграничной милости, могу даровать тебе право выбора – если какой то факультет больше по душе, изволь поведать. Если же нет, я сделаю выбор за тебя, — говорила шляпа.   — У меня нет предпочтений, — как на духу выпалила Лили. И тут же пространство сотряс громоподобный гул, исторгнутый шляпой: — Слизерин!   Волшебники, к группе которых теперь принадлежала девочка, разразились аплодисментами и восторженным гомоном. Один из Поттеров – на Гриффиндоре, другая – на Слизерине. Все честно. Но самым довольным из всех, казалось, был Драко. Тот едва ли не раскраснелся, надутый от важности и самомнения.    Он протянул руку Лили, затем осекся и уже хотел одернуть ее, припоминая, как еще один из Поттеров недавно пренебрег добрым жестом его радушия. Но когда теплая, чуть влажная ладонь ответила на рукопожатие, мальчик зарделся, а на его щеках проступили наимилейшие ямочки. Это ознаменовало начало поистине крепкой и искренней дружбы.