Часть 27

Реддл стоял, тяжело опершись о стол побелевшими руками. Голова его была низко опущена, и он не поднимал ее; по просту не хотел снова встреть то постылое отражение, которое теперь виднелось в мутном зеркальном стекле. Рык, глухой и страшный, нечеловеческим усилием вырвался из сдавленной груди, и в то же мгновение рука его рванулась вперед. Чернильница с желтой медной крышкой, стопка чистого пергамента, перевязанная бечевкой, и одинокое, давно засохшее перо - все это с ужасающим грохотом обрушилось на пол, разлетаясь, рассыпаясь и внося в комнату хаос, столь созвучный его состоянию сейчас. И когда стих этот краткий миг разрушения, он, почти против воли все же поднял глаза. В светлеющем отражении зеркала, на фоне мутного рассвета, возник этот чудовищный облик Темного Лорда. И не осталось в этом облике ни намека на ту свежую мужскую красоту, которой он еще так недавно имел глупость гордиться и надеятся, что она сохранится при нем этим утром. А за окном, равнодушное к его горю, только-только начинало разгораться холодное, ясное, по-осеннему бодрящее рассветное солнце. Нежаркое, ласковое, только-только оторвалось от края земли, зажгло рубиновым крыши беседок сада, бесстрастно осветило эту комнату, этот хаос и это страшное, лицо в зеркале. — Рудольфуса ко мне, живо! — пророкотал хозяин голосом, в котором уже не было ничего человеческого. Не голос - нечто первобытное, страшное, вырвавшееся из самой глубины его естества, заставившее, казалось, дрожать оконные стекла в ответ на этот зов. Гримтор часто-часто закивал, не в силах вымолвить ни слова, и, пятясь, почти выбежал вон, отмечая за спиной тяжелое, прерывистое дыхание своего господина. Только стук торопливых, шлепающих шагов эльфа еще некоторое время слышен был в наступившей гробовой тишине, да долетал из-за двери его испуганный, срывающийся шепот, обращенный к кому-то в коридоре. — Господин, — Лестрейндж учтиво склонился. Не было в этом поклоне обычной угодливости; он пришел сюда не служить. Рудольфус пришел получить свое. И потому страху сейчас попросту не было места.  — Объясни мне, мой дорогой друг, как ты только посмел пойти на такое? — голос повелителя перешел в смех - неровный, пугающий своей неестественностью. Он сжал пальцами переносицу, точно уже перебирал способы расправы. — Напротив, — Рудольфус говорил спокойно, даже с какой-то усталой кротостью, — кажется, я помог Вам. Не дал сбежать Вашей главной затворнице.  Реддл резко отдернул руку от лица. Глаза его, налитые кровью, впились в говорящего. — Да, мы упустили пленников, — продолжал Лестрейндж, не отводя взгляда. — Но кто важнее? Ко всему прочему, им как раз таки помог Северус. А Вы сами знаете: предательство, совершенное однажды, непременно повторится. Это закон. — Что ж, — процедил Реддл, и голос его сочился ядом, — помощь твоя, Рудольфус, неоспорима. И я непременно... оценю ее по достоинству. Но скажи-ка мне вот что: где же сейчас Лили? — Она в надежном месте, — Лестрейндж чуть склонил голову, и в этом движении сквозила та же странная, отчаянная уверенность. — Она у меня. И я готов вернуть ее Вам, мой господин. В обмен на маленькую услугу. Рулрльфус сложил пальцы, показывая эту малость - жест простой, даже будничный, но оттого еще более страшный в своей дерзости. Повелитель смотрел на эти сложенные пальцы. Вчерашний раб стоял перед ним и ставил условия. Недоставало слов, которые могли бы выразить гнев Темного Лорда.  — Маленькую услугу... — повторил Реддл, смакуя, вслух. — И какого же рода эта самая услуга? Удиви меня. Приспешник расправил плечи. Он стоял прямо, глядя в глаза тому, кто еще вчера мог раздавить его одним взглядом, и говорил - спокойно, твердо, как равный с равным: — Вы дадите нам с Беллой уехать. Немедленно. Вы больше не претендуете на ее внимание, на ее... тело. Мы построим новую жизнь, вдали отсюда. Только дайте нам эту возможность. Я лишь хочу семью. С ней. И только. Пока мы здесь - семьи у нас не получится. Темный Лорд неистово рассмеялся, находя в этом неожиданном заявлении полный абсурд. Этот глупец воображает, что сейчас торгуется за сокровище. Беллатриса... эта помешанная, навязчивая женщина, от которой не было спасу, которая преследовала Реддла, требовала внимания, любви, и он не знал, как отделаться от нее. А теперь, выходит, судьба сама протягивала ему выход. — Вот только Белла не захочет уехать… Повелитель снова рассмеялся; впервые за последнее время искренне, облегченно. Избавление от этой женщины - истинная благодать. Какое ему было дело до нее, но наглость Рудольфуса поистине взвинчивала ярость Реддла до крайности. — Это я беру на себя, — быстро ответил Рудольфус, уловив эту перемену в лице господина. — Нужно только Ваше позволение. И гарантия, что когда я верну девчонку, мне не снесут голову. В наступившей звенящей тишине было слышно только, как тяжело дышит приспешник и как яростно постукивает пальцами по подлокотнику Темный Лорд. — Хорошо, — сказал наконец повелитель. — Забирай свою жену. Убирайтесь оба. На это Рудольфус не ответил; или, вернее, ответил, но так, что ответ этот походил на мычание, на какой-то жалкий, скомканный звук, выдавленный из самой глубины его внезапно сжавшейся души. Поблагодарил повелителя, добавил нечто невнятное, бессвязное, должно быть, про себя самого, про какую-то свою ничтожность, которую только он один и мог ощущать в это мгновение с такою острою, болезненною язвой в душе.    

*** 

  — Вы же пощадите его? Северуса? — осторожно спросила Лили, и в этом тихом вопросе отмечалась такая мука, что, казалось, каменные стены дрогнули бы. — Ведь правда? Реддл, стоявший у окна, даже не повернул головы. — Кто сказал тебе такую глупость? — скучающе спросил он, и голос его звучал глухо, устало. — То, что Снейп еще не сгинул, - мое упущение. И я намерен это исправить. Схваченный накануне, Северус находился внизу, в подземелье. Он отбывал там свои последние часы - или дни? - ибо Реддл медлил. А медлить было не в его правилах. Всю свою жизнь он действовал четко и безотлагательно: провинился - получи наказание. В этом была его сила. Но сегодня правда эта давала трещину. Он откладывал. Почему? Этого повелитель и сам не мог объяснить. Лили, бледная, с горящими глазами, металась по комнате. Она то подбегала к нему, загораживая дорогу, то, словно обессилев, отступала к стене, чтобы через минуту снова начать свою мучительную пытку - пытку мольбой. Она семенила за ним, как малое дитя, взывая к разуму темного господина. И в этом ее порыве, в этой отчаянной, почти безнадежной борьбе за жизнь другого человека было столько силы и слабости сразу, что Реддл, стиснув зубы, чувствовал, как в нем поднимается что-то, похожее на человечность. Лили вдруг упала перед ним. Когда повелитель уже направился к двери, уже положил руку на холодную бронзу ручки, - волшебница вдруг рухнула на колени, словно ноги ее подкосились, и закрыла лицо ладонями. Плечи ее вздрагивали беззвучно - она даже не рыдала, а задыхалась в каком-то последнем, отчаянном молчании. Реддл остановился. Замер, глядя на нее сверху вниз, на этот согбенный затылок, на эти тонкие, дрожащие пальцы, закрывавшие лицо. И тут случилось то, чего он никак не ожидал. В нем, в этом холодном, расчетливом существе, вдруг что-то дрогнуло. Не то смятение, не то - страшно сказать - пробуждение сострадания. Скорее даже первое, нежели последнее, ведь о каком милосердии могла бы идти речь? Сострадание - для слабых, для колеблющихся. Реддл не из таких.  «Зачем эта театральность, этот ненужный надрыв?» — подумал он, но к удивлению его, к ужасу даже, оказалось, что где-то там, глубоко, заваленная хламом расчетливых, злотворных мыслей и жестоких поступков, проснулось чувство жалости. И сейчас, глядя на эту распростертую у ног фигуру, на это немое, отчаянное падение, Том вдруг почувствовал, что пока повременит с расправой над Северусом. Только интригу он, пожалуй, все же сохранит. Пусть Лили подумает, прежде чем сбегать впредь.  Он ли это, всегда презиравший пощаду как проявление слабости, он ли это думает о милосердии? Но мысль уже укоренилась, в нем, и Реддл понял: да, сегодня он будет милосерден. Великодушен. Почти свят. Милосердие милосердием, но воспитание - прежде всего, подумал темный господин, перешагивая через Лили. Даже не взглянул вниз, на этот согбенный, все еще вздрагивающий комок женского отчаяния. Только услышал, как всхлип ее оборвался, когда тень мужчины накрыла ее с головой. У стола, в тишине кабинета, он предавался своему неизменному занятию. Реддл склонился над пергаментом. Перо в руке рождало строки - широкие, уверенные, - заполняя лист плодами его расчетов. Порою в собственных записях он делал пометки огрызком угльной палочки; водил пером, и след его оставался ровен и тверд - строка ложилась за строкой, каллиграфически ясная, уверенная, без единой помарки, закрепляя на бумаге собственные размышления. Ибо власть властью, думал он, иногда отрываясь и глядя на исписанный пергамент со стороны, но записывать нужно, и никто не сделает это лучше тебя самого. Цифры лгали редко, но волшебники, стоящие за цифрами, лгали постоянно, и только тот, кто сам, своей рукой, выверял каждую строку, мог быть уверен в результате. Повелитель писал сам, не прибегая к быстропишущему перу. Вообще во всем, за что бы он ни брался, Реддл был педантичен, аккуратен, даже с некой болезненностью. Это была не просто привычка к порядку, а глубокая, органическая потребность, почти мания: любая неровность в строке, любая неверно поставленная цифра, любая чернильная клякса вызывали в нем физическое раздражение, словно что-то инородное попадало в хорошо смазанный механизм его существа.  Раздался короткий стук. Рука дрогнула, и маленькая, черная, как зрачок дьявола, капля кляксы упала на почти дописанный пергамент. Расползлась и впиталась. На одно мгновение в комнате воцарилась полная тишина. Реддл смотрел на кляксу; лицо его медленно менялось. Схватил пергамент, смял его в комок одним резким, безжалостным движением и отшвырнул прочь. — Войдите, — рявкнул он отрывисто, и в этом коротком слове слышалось такое раздражение, что тот, кто стоял за дверью, должно быть, пожалел, что постучал именно в эту минуту. — Мой повелитель, — Люциус склонился почти до пола, всем своим существом стараясь показать, как глубоко он чтит настроение хозяина, как понимает его гнев и как сам себя за этот гнев корит. Но Реддл только поморщился. — Умеешь ты все испортить одним своим никчемным присутствием, — прошипел господин.  — Простите, я... — Люциус выпрямился ровно настолько, чтобы голос его звучал внятно, но взгляд все еще был устремлен в пол, — лишь хотел осведомиться, что с судьбой предателя? Господин, для меня честь исполнить Ваше... Снейп все еще дышит… — И ты, к моему сожалению, тоже. Я сам распоряжусь, когда придет время, идиот!  Люциус снова согнулся, чуть ли не вдвое, но в этом поклоне было не столько подобострастия, столько готовности раствориться, исчезнуть, лишь бы не гневить хозяина. Реддла вновь передернуло. — Виноват, тысячу раз виноват. Я лишь думал, что Вам может понадобиться... что предатель этот... что с ним делать прикажете? Я весь в Вашей воле, господин, только прикажите, и я мигом, в ту же секунду, с превеликим удовольствием... — Ты думаешь, я не знаю, что у тебя на уме? Твоя заискивающая услужливость сейчас ни к месту.  Реддл потер виски, раздосадованный появлением этого чванливого негодяя. Он стиснул зубы до хруста. Темный повелитель, уже готовый проявить неслыханное для него великодушие, снизошедший до милосердия… и надо же было Малфою ворваться именно сейчас, именно в ту минуту, когда мысль о снисхождении еще не окрепла, еще колебалась. Своим появлением, своим холуйским заискиванием, своей фальшивой преданностью он все опошлил, все испортил, все превратил в какой-то дешевый балаган. А может быть, - мелькнула вдруг мысль, - может быть, это и к лучшему? Может быть, само провидение послало этого ничтожного человечка, чтобы напомнить Реддлу кто он есть на самом деле? Чтобы не смел он расслабляться, не смел опускаться до сантиментов, не смел забывать, что жалость - удел слабых, а сострадание - роскошь, которую кому попало не раздаешь. Это девчонка совсем сбивает его с верного пути. Он потер виски сильнее, но мысли не уходили. Предатель... побег... эта девчонка на коленях... Люциус с его лоснящейся рожей... Еще и это поганое пророчество, которое до сих пор себя не раскрыло, а девчонка при этом слишком худо влияет на темного властелина.  — Пошел прочь, я сам решу его судьбу.   

***

  Реддл медленно двигался по узкому коридору подземелья. Свет факелов выхватывал из мрака лишь небольшие островки каменного пола, а все остальное тонуло в липкой, густой темноте.  Темный господин, чей гнев был страшнее смерти, чье имя вынуждало трепетать сильных мира сего, теперь сомневался. Где былая непреклонность, что вознесла его над всеми? Эти мысли казались ему неестественными, чужеродными. Там, у двери, когда перешагнул через Лили, он знал, что Северус останется жив. Но отчего? — Это не первый раз, Северус. И даже не второй. Понимаешь, о чем я? Былое хладнокровие, которое Снейп пытался сохранить еще минуту назад, исчезло бесследно. Он знал: раз темный повелитель пришел сам, значит, это конец. Не будет ни отсрочек, ни апелляций, ни чуда. — Сущая глупость даже допустить мысль о снисхождении, так ведь? Ты ведь тоже так думаешь, я знаю. Ты уже мысленно простился с жизнью. Темный Лорд сжал руки в кулаки, и в тишине камеры отчетливо хрустнули пальцы. Северус вздрогнул, но не поднял глаз. — Люциус хоть и скользкий, хоть и лицемерный, хоть и пресмыкается, как уж, в все же правильного ума. Он нужный, цепкий, живучий. Но не ты. Ты глуп. И за свою глупость ответишь. Реддл заметил легкую судорогу, пробежавшую по лицу предателя. — Сколько еще на твоем счету наберется грешков? — спросил он, и вопрос этот, казалось, был обращен не столько к Северусу, сколько к самому себе. — Зачем мне слабое звено? Палочка Темного Лорда взметнулась вверх и в непреклонном своем решении зеленый луч выбился прочь, засвистел, пронесся и.. угодил в каменную стену. Следом кандалы звякнули, руки Снейпа оказались свободны.  Повелитель протянул свою руку еще не прощенному пленнику. Не для того, чтобы пожать… — Дай непреложный обет, Северус. Еще одно предательство и тогда ты сгинешь сам, а мне даже не придется проводить с тобой очередной назидательный урок. Надеюсь, тебе не стоит напоминать о последствиях нарушения данного обета… Руки из были сложенны вместе и свечение обвилось вокруг запястий, точно змеи, связывая таинством обета, общего ужаса или, быть может, общего спасения. Спасения для Снейпа, да и для Реддла в частности. Этим ритуалом Темный Лорд хоть как-то смог утешить этот жалкий порыв милосердия.  Снейп этой ночью был помилован.  

***

  Робкий стук снова прервал предсумеречную идиллию Реддла. — Ваша семейка сегодня зачастила, — лениво махнул рукой, приглашая Драко войти. — Простите, повелитель, я по делу, — раздался голос, и по интонации Том сразу понял, что дело действительно требовало его участия. Или, по крайней мере, так кажется тому, кто пожаловал в это позднее время.  — Чего тебе, — спросил повелитель даже не обернувшись, и не дождавшись разъяснений вдруг заинтересованно добавил: — как тебе в роли новоиспеченного мужа, мальчик мой? — притворно сладкозвучный, но донельзя насмешливый голос резанул слух забитого молодого мужчины.  В частности - что Драко мог ответить господину, вынудившему его вступить в этот самый союз?  — Сносно. — только и сказал он. — Сносно… — Господин наконец повернулся в кресле, явив бледное лицо с тонкой, брезгливой усмешкой. — Какое интересное определение браку. Нужно запомнить. Что ж, ты пришел по делу, но, увидев твое просветленное страданием лицо, я не удержался от праздного любопытства. С чем ты пришел? Продолжай, Драко, мне очень интересно, — любезно добавил Лорд. — Вы поручили мне дело с пророчеством. Так вот, та провидица с острова прислала Вам это, мой господин, — Малфой протянул повелителю флакон с зельем и свернутый в несколько раз огрызок пергамента.  — Очень кстати, — прошипел повелитель. Поскорее бы избавиться от этой ненавистной девчонки… Флакон был темный, из-под чего-то аптечного, а пергамент - засаленный, рваный, точно его вытащили из помойной ямы. Написано послание было рукой малограмотной, но смысл вполне понятен. — Я вот, что подумал: ты женился, устроил судьбу, получил в жены… хм… достойную тебя женщину, а ходишь сам не свой. Нехорошо. Нужно исправить этакое упущение. Не съездить ли вам с Асторией в свадебное путешествие? Сегодня я чрезвычайно добр, потому можете отправляться. Хоть завтра.. я даю на это добро. Драко замялся.  — Вы... вы хотите от меня, чтобы... — Я? — Реддл резко обернулся, и лицо его выражало неподдельное, почти насмешливое удивление. — Мерлин упаси. Я ничего от тебя не хочу. А вот Астория, так она точно хочет. Невозможно больше лицезреть ваши кислые физиономии.  — Как Вам будет угодно, — склонился Малфой-младший и замер в полупоклоне, так и не разогнув спины, словно ожидая, что сейчас на него опустится тяжелая оплеуха. Господин с минуту разглядывал эту согбенную фигуру, и вдруг пугающе расхохотался. — Угодно, — повторил Темный Лорд тихо. — Хороший из тебя вышел слуга, Драко. Приказал тебе жениться - ты исполнил. Приказал заделать ребенка - не заставил себя ждать. Но должна же в тебе быть своя воля, своя блажь, своя дурь, наконец? А если мне угодно, чтобы ты сейчас собрался, взял в охапку свою взбалмошную супругу и покинул менор? Свой собственный дом? Ты и это сделаешь? Из любезности? Из врожденной деликатности? Малфой молчал, только сильнее сжимал кулаки, до боли в пальцах, до хруста. — Какие вы - Малфои - все таки жалкие, — с брезгливостью выдохнул господин, отворачиваясь и снова глядя в темное окно, за которым ничего не было видно, кроме собственного отражения. — Иди. Мне ничего не угодно. Мне угодно, чтобы ты ушел. Но ты, конечно, останешься стоять, потому что тебе угодно гадать мою настоящую волю. Ступай. Если бы Драко мог - он бы точно хлопнул дверью, так, чтобы дрогнули тяжелые портьеры, чтобы дрогнули стекла в старинных переплетах, чтобы эхо покатилось по анфиладам комнат, чтобы этот ненавистный, этот неблагозвучный голос хоть на миг поперхнулся, смолк. Но как это возможно, к тому же, перед Темным повелителем? У Малфоя не было такой отваги, как например, у этого ненавистного Поттера или Уизли. Не было смелости, которую в нем так и не взрастили. Как и не было место протесту против самой идеи Тьмы, воплощенной в этом устрашающем, насмешливом существе - Темном Лорде. Реддл покрутил в руке флакон, развернул пергамент и принялся читать: «В этом флаконе ответ на первое послание из трех. Узнаете часть пророчества, просто выпейте его перед сном». — Перед каким сном? — возмутился Реддл; голос его прозвучал сипло и надрывно. — Совсем эта бабка ополоумела, что ли? И за что я ей только галеоны плачу?! За то, чтобы она мне загадки загадывала? Жидкость внутри была мутной, с каким-то зеленоватым отливом, и в ней, как показалось Темному Лорду, плавали мельчайшие частицы, похожие на истолченные в пыль сухие травы... или, быть может, на нечто иное, о чем лучше не думать. — Намельчила так, что ничего не видно!   Подчерк был не только безграмотен, но еще и слишком неразборчив, мелок. Реддл поднес пергамент ближе к свече, потом еще ближе, почти касаясь шершавой бумаги, но буквы расплывались, прыгали перед глазами, сливались в противную, мельтешащую кашу. Темный волшебник потер переносицу, зажмурился, открыл глаза - то же самое. Мелкая, противная рябь, в которой тонули слова. И вдруг Реддл поймал себя на страшной для него самого мысли. Его зрение... как в те годы, когда он был молод, совсем молод, еще до своего перерождения. Тогда, в той, прежней жизни, он щурился, разглядывая вывески, подносил книги к самому свету, но очков не носил - из гордости, из глупого юношеского тщеславия. А после нехитрых манипуляций, обретя бессмертие, зрение его стало орлиным, не требующим никаких приспособлений. Он различал лица за версту, читал самые мелкие письмена при тусклом свете угольной лампы. Это было одним из первых даров, одним из главных доказательств того, что он больше не обычный волшебник. И вот - снова… Он зажмурился, тряхнул головой, протер глаза кулаком, больно надавив на веки. Пергамент в руке плясал, буквы не желали складываться в слова. — Этого не может быть, — прошептал он. — Не может быть… Позорный изъян. Обыкновенный, постыдный, магловский недостаток. Реддл яростно посмотрел на флакон, который все еще сжимал в другой руке. Опрокинул его одним махом, а затем вернулся в кресло. Как вдруг веки его сошлись. Он открыл их с усилием, как волшебник, который привык все и вся контролировать. Но тело требовало своего. Усталость, накопленная годами навалилась разом, тяжело, неодолимо. И снова веки отяжелели, опустились сами собой, и он не смел больше с ними бороться. Сколько он не спал? Реддл попытался вспомнить и не смог. Последний раз, когда он спал по-настоящему, крепко, без снов, без кошмаров, было, кажется, в той, другой жизни. А может, и не было никогда. Он еще слышал треск камина, чувствовал тепло огня на щеке, ощущал тяжесть собственного тела в кресле. Сон пришел - простой, человеческий, без всякой магии. Пришло наконец долгожданное забвение. Пришел сразу, тяжелый, беспощадный, а следом и обещанное ведьмой пророчество, вернее, его малая часть. Оно явилось не в образах, а в мучительной ясности самого страшного прозрения. «Эта сила превосходит все, что изгнанник мог вообразить. Она недоступна тем, кто ищет ее лишь разумом. Ее суть - не в победе над другими, а в победе над собой. И зовется она состраданием. Тот, кто решится идти по этому пути, откроет для себя силу, более великую, чем мог вообразить, - силу, доступную лишь тем, чье сердце готово ее вместить. Это не господство над миром, но власть над куда более могущественная. И в ней - вся неукротимая мощь сострадания. Первый урок пройден. Осталось еще два». Реддл очнулся в поту - капли стояли на лбу и на теле, крупные, холодные, точно выступившая разом вся внутренняя сырость его существа. И сколь долго он не ощущал подобного. Казалось, сама душа его, измученная и истлевшая, выходила наружу этой липкой, едкой влагой. Мантия, мгновенно намокнув, прилипла к телу; Том почувствовал омерзение - не просто брезгливость, а какое-то всеобъемлющее, тошнотворное отвращение к собственной плоти. Вскочив, босой, шатаясь, словно в припадке дурной болезни, он отправился смыть это с себя. Вода показалась ледяной, обожгла кожу, но вместе с холодом пришло и другое, пугающее своей ясностью сознание: он чувствует. Посмотрел на свои руки - молодые, мужские, жилистые руки. Взглянул в окно - полумесяц светил тускло и неохотно. Но как?.. Его преображения обыкновенно сопровождались круглым серебристым диском, но сегодня на ночное светило не было и намека.  Сострадание. Со-стра-да-ние. Будто пробовал его на вкус Реддл. Вода освежила, успокоила. Он вернулся в комнату, остановился у зеркала. Из глубины гладкой, холодной поверхности на него глянуло молодое, рельефное, почти атлетическое тело. В усмешке, тронувшей его губы, сквозило что-то тщеславное и вместе с тем надломленное, точно он сам презирал себя за это любование. Дрожащие капли воды, срываясь с влажных волос, неторопливо текли по разгоряченной коже, и их холодок странно контрастировал с тем лихорадочным жаром, что клокотал у него в груди. — Гримтор! — крикнул Том. И эльф явился; тотчас, бесшумно, склонив голову, и во всей его согбенной маленькой фигуре выражалась отработанная веками покорность. Домовик изобразил на лице полное отсутствие всякого любопытства. Он видел перемены - о, конечно, видел! - и чувствовал эту новую, пугающую мощь, посвежевшего, молодого господина. — Хересу, — бросил Реддл, не глядя на него, и с каким-то сладострастным, почти звериным наслаждением погрузился, раскинулся, расползся в кресле, чувствуя каждой клеткой своего молодого, рельефного тела всю полноту только что обретенной молодости. Он надеялся, что красота эта теперь останется с ним.  Пошел в ход первый стакан - золотистый, пахучий, с дразнящей горчинкой на донышке. За ним - второй, третий... Реддл, всем своим бессмертным, надмирным естеством привыкший к мысли, что над ним не властны ни тлен, ни случай, ни тем более мелкое, презренное зелье в виде хереса, - не останавливался.  И когда очередной, должно быть пятый или шестой, стакан был опорожнен и со стуком водворен на столик, волшебник и сам не заметил, как провалился в сон. Тяжелый, глубокий, без сновидений - в том самом кресле, где только что сидел, казалось, мужчина исполненный силы. Но странное дело: это падение, это позорное, с точки зрения всякого смертного, поражение от "горячительного", обернулось для Тома едва ли не благодеянием. Ибо что есть сон для того, кто забыл мирские тонкости существования? Забвение. А что есть забвение для души, истерзанной вечностью? Подарок. Истинный, нечаянный, насмешливый подарок судьбы, позволившей бессмертному на снова пригубить сладость обыкновенного простого существования.  

***

  Утро выдалось особенно тяжелым. Голова правителя невыносимо болела, и это была не просто боль, а какое-то метафизическое наказание. Свет, бестрепетно льющийся в высокие окна, казался Реддлу личным оскорблением: он резал глаза, заставлял щуриться. Даже привычная симфония менора - бесшумные шаги домовиков, благолепный шепот приспешников, не смеющих нарушать тишину поместья - преобразилась в нестерпимую какофонию, в насмешливый хор, славивший его вчерашнее падение. Том, пошатываясь, поднялся с кресла, с трудом переставляя ноги, словно они налились свинцом за время этого тяжелого, беспробудного сна. Добрел до умывальника, плеснул в лицо холодной водой, надеясь, быть может, смыть не только остатки сна, но и эту чугунную, невыносимую тяжесть в голове. Нащупал полотенце, машинально, почти не глядя, промокнул лицо, провел им по груди, плечам... Поднял глаза. И - оледенел. Нет. Только не это. Только не снова. Из мутной глубины зеркального стекла на него смотрел Темный Лорд. Та самая ужасная, ненавистная оболочка, тот проклятый облик, который он, Том Реддл, отчего-то считал навеки исчезнувшим, уничтоженным. С диким, нечленораздельным воплем, в котором смешались ярость и отчаяние, волшебник взмахнул рукой. Он швырнул полотенце в сторону умывальника, смахнул рукой все, что стояло на мраморной полке - все полетело вниз, в сторону зеркала, на пол, с грохотом и звоном разбивая вдребезги ту ненавистную тишину утра, которая только что царила в уборной. Реддл стоял, тяжело дыша, и смотрел на пол, где среди осколков, воды и разбросанных принадлежностей дробилось на тысячи мелких частиц его ненавистное отражение. Тысячи - жалких, искаженных, уродливых обликов - смотрели на него. Повелитель зажмурился, протер глаза, надеясь, что следом сойдет и этот похмельный морок. Но, сквозь пелену ужаса и отвращения, Том осознал вдруг еще одну, почти комичную в своей чудовищности, незадачу. Он щурился, силясь разглядеть черты этого проклятого облика, но видел лишь расплывчатый, мутный силуэт. Орлиное зрение не вернулось. А голова... голова по-прежнему раскалывалась от вчерашнего хереса, пульсируя тупой, мужицкой, похмельной болью. Силы не вернулись. Ничего не вернулось. Кроме этого ненавистного облика. И это было страшнее любых обстоятельств. Очередное утренне заседание началось в атмосфере строгого, почти погребального церемониала. Приспешники заняли свои места, мгновенно окутавшись, словно траурным крепом, ощущением мнимой ответственности. Лица их были серьезны до карикатурности, взгляды сосредоточены. И Реддл, сжимая пульсирующие виски, вдруг понял, что чрезвычайно, несперпимо голоден.  Желудок, эта презренная, бренная утроба, которую его бессмертная сущность давно уже привыкла игнорировать, вдруг напомнил о себе отчаянным, хотя пока и сдерживаемым, спазмом. Этого только не хватало! Урчащего живота посреди заседания… — Вам нехорошо? — раздался вкрадчивый, масляный голос одного из приспешников, что сидел слева. — Нет, — отрезал Том резче, чем следовало. И добавил, стараясь придать голосу привычную, ледяную скуку: — Но если на повестке дня нет ничего стоящего - предлагаю закончить. Эффект превзошел все ожидания. Удивленные лица приспешников переглянулись, и в этих быстрых, тревожных взглядах, скользнувших поверх стола, повелитель прочел такой неподдельный ужас, что ему стало почти весело. Обычно, даже когда обсуждать было решительно нечего, а члены совета начинали клевать носами от скуки и духоты, повелитель все равно держал всех за этим проклятым столом до полного, физического изнеможения. Это была его маленькая, тираническая прихоть, его способ напомнить им, кто здесь хозяин. Реддл, снова сжимая виски, понял, что допустил еще одну, непростительную слабость. — Пошли все вон, — хотел обрушить на них весь свой праведный гнев, но вышло неважно. Это было не приказание, а, скорее, мольба и пррозвучало как «Оставьте меня, ради Мерлина». Хватило мгновения, чтобы приспешники растворились в темноте коридора. Осталась только Лили. По его собственному распоряжению.  — Вам явно нехорошо, — вдруг сказала волшебница без тени заискивания.  Реддл поднял на нее глаза. Голова гудела, в висках стучало, а силуэт ее плыл под натиском его ухудшавшегося зрения.  — Какое тебе дело, девчонка? Слова вышли резче, чем ожидалось. В них слышалась не столько властность, сколько раздражение усталого, больного человека. Но Лили не дрогнула. Не опустила глаза, не попятилась, как те холуи. — Никакого, — ответила она безразлично. — Я пойду?  — Нет, — Реддл водворил ее на место. — Я распоряжусь подать нам завтрак и мы поужинаем, ясно? — Предельно, — только и ответила она.  Он всегда оставался груб, но сейчас был по-особенному зол. Лили отметила и это. — Я не могу выразить свою благодарность за то, что пощадили Северуса. Вы прислушались к моей просьбе и… — Много на себя берешь, — процедил Том, прерывая эту ненавистью речь. — Я сейчас же мог бы приказать изменить свое решение, и тогда твоему профессору можно не ждать пощады. — Могли бы, — согласилась Лили. — Но не прикажете. Вы же не полный безумец. Кровь бросилась в голову Реддла, смешиваясь с похмельной, пульсирующей болью и превращаясь в одно слепое, красное бешенство.  — Мне следует отрезать тебе язык, — выдохнул он ей прямо в лицо, почти не разжимая зубов.  — Я поняла. Сегодня мне следует молчать.  — Это что еще за озарение? И где оно крылось прежде?  Повелитель взял спутницу под локоть, слегка сжав повыше кисти, и повел. Хруст его босых шагов по гравию вторгался в сладкозвучную идиллию утреннего сада. Птичий щебет, чистый и беспечный, на миг смолкал при каждом шорохе шагов, точно само его тело своей грубой плотью оскверняло безгрешную прелесть наступающего дня. Завтрак был накрыт в беседке, увитой диким виноградом: на столе, покрытом чуть влажной скатертью, стояли чайные пары и тарелка с тонко нарезанным сыром. Солнце, пробиваясь сквозь листву, клало на белую поверхность скатерти дрожащие, круглые зайчики, и от этого простая утренняя трапеза становилась чуточку приятнее. Гримтор внес графин с водой и бесшумно поставил его на стол. Ключевая, ледяная жидкость, от которой стенки графина мгновенно запотели, и по ним сбегали мутные дорожки капель, непростительно манила. Секунду Реддл колебался, однако жажда пересилила. Он взял графин, ощутив ладонями приятный, обжигающий холод стекла, и, припав губами к горлышку, сделал несколько больших, судорожных глотков. Вода обожгла небо и зубы, но он пил, чувствуя, как живительная влага растекается внутри, утоляя не только телесную, но и какую-то душевную сухость. Лили коротко хохотнула, не ожидая такой странности. — Смешно? — переспросил повелитель, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Смешно, — подтвердила она, разглядывая его с любопытством естествоиспытателя. — Я всегда думала, что Вам чужда жажда. Вы ведь Темный Лорд, как ни крути. Советую похмелиться. — Я не нуждаюсь в советах девчонки, — почти обиженно, огрызнулся он. — О, я поняла, — Лили взяла со стола стакан, демонстративно налила в него воду и отпила маленький глоток, глядя ему прямо в глаза. — Может, прикажете Гримтору принести ведро? Чтобы точно хватило. — Я уже говорил, что отрежу твой язык? — Том покрутил яблоко в руках, будто рассматривая его на предмет чистоты.  — Да, но все же мужчина, который минуту думает, прежде чем выпить воды, — Лили выхватила сочный плод из рук темного господина и хрустнула, сочно, вызывающе, — не способен на спонтанную жестокость. Вы слишком много анализируете, мой господин. Вы не так жестоки, каким хотите казаться.  —  Думаешь? — оскалился Том. — Тебе, к слову сказать, следует чаще называть меня «мой господин». Как и подобает в твоем положении. — И правда, положение мое, прямо скажем, незавидное. То ли радоваться, что еще жива, то ли огорчаться, что приходится тешить чье-то самолюбие. Том вновь стиснул виски, которые ныли от боли. — Я могу тебя убить в любой момент, ты же это понимаешь? И, кажется, провоцируешь, что бы этот любой момент настал именно сейчас, — резко добавил мужчина. — Можете, — легко согласилась Лили. — И что? Завтрак будет безнадежно испорчен, Гримтор расстроится, он ведь все-таки готовил, а Вам придется трапезничать в одиночестве.  Волшебница взяла тост и положила на него ломоть сыра. — Хотите? — осведомилась Лили, не поднимая глаз. — Сыр свежий. Невероятно вкусный. — Я не голоден. — Врете, — она откусила кусочек, зажмурилась от удовольствия. — Голодный взгляд не обманешь. У Вас сейчас такое лицо, будто я последний кусок у сироты отнимаю. Том вдруг задумался - откуда пришло это чувство, Реддл не знал, но вдруг сказал: — У нас в сиротском приюте не было таких излишеств. Мы ели то, что давали. А давали, бывало, несколько овсяных зерен, да черствую горбушку на четверых.  Он посмотрел на ломтик, лежащий на тарелке, с каким-то странным, почти болезненным выражением. — Я впервые попробовал сыр в Хогвартсе.  Лили отложила свой завтрак. Задумалась.  — Значит, Вы знаете что такое голод, — мягко начала она.  — Знал, но уже забыл, — безразлично ответил повелитель.  Лили положила сыр на хлебный ломтик треугольной формы и протянула угощение господину. Но Реддл смотрел не на тост. На руку девушки. На то, как солнце просвечивает сквозь тонкую кожу, рисуя розоватые тени. Как дрожит на сгибе локтя едва заметная голубая жилка. — Значит Вы, знающий цену голоду, морите голодом невинных маглов. Вы, помнящий унижения, унижаете других, тех, кто беззащитен перед несправедливостью обстоятельств.  Том побелел. Рука его, сжимавшая сыр, дрогнула. Он молчал мгновение, в следом тяжелый мужской кулак громко ударил о край стола, да так, что чайные пары перевернулись со звонким шумом. — Ты перешла черту. — Нет, я лишь хотела… — Вон пошла, — крикнул он со всей своей всепоглощающей яростью. И когда Лили уже скрылась за тенью деревьев, осел в бессилии обратно, поглощенный таким отвратительным чувством хмельной хандры.  

***

  До самого вечера Том маялся, и это было истинное, едкое, тошнотворное страдание. Похмелье выворачивало его наизнанку, напоминая о бренности плоти с какой-то злобной, издевательской настойчивостью. Он пил воду, и его мутило. Он пытался думать о делах, но тщетно. Он ненавидел себя, свое тело, свою слабость и в этой ненависти находил какое-то болезненное, почти сладострастное удовлетворение. Но когда солнце, багровое и тяжелое, окончательно скрылось за горизонтом, эта необъяснимая метаморфоза, которую он уже начал было принимать как должное - повторилась, но сегодня, после дня мучений, была ощутима с особенной, почти детской радостью. Былой облик вернулся к нему - молодой, острый, хищный, но теперь уже не обжигающий внутренним жаром, а холодный и собранный.  До Реддла медленно дошло: отныне дело не в луне, как это было прежде, а в солнце. Как только оно уходит, Том обретает прежнюю стать. Это открытие оказалось изрядно приятным.  Однако остаток вечера, этот противный, липкий осадок вчерашнего разгула, все еще давал о себе знать противной тяжестью в затылке и сухостью во рту. Скрепя сердце, темный господин все же прислушался к совету этой… этой дерзкой девчонки. Мерлин знает откуда ей известно, что нужно похмелиться, но в ее словах, как ни странно, была та самая простонародная, грубая правда, которую он сам, в своей гордыне, презирал, но которая сейчас она оказалась единственно спасительной. Том налил себе стакан хереса - только один, давая себе клятву не повторять вчерашних ошибок, не впадать в это скотское состояние. Выпил медленно, смакуя, чувствуя, как терпкая сладость разливается по жилам, вытесняя хандру и тоску. Стало легче. Голова прояснилась. Реддл выдвинулся прочь из душных покоев. Ночь вступала в свои права медленно, как и подобает настоящей, глубокой ночи - не вдруг, а исподволь, вытесняя сумерки лиловой синью, заливая все густым, непроглядным мраком. Вокруг совсем стихли шаги - даже домовики, и те, видно, ушли на покой, ибо ни единый звук не нарушал этой торжественной, почти храмовой тишины. Однако все же один-единственный, странный, настойчивый звук, доносившийся из библиотеки, заставил повелителя остановиться. Реддл замер, прислушиваясь. Кто то перебирал страницы; много, очень много страниц сразу. И тогда он заметил свет, что падал из недр комнаты, из-за приоткрытой, как ему показалось, двери. Некто сидел там, в библиотеке, среди тысяч томов, и этот кто-то не боялся быть обнаруженным. Или, напротив, слишком боялся, чтобы зажечь яркий свет. Том шагнул вперед, стараясь ступать бесшумно. Эта комната, давно забытая всеми, обрела вновь своего посетителя. Странное дело, но кто бы это мог быть? Хотя, кто же еще?..  Лили сидела на полу среди груды книг и пыталась читать, но только содрогалась в рыдании, и ее тонкие, почти прозрачные пальцы судорожно комкали край страницы, грозя порвать ветхую бумагу. Свеча, стоявшая рядом на полу, оплывала, и желтый воск застывал причудливыми натеками на дубовых досках, а свет ее, неровный, трепетный, выхватывал из темноты то опечаленное лицо волшебницы, залитое слезами, то груду книг, разбросанных в беспорядке. Она была босая. Реддл заметил это вдруг с какой-то щемящей, острой жалостью; маленькие, узкие ступни совсем посинели от холода каменного пола. Лили пождала их под себя и прикрыла краем шлейфа, сбившегося от неловких движений. На ней было то же утреннее платье, легкое, совсем не для ночной сырости, и она зябко куталась в него. Книги вокруг нее были раскрыты, закрыты, брошены как попало - видно, она искала что-то, перебирала том за томом. Одна книга, самая большая, тяжелая, в потемневшей от времени коже, лежала у нее на коленях, но Лили не смотрела в нее, а слезы текли по щекам, капали на грудь, на руки, на страницы. — Не помешал? — спросил Том и громко кашлянул. Волшебница вздрогнула, резко обернулась, и в глазах ее - огромных, на мокром, бледном лице - метнулся такой ужас, такая дикая, звериная затравленность, что Реддл отшатнулся.  — Вы?.. Нет, нет. Я уже ухожу. — Куда уходите? — он преградил путь отступления. Раз уж выпал такой шанс, Том его не упустит. Глаза Лили, уставшие от слез, смотрели на него безучастно. Волшебница шмыгнула носом и вернулась на свое место - прямо на пол, среди разбросанных книг. — Я думала, запрещено ходить по коридорам ночью. — Вы думали, — Реддл прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, — но все же Вы здесь. Странное противоречие, не находите? Или у вас с запретами особые отношения? Теперь во взгляде Лили загорался знакомый опасный огонек.  — Вы так и не представились тогда, на свадьбе Драко, — заметила волшебница.  — Предпочитаю сохранять инкогнито, — безапелляционно ответил мужчина. — Тогда я с Вами не разговариваю. Реддл усмехнулся, глядя, как Лили демонстративно отворачивается. — Это протест? — волшебник просто не мог допустить такого непозволительного обстоятельства. — Я с Вами любезничала исключительно из вежливости. А теперь, когда выяснилось, что Вы принципиально скрываете свое имя, я, как воспитанная девушка, обязана прекратить этот фарс. — Меня зовут Том, — представился незнакомец. — Том, — повторила Лили тихо, пробуя имя на вкус. — Просто Том? — Просто Том.  — Вы странный, Том, — заметила волшебница. — Я знаю, Лили, — заинтриговал мужчина. — Откуда Вы знаете мое имя? — озадаченно осведомилась волшебница.  — Я знаю многое о Вас, — Реддл вдруг замолчал, а после продолжительной паузы, все же добавил: — Но не все. Кое-что Вы умеете скрывать. — Например? — Например, зачем Вы на самом деле плакали в библиотеке. Лили совсем стушевалась, смолчала.  — Предпочитаю грустные романы. — Вы мне лжете, Лили, — честно отметил незнакомец. — Разговор у нас, как я погляжу, не клеится, — волшебница откинулась к стеллажу и тяжело вздохнула. — Вы всегда бродите ночами? — Только когда не могу уснуть. Девушка посмотрела на него внимательнее. В свете догорающей свечи его лицо казалось усталым. Очень усталым. Но таким красивым. Она разглядывала его с безмолвной пристальностью. Посторонний наблюдатель, взглянув на Лили, решил бы, что она холодно и строго судит этого мужчину, и что суд этот ему не в пользу. На деле же жадный взгляд Лили уже скользил по нему, ощупывая и запоминая. Она отметила все: горячую, сухую крепость тела, угадываемую под льняной рубашкой, этот острый изгиб скул, и особенно глаза - черные, до жути пронзительные. — Слышал, завтра молодожены отправляются в путешествие, — вдруг сказал Том. — Свадебное, я полагаю. — Путешествие? — брови Лили сдвинулись, а глаза сомкнулись, — Как здорово, — отозвалась она и потупилась; в том, как дрогнули ее губы, нельзя было не отметить, что волшебница расстроилась от такого известия. — По Вам не скажешь, что Вы радуетесь за молодых, — ответил Редд негромко, вглядываясь в ее лицо, в эту внезапную бледность, во влажный блеск ресниц. За окном синел вечер, и в этой синеве уже загоралась первая, робкая звезда. — Радуюсь, — ответила волшебница, не поднимая головы и делая вид, что занята изучением страниц книги. — Очень радуюсь. Только чужое счастье, оно всегда пахнет полынью. Горько и сладко одновременно. — Что между Вами? — вдруг спросил молодой волшебник. — Не понимаю, о чем Вы, — Лили, не глядя на собеседника, открыла следующую книгу. — Но раз Вы так настойчивы... Между нами с Малфоем ровно столько же, сколько между Вами и Вашей совестью.  — Бросьте, только слепой мог не заметить Ваши перегляды. Лили наконец оторвалась от книги и посмотрела на Тома с выражением вежливого участия к умалишенному. — Как своевременно Вы вспомнили про слепых, — волшебница склонила голову к плечу, разглядывая его с новым, почти научным интересом. — Я как раз собиралась предложить Вам проверить зрение. Вы постоянно щуритесь. Том оскалился, но смолчал. Его зрение и впрямь оставляло желать лучшего. — Хотите яблоко? — спросил Реддл, протягивая ей плод. — Нет, яблок с меня на сегодня достаточно, — вспомнив завтрак, Лили заметно помрачнела. — Зря. Оно сладкое, но с кислинкой. Как я люблю. — Сладкое с кислинкой - это Вы про себя?  Она вдруг усмехнулась - легко, почти весело. — Про себя я бы сказал иначе, — Том не надкусывал яблоко, а просто крутил его в ладони. — Я бы сказал: терпкое, вяжущее, с горчинкой. «Сейчас бы сладкого», — подумала Лили. В голове Реддла это желание прозвучало особенно громко. «Сладкого? Чем тогда ей яблоко не угодно?» — подумал Том и приподнял бровь.  — Все же горькое - это уже на любителя. Это, знаете, как кофе без сахара. Не всем по вкусу, — добавила Лили. Реддла едва не передернуло. — Кофе? Я не ослышался? Вы про этот мерзкий магловский напиток? — сказал он резче, чем следовало. — Мерзкий? — переспросила волшебница с расстановкой. — Вы, человек, который так рьяно рассуждает о тонких материях вкуса, называете кофе мерзким? Тогда что Вы пьете? Святую воду?  — Среди чистокровных представителей волшебного мира пить кофе - все равно что предать свое происхождение. Кофе - тлетворное влияние маглов. На это заявление Лили даже не сразу нашлась с ответом. — А Вы, значит, из тех, — она прищурилась, разглядывая этого странного мужчину, — кто говорит «мерзкий», даже не попробовав? Волшебница отложила книгу и посмотрела на Реддла с особенным выражением, но без малейшей надежды на здоровый диалог. — Скажите, а к какой именно чистокровной породе Вы относитесь? — небрежно спросила она. Это был как удар по самолюбию. Том вспомнил о своей совсем не безукоризненной родословной, оттого поморщился и сухо бросил: — Это не важно. — Мне правда интересно: Вы так яростно защищаете эту чистоту крови, потому что верите в нее? Или потому что боитесь, что у вас недостает этой самой чистоты? Что-то дрогнуло в углах его рта; Том был зол, но сейчас Реддл совершенно не хотел нарушать идиллию этого чудного вечера. — Знаете, — добавила Лили тише, — я ведь не со зла спросила. Простите, если задела. Совсем без колкости прошептала она, так по-теплому и просто, что ледяное сердце Тома оттаяло и успокоило эту бурю. — Что Вы читаете? — спросил он вдруг, опускаясь рядом с Лили; было в этом движении что-то от собственнической настойчивости, хотя сам он менее всего походил на стяжателя. Лили подняла глаза, прикрыла книгу, чуть склонив ее переплетом к свету угасающей свечи. Теперь Том смог прочесть название. — «Сильнодействующие зелья» Финеаса Борна - учебник с рецептами опасных и сложных ядов, — процитировал он вслух, оживился, и глаза его заблестели. Реддл предположил: — Задумали кого-то отравить? — Да, есть один претендент. Лили смотрела на мужчину с самым невинным выражением, какое только можно изобразить, держа в руках книгу о ядах. — И кто же этот несчастный? — осторожно поинтересовался он, хотя сам был уже готов залиться смехом, зная ответ. По правде сказать, Реддлу понравился проявленной интерес Лили к зельям, ведь сам он изрядно увлекался разного рода вредоносными и полезными эликсирами и, к слову, был искуснейшим зельеваром. — Пока не решила, — девушка задумчиво перелистнула страницу. — Выбор богатый. Но сейчас я, кажется, остановлюсь на волшебнике, который… — она снова подняла глаза и встретилась с Томом взглядом, — который сидит слишком близко и задает слишком много вопросов. — И какой яд планируете использовать? — Из Беладонны. — сказала Лили; Реддл оценил столь правильный выбор вредоносного зелья. — Мучительный, с летальным исходом или с долгим угасанием. Для особо надоедливых есть раздел "долго и со вкусом", — лукавая, ослепительная и чарующе женственная улыбка озарила вдруг лицо Лили. — Но для начала опробую слабительное зелье на Вас. Я хоть и не новичок, но, кажется, навыки зельеварения порядком подрастеряла, — она вновь улыбнулась и протянула стакан чистой воды, в котором, разумеется, никакого зелья не было. — Желаете опробовать? Том посмотрел на фужер, потом на ее сияющее лицо, затем снова на стакан. — Наука требует жертв. Вы же хотите внести вклад в развитие зельеварения? — подавила Лили очередной рвущийся наружу смешок. Реддл взял стакан, поднес к свету, повертел, понюхал - с таким видом, будто дегустировал коллекционное вино, а не родниковую воду. — Прозрачно, — констатировал он. — Без осадка. Запах отсутствует. — Для слабительного это нормально, — заверила Лили. — Хорошее слабительное не пахнет. Иначе кто ж его выпьет? — Резонно, — кивнул он. — И все же, здесь ничего нет. — А если бы в стакане все же что-то было, скажем, идеально приготовленный яд. Вы бы его выпили? — разверзлась смехом волшебница. — Быть отравленным вами - это, кажется, лучший способ умереть, — слукавил он. Умирать - не в его манере. Смех волшебницы стих, но улыбка с губ не сошла. И было в этой улыбке что-то трогательное, беззащитное, чего Реддл прежде никогда ни в ком не замечал. И глядя на волшебницу теперь, он вдруг подумал, что эта девушка создана для радости, для света, для того чтобы смеяться звонко и открыто, как смеются дети. Но Лили пока носит в себе только печаль. И печаль эта, подумал он, ей не к лицу. Не потому что уродует - нет, она и в печали прекрасна, - а потому что несправедлива к ней, к ее природе. — Вы голодны? — спросил вдруг Реддл. — А что, есть предложения? — Лили приподняла бровь. — Кроме яблок, здесь ничего нет. — Сейчас бы сладкого… — процитировал он недавние мысли волшебницы. — Вызвать Гримтора? Лили сначала задумалась о заманчивой перспективе отведать давно желанных сладостей, но когда Том уже собирался хлопнуть в ладоши, волшебница схватила их с почти судорожной силой. — Нет, нет!.. — зашептала она испуганно, накрывая его ладони своими - прохладными, нежными, точно шелк. — Разбудим... разбудим кого-нибудь... Тонкие, почти прозрачные пальцы девушки, лежали на его грубых ладонях, и Реддл чувствовал, как от этого прикосновения по всему телу разливается странное, двойственное тепло. — И кого же Вы так боитесь разбудить? — спросил он тихо и лукаво. — Вы прекрасно знаете кого, — с раздражением ответила Лили, не поднимая глаз, и пальцы ее дрогнули, сжались на миг сильнее, точно ища защиты. — Поэтому лучше не продолжайте. Я думаю, здесь даже у стен есть уши. — Допустим... — он выдохнул, пытаясь совладать со смятением, с почти сладкой истомой, что разливалась в груди от одного лишь ощущения ее рук. — Допустим. Тогда Вы уже заведомо знаете, что ждет Вас за такой проступок, как пребывание среди ночи в библиотеке с незнакомцем? — О своей участи я, бесспорно, догадываюсь. Но Вас, так и быть, не выдам. — А если спросят меня, то я без зазрения совести сдам Вас. Так и знайте, — сказал Реддл до предела серьезный, но сам едва сдерживал хохот.  — Подлец… — Лили плутовато хмыкнула. «Но до чего красив, спесивец», — эта мысль врезалась в сознание Реддла, и он мгновенно приободрился, довольный собой. — Знаете что, — сказал вдруг Том,— раз уж мы так интересно беседуем, может, перейдем к более конструктивным методам времяпрепровождения? — Например? — насторожилась Лили.  — Например, — он поднялся, подошел к дальней полке, запустил руку куда-то вглубь, за тома выстроенных в ряд книг, и извлек пыльную бутылку темного стекла, — выпьем. Спрятал здесь, надеясь, что эта бутылочка еще пригодится для особого случая. Этот случай настал.  Лили уставилась на горячительное, потом на мужчину, затем снова на напиток. — То есть я - особый случай? Интересно… К слову сказать, как только Вы вошли, я уже почувствовала запах хереса. Часто прикладываетесь к бутылке? — она осмотрела предложенный им дорогой напиток, явно выдержанный. — Вероятно, все в этом меноре пьянствуют. Не от хорошей жизни, разумеется. Том оскалился, но снова смолчал. — Так Вы будете?  Он ловко вынул пробку. Та вышла с характерным мягким хлопком, и по комнате тут же разлился насыщенный, чуть терпкий аромат изысканного напитка. — Херес, — произнесла Лили вдумчиво. — Двадцатилетней выдержки. Хорошее вино требует хорошей компании. А Вы, выходит, прячете его от людей? Или от себя? Если судить по Вашему амбре… — Просто стратегический запас, — буркнул Том, стараясь не встречаться с этой дерзкой девчонкой взглядом. — Херес подойдет ко всякому случаю. Он как женщина - умеет быть разной. — И часто Вы сравниваете женщин с напитками? — приподняла бровь Лили. — Только тех, кто достоин, — парировал Реддл. — Вы, например, шампанское, — выпалил Том. — Сладкое, легкое. Пьешь и не замечаешь, как опьянел, потому что сладость обманывает. — Шампанское? — Лили насупилась. — Слишком банально. Я, может, хотела быть огневиски.  — Шампанское - для тех, кто понимает толк в сладкой жизни. А виски пьют, чтобы забыться, в то время как игристое - чтобы наслаждаться. Сегодня я хочу наслаждаться.  — Но мы пьем херес, — притворилась Лили, что не понимает этого искусного подтекста. — Несмышленая женщина, — протянул Реддл с укоризной. — Я пытаюсь сделать тебе комплимент, — сдался Том. — Ах, комплимент… Вы восхитительны как... Что? Как херес? Как огневиски? Как шампанское? — Как женщина, — тихо сказал Том. — Которая притворяется, что не понимает очевидного. Лили снисходительно улыбнулась, делая первый скромный глоток. Щеки ее мгновенно порозовели. — Хотите еще? — Вина? — Комплиментов. — За каждый комплимент я буду отпивать глоток. Так что если переборщите с лестью - останетесь без хереса, — рассмеялась Лили, на сей раз очень звонок и мелодично. Реддл даже задержался на этом счастливом лице дольше положенного. — Рискну, — усмехнулся Том.  — Это даже интересно: красивая и пьяная волшебница - что может быть опаснее? Особенно если у нее под рукой книга о ядах. Я, знаете ли, всегда хотел проверить теорию, что женщины во хмелю говорят правду. Вы будете говорить правду, Лили? — Я всегда говорю правду, — парировала девушка, но голос ее дрогнул, а взгляд насупился. — Всегда? — Том приподнял бровь. — Тогда скажите правду: отчего Вы прятались в библиотеке?  — Я не пряталась, просто пришла сюда выдохнуть. Этот день был действительно тяжелым, как и каждый в этом проклятом поместье. Том внимательно посмотрел на собеседницу; теперь, когда Лили говорила без обычной колкости, она казалась такой уязвимой.  — Мне тоже здесь не по себе, сказать откровенно. За всю свою долгую жизнь я никогда еще не испытывал чувства, что нахожусь на своем месте. Но я и не особо нуждался в этом. У меня были свои цели, где не было места домашнему уюту. — Так уж и долгую? — Лили попыталась улыбнуться, но улыбка вышла растерянной. — Сколько Вам? От силы двадцать пять. Реддл посмотрел на собеседницу слишком серьезно; улыбка Лили погасла окончательно. — Что тяготит Вас сейчас пуще всего? — Том сидел вполоборота, но сейчас развернулся к ней полностью, внимая со всей участливостью. — Здесь меня тяготит все и вся, — ответила Лили, и голос ее, обычно звонкий, зазвучал глухо. — Я просто жду своей участи, — смиренно добавила волшебница. — Участи, — повторил он. — Какое страшное слово, Лили. — Не иначе… — прошептала она совсем тихо. Второй бокал оказался опустошен, в ход пошел третий. — Лили, Вы когда нибудь использовали непростительные заклинания? Волшебница поперхнулась. — Не припомню, — прошептала она, хватаясь за бокал как за спасательный круг. — А хотели бы? — не унимался молодой волшебник. — У Вас странные вопросы и, вероятно, не менее страннные наклонности. Хотя, чему я удивляюсь? Все в этом поместье помешанные. — Просто ответьте, — настаивал Реддл. — Хотели бы? На что Вы могли бы быть способны в гневе? — Вы псих, поскольку задаете такие вопросы. И нет, я бы не хотела. И по обыкновению я стараюсь обуздать свой гнев, а не дать ему выход. Ярость - удел слабых. Реддл прошептал нечто невнятное, и неизвестно было, удовлетворен ли он ответом, или же напротив. — А если бы с Вами не случилось то, что случилось. Что бы Вы делали? Какая у Вас цель? Что могло бы сделать Вас счастливой? — Жестокий вопрос ввиду моего положения. Но, если подумать… Поселилась бы у самого моря, наверное. Там, где была бы свободной, — она посмотрела на отложенный том книги. — Зелья бы варила на продажу. И звонко рассмеялась, опустошив третий бокал. — Что ж, хватит на сегодня расспросов, — прервала ночную идиллию Лили, поднимаясь и разглаживая мятую юбку. — Я пойду, Том. Скоро рассвет. Час был предутренний, самый тихий и таинственный. Земля еще томилась в глубоком, непробудном мраке; казалось, самая тьма сгустилась перед неизбежным отступлением. Нигде ни огонька, ни шороха. Свеча почти совсем погасла. Небо на востоке едва приметно тронуло бледностью. — Это была приятная ночь, — прикрыла глаза Лили, точно таким вот замысловатым образом благодарила за эти несколько часов покоя.  — Несомненно, — согласился загадочный незнакомец. — Очень приятная ночь.