Часть 26

Гарри раскачивался из стороны в сторону с таким выражением безысходного страдания, что поневоле можно было заподозрить: рассудок его помутился. Всклокоченный, с опухшим от бессонницы лицом, с глазами, полными обреченности; уже не первую ночь сон не приходил к нему, и ничто не могло даровать ему покоя. — …иного способа проникнуть в менор у нас нет, — добавил Поттер, и голос его, рваный и хриплый, выдавал крайнюю степень усталости. Слова его, впрочем, казались даже ему самому полным безумием. Гермиона с недоверием посмотрела на Гарри, и аккуратно выманила из его рук ажурную диковинку, прокручивая ее в руках несколько раз. — Боюсь, эта затея не сулит нам добра, — прошептала кучерявая подруга. — Но других путей, увы, не осталось, — после сдержанно добавила она. Снова принялась крутить в руках вещицу и, нервничая, по привычке прикусывала щеку изнутри, размышляя. В ее руках была самая настоящая карнавальная маска – из тех, что обыкновенно носили на особые вечера в благородных домах, сродни балу-маскараду; однако на подобных мероприятиях никто из троих отродясь не бывал. Маска оставляла лишь прорези для глаз да открытые губы – и только; так всякий мог сохранить свое инкогнито. Сзади, на затылке, она завязывалась двумя атласными лентами – штука, казалось бы, незамысловатая, зато изрядно полезная для ребят в грядущем затеянном предприятии. Подобных вещей Рон тоже прежде не видел, а потому с не меньшим интересом разглядывал это маскировочное украшение. — Думаешь, если мы все наденем маски, то никто не узнает нас? Это же так просто: проникнуть в полный стражи менор! — едва не кричал Уизли с недоверием и ужасом. — А почему нет? — Гарри порывисто вскочил с кресла, разводя руками в стороны; мгновенной искрой в глазах его вспыхнула ярость. — Лили там уже очень долго. Мы даже не знаем что с ней. Там и Невилл, спешу напомнить. Сколько можно откладывать, думать и медлить? Нас скроют не только маски, мы скорректируем внешность. Скажем, можно изменить цвет волос, форму головы. Снейп сказал, что на празднике будет Лили, я не могу больше откладывать! Это отличный шанс для нас. — Я говорю не об этом, — возразил Рон. — Я лишь хочу спросить: стоит ли нам проникать в самое средоточие дворянского вертепа, где мы, без сомнения, неминуемо выдадим себя? Разумнее будет действовать в обход празднования. — Там все будут в масках, мы сольемся с толпой, а дальше главная наша задача - найти Лили. В самом деле, разве кому-то будет дело до трех неизвестных гостей на свадьбе Драко? — настаивал Поттер. — В таком случае пойдем без Гермионы, — пробурчал Рон несколько тихо, заведомо предугадывая протесты Грейнджер. — Что значит – без меня?! — едва не задыхаясь от негодования, заголосила кучерявая волшебница. — Я полагаю, мне и вовсе следует идти одному, — возразил Поттер, и голос его на этот раз прозвучал совсем глухо, но твердо. — Гарри, послушай, — теперь до крайности серьезная Гермиона начала говорить со всей своей привычной строгостью. — Войны не выигрывают в одиночку; если мы разделимся, то потеряем друг друга навсегда.  — Она права, друг. Мы или вместе, или никак, — быстро закивал Рон. Поттер переводил взгляд с одного на другую, и на лице его, еще минуту назад непроницаемом, мелькнуло что-то похожее на сомнение, которое вскоре сменилось немой благодарностью. — Итак, — начал Гарри, оглядывая спутников, — завтра по утру трансгрессируем. Там, в главной зале, и будет происходить это… торжество. — Торжество? — фыркнул Рон, поправляя съехавший набок ворот. — Если это и торжество, то торжество тщеславия и глупости. Посуди сам: съехалась вся эта напыщенная знать, чтобы поглазеть, как два дворянских отпрыска, послушные воле совсем обезумевших родителей, бредящих чистотой крови, пытаются слепить союз, обреченный с самого начала. Это не торжество жизни - это пир во время Бубонной чумы, где все притворяются, что не чуют тлена. — Рон, имей совесть, — отшутилась Гермиона, а затем будто представила весь предстоящий злачный бал и тут же по морщилась. — У Малфоев все таки свадьба. — Милая, свадьба - это когда по любви, какая будет, например, у нас. А в доме этих чванливых спесивцев врядли кто-то знает такое определение. Полный менор родственников невесты и жениха, каждый из которых подчиняется Волан-де-Морту и мечтает умереть, но сначала допить свой терпкий херес. Гарри тяжело вздохнул: — Ты закончил? — сердито метнул взгляд на друга, а затем вздохнул и страдальчески добавил: — Бросьте шутки. — Соглашусь с Роном, — задумчиво протянула Гермиона. — Думаю, там каждый второй - потомственный интриган, а каждый третий - профессиональный сплетник. Они за версту чуют чужаков. Нужно быть осмотрительнее, изображать светскую любезность и не плеваться, когда какой-нибудь дворянский сноб попытается завязать с нами непринужденную беседу. Улыбаемся и не соглашаемся танцевать, даже если позовут. Особенно ты, Рональд. Вспомним твою вальсирующую походку - она убивает наповал. Вопросы? — У меня один вопрос, — поднял руку Гарри, смеясь. — Почему я до сих пор с вами дружу? — Потому что с нами весело умирать, — отчеканила Гермиона. — Пойдемте, герои. Нас ждет увлекательное путешествие.      

                ***

    Лили крутила запястьем, рассматривая свое предплечье. Руки вдруг начали трястись, и не просто, а буквально ходили ходуном – и все это последствия проникновения Темного Лорда в ее сознание, только вот волшебница об этом пока даже не догадывалась. Полумрак, окутавший комнату, едва позволял разбирать буквы, но Лили, превозмогая сумрак, пыталась прочесть написанное, домысливая за автором то, что тот лишь едва обозначил намеком. Был ясный день, но волшебница не гасила свечей – шторы из тяжелого бархата были плотно зашторены, опущены до самого пола, чтобы ни единая капля дневного света не нарушила эту искусственную ночь. Несмотря на полуденный час, она решила прилечь – что еще оставалось, когда дни сливались в однообразную череду, и Лили по-прежнему находилась запертая в этом проклятом меноре, пусть теперь у нее и была возможность гулять по окрестностям поместья? Сейчас ни книга не давалась ей, ни сон никак не приходил. — Молодая госпожа! — раздался прямо над ухом окрик преданного домовика. — Гримтор добыл этот чудной магловский напиток. В левом ухе звенело, Лили даже на мгновение оглохла, настолько громким и близким был звук появившегося эльфа. — Гримтор, ты меня напугал! — волшебница уставилась на него почти в испуге. Стук сердца стал чаще, девушка даже приложила руку к груди, чтобы попытаться его утихомирить. — Простите, мисс. Я принес Вам кофе. Лили улыбалась в точности как домовик – широко, искренне, открыто. Гримтор был рад тому, что сумел оказаться полезным, а волшебница – от возможности наконец насладиться чудесным, излюбленным напитком, которого была лишена столь долгое время. — Как его приготовить, госпожа? Подскажите недогадливому Гримтору, — эльф почесал макушку и призадумался, протягивая Лили сумку некого магла. — Откуда это у тебя? — вопросов стало еще больше, когда она приняла из его рук небольшой дамский саквояж, явно знавший лучшие дни – совсем истасканный и с потертостями. Внутри сыскалось немногое: ветхое портмоне, где завалялись от силы пара монет, коробок спичек, несколько сигарилл да небольшая жестянка с уже молотым кофе, которым пропахла вся сумка. — Гримтор, ты украл женский саквояж? — Гримтор ничего не крал! Гримтор только позаимствовал... Лили взмахнула палочкой и небольшая сумочка стала преображаться. Кожа, прежде потрескавшаяся, разгладилась, залоснилась, налилась темным медовым блеском. Ржавые застежки вспыхнули золотистым цветом, углы округлились, швы окрепли. Теперь в руках волшебница держала не жалкую ношу, а добротный саквояж, обновленный и улучшенный. С портмоне девушка проделала те же манипуляции. — Верни хозяйке, а я позаимствую у нее кофе – вполне справедливо, — с удовлетворенной улыбкой ответила Лили, выуживая жестяную банку. Она на мгновение замерла, вглядываясь в недра женской ручной клади, а затем ловким, едва уловимым движением подхватила две небольшие сигары и скрыла их под матрацем. — Три ложечки, не скупись. Я в тебя верю, — пробормотала Лили, с улыбкой вручая Гримтору банку. — И запах у этого напитка очень сильный, потому вынеси чашку в сад, я расположусь в дальней беседке. Домовик кивнул, в следующее мгновение раздался громкий треск, и эльф тут же исчез в облаке дыма с глаз изумленной госпожи. Все‑таки Гримтор быстрый, ловкий, умный и сноровистый, но, что особенно досадно, не свободный эльф. Лили снова понурила голову в тоске, вспомнив Добби. Волшебница вышла в сад и, медленно плутая вдоль по гравийных дорожек, печально оглядывала пейзаж – все под стать ее настроению. Ограда из серого камня, вымощенный плитняком двор, массивное каменное строение посреди усадьбы – все здесь дышало бездушной педантичностью и нагоняло тоску. Кусты, подстриженные под линейку, розы, давно утратившие былую пышность, – всякая поросль точно замерла в ожидании долгого зимнего оцепенения. Прошла дальше и очутилась в вязком полумраке сада, где в отдалении, под кущей березы, белела остропикая крыша беседки. Лили разместилась там, поджидая Гримтора с обещанной чашкой кофе. Девушка опустила голову, и ее красивое лицо вновь приняло тоскливое выражение. В душе снова воцарилось непонятное опустошение. Размышлять о друзьях, о брате, даже о самой себе совершенно не хотелось. Дышать – тоже. Однако мысли, словно потревоженные тараканы, повылезали из всех углов, где отсиживались все это долгое время, и кишмя кишели теперь в голове. Глаза волшебницы сощурились, скользнув по очертаниям Малфой-менора. Дом, где все вокруг отравляло жизнь уже устоявшихся магов, поглощало своей тьмой и беспощадностью, и даже юные волшебники принимали в этом хаосе прямое участие, без права выбрать иное. Лили не хотела открывать глаз; стоит лишь не видеть – и, вероятно, удастся убедить себя, что все происходящее – не более чем дурное видение. Девушка с трудом открыла глаза и обмерла от неожиданности. Гримтор уже протягивал чайную пару, от которой клубился легкий пар, точно пряное облачко, и запах кофе – терпкий, горьковато-сладкий – разливался в утренним воздухе. Она, не раскрывая глаз, сделала маленький глоток, и долгожданный напиток согрел вдруг ее своим теплом. — Невероятно... — Гримтор рад оказаться полезным, — эльф сам прикрыл глаза в удовольствии за свою госпожу. — Послушай, а ты никогда не хотел стать свободным эльфом, Гримтор? Домовик сглотнул, переступая с ноги на ногу и тотчас налился пунцом. — Как можно, госпожа... Гримтор и думать не смел о подобной. Гримтор получает от Темного Лорда и семьи Малфоев один галеон в неделю – это щедрая плата для домового эльфа. Многие и вовсе не получают жалование, это лишь снисхождение господ, особая почесть, доступная не всякому домовику. Свобода - есть позор и наказание. — Наказание? — не унималась Лили, все пыталась выведать у домовика правду о его пребывании здесь, но тот упорно не сдавался. — Неужели тебе не хотелось бы стать свободным эльфом? — Нет, Гримтору не хотелось бы, Гримтору все здесь по нраву. Лили глубоко вдохнула. В частности, она никак бы не смогла ему помочь, даже признайся он в том, что творилось у него на душе. Все домовики – забитые, знающие кнут – а меж тем и помыслить не смели о том, чтобы воспротивиться. По вымощенной дорожке торопливо мелькнула чья-то тень - сперва неразборчивая; Лили даже привстала, чтобы разглядеть обладателя. Но стоило приглядеться внимательнее, и она узнала явно куда-то спешившую Паркинсон. — Взгляни, куда это Пэнси направляется в такой час? Темноволосая не заметила наблюдающих и, на ходу оправляя платье и прическу, пронеслась мимо. Лили отставила почти пустую чашку, на дне которой темнели осевшие сгустки кофейной гущи. Встала за колоннннну, всматриваясь; с места обзор был неважный, зато Пэнси не приметила двух зорких и проницательных глаз, что наблюдали за ней из глубины беседки. Подул ветер - свежий, легкий - пахнул в лицо и принес с собой запах скошенного сена, смешанный с горьковатым духом осеннего увядания. Послышался легкий шорох, затем треск сучьев - и с ближайшего древа соскочил человек, одетый в старое рубище, и опустился на землю прямо пред Паркинсон. Лили сразу разглядела эту рыжую макушку, и щедро усыпанное веснушками лицо. Юноша стоял там, и его пламенные кудри едва заметно рдели сквозь поредевшую, еще не до конца пожелтевшую листву, что готовилась к долгому зимнему сну. — Не тот ли это юноша магл? — прошептала Лили, поворачивая к Гримтору. — Гримтор не может обсуждать, умный домовик не лезет в дела господ, — протараторил эльф. — Что уж тут скажешь... Любовь - это прекрасно, — прошептала Лили, — но в их случае - опасна, как ни крути. Лили озябла до последней степени. Осенний ветер, хоть и не лютый, но настойчивый, гулял по саду, шевелил пожухлую листву, заставлял девушку поеживаться. Она обхватила плечи руками, пытаясь унять дрожь, - и в это самое мгновение сзади, бесшумно, словно из самой темноты, на плечи ее опустилась тяжелая, грубая накидка, а чьи-то сильные мужские пальцы до хруста стиснули ее плечи. — Рассуждаешь о природе любви? — раздалось насмешливое позади. Волшебница вздрогнула и обернулась. — Тогда поделюсь и своим скромным мнением: любовь - это петля на шее, которую ты затягиваешь собственными руками и удивляешься, почему дышать стало нечем. — Говорите так, будто пробовали, — пыталась перевести внимание темного господина Лили с разворачивающегося позади них действа. — Мерлин, помилуй… никогда. Лили перехватила его руки - прохладные, напряженные - и, сжав их в своих ладонях, развернула мужчину в противоположную сторону. Все, что было там, за его спиной, - этот любовный полусвет, вздохи вся эта упоительна, раздирающая душу сцена осталась позади, за его плечами. Последнего, чего желала Лили, - чтобы Пэнси и этого милого юношу застигли врасплох за столь непозволительным общением. И кто знает, чем бы обернулась для них обоих такая оплошность? Мысль эта леденила кровь. На мгновение Темный Лорд сощурился, взгляд его ушел куда-то в темноту, за плечо волшебницы, - туда, где стояла одинокая чашка с кофе, и глаза его налились такой злобой, что Лили невольно отступила. — Что это? — прошипел повелитель глухо, с рычащими нотками, от которых по коже побежали мурашки. Его взгляд, полный ненависти, был обращен на допитый совсем недавно ароматный напиток. С отчаянной, почти звериной яростью он вдруг взмахнул рукой, и чашка, стоявшая на столе, с грохотом отлетал к колонне, разлетевшись вдребезги; осколки брызнули в разные стороны, и темная гуща растеклась по плитам, точно кровь. Темный господин стоял, тяжело дыша, и смотрел на это пятно с каким-то мрачным удовлетворением. — Кто позволил эту мерзость?! — тишину сада снова разрезал дребезжащий голос. Глаза налились кровью, на лице ходили жевалки - все вводило Лили в оторопелое смятение и порождало неукротимый страх.    Реддл вдруг вспомнил.   Август 1938 год.   Вдоль стен гостиной теснились стулья с низкими ножками; их обветшалые опоры испещряли ржавые желобки. В комнатах было холодно. Голые сероватые стены и тонкий слой едкой пыли пропитали округу унынием и запустением. Приют напоминал тюрьму: личные вещи были не дозволены, а скудный скарб приходилось хранить в деревянных ящичках либо прятать под матрацами. С опущенной книзу головой он водил указательным пальцем по железной балке кровати, чертя незамысловатые, безыскусные узоры, и щурил глаза. Мальчик погрузился в размышления. его рассудок, измученный унижениями, уже, казалось, совсем исказился. Он был еще мал, но в голове зрели страшные, почти зловещие замыслы. Том никому не был нужен – всеми оставлен и сам чуждался всякой опеки, помощи, а с тем и любви. Любовь? Реддл не знал этого чувства вовсе. Окно, старое, рассохшееся, было сплошь испещрено щелями и прорехами, сквозь которые с диким, тоскливым свистом врывался ветер. Он выл, завывал, метался по комнате, и от этого воя становилось еще холоднее, еще неуютнее, еще безнадежнее. Воздух, густой от зимней стужи и горьковатого духа крепкого кофе, проникал в грудь, обжигая легкие и заставляя невольно морщиться. Миссис Коул пила его каждое утро и непременно перед обедом - раз за разом заваривая тошнотворно ароматные зерна этого, как ей казалось, удачного напитка. Для маленького же мальчика, отчаянно жаждавшего свободы, этот запах сделался не просто ненавистным - он стал точно ароматом его заточения, въевшимся в самую душу запахом скорби и страдания. Каждый раз, когда попечительница наклонялась к нему и из уст ее сыпались обвинения - были ли они обоснованы или лишь тешили больное самолюбие взбесившейся миссис Коул, - юный Том чувствовал этот запах. Кофе. Омерзительный аромат ее власти, ее жестокости, ее неизбывного, ежедневного торжества над израненной душой мальчика.  И как же Реддл был рад, что в мире волшебников этому напитку почти нет места среди чистокровных представителей рода. — Не поклонница дисциплины, я полагаю? — прошипел повелитель. — Просто не люблю вгонять себя в рамки, — ответила Лили, пытаясь придать голосу твердости. Но перед натиском, исходившим от темного господина, сделать это было едва ли возможно: слова ее прозвучали тихо, почти жалко, и она сама это почувствовала. — Ничего, — усмехнулся Реддл, и усмешка эта не предвещала добра. — Ты научишься жить по правилам. А ты… Темный Лорд перевел взгляд на домовика.  — Гр… Гримтор не знал, он просто подумал… — эльф мрачно примолк, вперил взгляд в землю и приложив правую руку к сердцу. — Гримтор хотел угодить господину и госпоже. Просто подумал… — Подумал? — с чудовищным безразличием переспросил хозяин, никак не комментируя тех заверений, что эльф лишь хотел угодить. — Наказание Гримтор! Легкий толчок, домовик приземляется на камень и замирает на мгновение.  Эльф попытался подняться на колени, оперевшись руками о землю, но тяжелая нога снова придавила его к камню. — Нет, нет… — Лили бросилась к сломленному провинностью и страхом домовику. — Я… я его вынудила, заставила! — Знаешь, Гримтор. Будет лучше, если ты сам себя накажешь, ведь так? — рассмеялся Темный Лорд. С упоением, со знанием того, что никто, чем сам преданный слуга, не придумает для себя наказания успешнее.  Гримтор поднялся, пробормотал что-то - скороговоркой, неразборчиво - и, ухватив осколки чашки с кофейной гущей, столь же спешно ретировался. — Вы жестоки!  Лили кричала - отчаянно, исступленно, будто только так, только сорвав голос до хрипоты, можно было надеяться, что темный господин ее услышит. Крик вырывался из груди вместе с кашлем, раздиравшим горло, и все тело ее дрожало мелкой, неудержимой дрожью - от холода, от страха, от безысходности. Крик этот тонул в кашле, сотрясавшем грудь, и дрожь, бившая ее худенькое тело, не давала словам сложиться в связную мольбу. Однако стенания молодой волшебницы, казалось, слышало все поместье.  

***

  Подготовка к свадьбе шла полным ходом. Суета, радостные хлопоты - все это кипело, бурлило, захлестывало дом, и в центре этого водоворота находилась она, счастливая невеста, сияющая, окрыленная, ничего не ведающая. Астория не могла даже вообразить, что ее горячо обожаемый жених, тот, чьего ребенка она носила под сердцем, едва справляется с чувством полного, почти физического омерзения к ней. Пахло краской, цветами, свежей выпечкой; в залах натирали полы, в спальне развешивали кружева. Невеста, сияющая, как начищенный самовар, порхала из комнаты в комнату, раздавала указания, примеряла уборы.  Лили и Пэнси сидели у изножья кровати, прижавшись висками друг к другу, и с какой-то безысходной, давящей тоской глядели перед собой. Обе - уже почти собранные, готовые к торжеству, обе - в платьях и лентах, но с одной-единственной мыслью: бежать. Бежать отсюда сию же минуту, не оглядываясь, не думая о последствиях. Паркинсон уже не жила надеждой соединиться с Драко, как, впрочем, и Лили. Но если у последней в голове лихорадочно, как в бреду, вызревал план побега, если она перебирала все возможные пути отступления из этой преисподней, именуемой Малфой-менором, то мысли Пэнси были заняты совершенно иным. Молодой рыжий юноша - его бесчисленные веснушки, его улыбка, глаза - заполнили ее существо, вытеснили все, чему учили чистокровную волшебницу с детства. И теперь уже было совершенно не важно, просто не имело значения ни его происхождение, ни те предрассудки, что родители годами вдалбливали в головы своим чадам, извращая их души бреднями о чистоте крови. Она готова была отказаться от всего этого абсурда, разорвать, растоптать, выбросить, только бы обрести наконец истинную любовь, только бы выбрать для себя избранника по сердцу. И она уже выбрала его, но даже признаться вслух самой себе стало бы преступлением. Луна выступила во всей своей красе. Сумерки только сгущались, но огромный, крупный диск уже властвовал над менором, разливая вокруг себя тоскливый, призрачный свет. Он лежал на крышах, на деревьях, на дорожках - тяжелый, холодный, неотвратимый. — Луна сегодня красивая, правда? — спросила Лили, глядя на темнеющий небосвод. Пэнси вдруг разошлась смехом: — Ты знаешь, что в Японии так признаются в любви? Говорят: «Луна сегодня красивая, не правда ли?» - и это значит «я тебя люблю». — Тогда тебе стоит опробовать этот прием на том юноше, как его… — Что ты такое говоришь? — Пэнси отстранилась в негодовании, насупилась и, вздохнув с горестью, снова приложилась к Лили головой, но смолчала. — Мне, к слову сказать, пришлось пожертвовать Гримтором, чтобы не выдать вас. Теперь даже не знаю как он, — скупая слезинка сорвалась на шелковое платье, оставив мокрую отметину. — Кайл, — совсем тихо сказала Пэнси. — его зовут Кайл. Я бы сказала ему, но не про луну. Я бы сказала: «У тебя веснушки сегодня красивые, правда?» И он бы подумал, что я про веснушки. А я бы имела в виду, что он весь - сплошное недоразумение, от которого у меня сердце останавливается. И если бы он понял, то оказался слишком умным для рыжего. Пришлось бы срочно менять тактику и признаваться по-японски, чтобы сбить его с толку. — О чем вы говорили? Что делали? — спросила Лили, стараясь оставаться тактичной. — Мы спрятались у куста с сиренью, — прошептала Паркинсон. — Ну, притаились вы так себе, уверяю тебя, — хитро прищурилась Лили.  — Не перебивай, — фыркнула Пэнси. — Мы разговаривали, потом я сделала вид, что совсем озябла. С расчетом, что Кайл обнимет меня, понимаешь? А он посмотрел на мои дрожащие плечи, потом снова на меня и спросил: «Ты замерзла? Хочешь мой дублет?» — И все? — хохотнула Лили. — И все, — кивнула Пэнси. — Он не понял намека. Он понял, что мне холодно. Романтика умерла окончательно и бесповоротно. Похоронена под кустом той самой сирени. — А дублет ты взяла? — Взяла, — усмехнулась Паркинсон, а затем совсем рассмеялась. — Он теплый и пахнет крылатыми конями. После такого «свидания» я и сама пахла как конюшня. Обе они упали на кровать, смеясь, и долго еще не могли прийти в себя - все вокруг ходило ходуном, подушки сбились в кучу, а с пола на них смотрела сброшенная туфелька Лили с видом оскорбленной невинности. — Мерлин, — простонала Пэнси, утирая слезы. — Если бы нас сейчас кто-нибудь увидел, решил бы, что мы окончательно сошли с ума. — Вероятно, так и есть. Что ж, будем смеяться, пока есть над чем, — уже мрачнее добавила Лили. Паркинсон вдруг задумалась. Она поймала себя на мысли, что смотрит на Лили иначе. А ведь всю свою жизнь она была убеждена: женской дружбы не существует. Окружение Пэнси составляли юноши - с ними легко, они не требуют душевных разговоров, не лезут в душу, не ждут откровений. А женщины... женщины всегда выберут себя. Предадут, обманут, улыбнутся в лицо и продадут за возможность быть чуточку счастливее. Она презирала женскую дружбу и гордилась тем, что не участвует в этих лицемерных играх. Но, возможно, впервые в жизни ей захотелось поверить, что она ошибалась. И сейчас, глядя на Лили, она отчего-то хотела думать иначе. Поттер не пыталась ей понравиться. Не льстила. Не искала выгоды. Оттого Паркинсон чувствовала что-то такое, чего не могла объяснить. Доверие? Теплоту? Пэнси перебирала в руках атласные маски, расшитые камнями, но без крикливости, без перебора, так, чтобы лишь скромно намекнуть на присутствие дороговщины, сдержанной, со вкусом. — Да начнется спектакль, — игриво протянула волшебница, вручая похожую маску Лили. — Шекспир бы прослезился: весь мир - театр, а в этом театре сегодня - сплошной бенефис пустоты и ни одного честного лица.  Девушки многозначительно переглянулись, одновременно вздохнули, будто по команде, а затем двинулись на торжество.  

***

  Луна взошла. Сначала свет ее проник в покои робко, неуверенно, лишь слегка тронув подоконник и край тяжелой портьеры. Свет ее, поначалу неуверенный, серебристо-зыбкий, заколебался, поплыл по комнате достигнув наконец фигуры темного повелителя. И тут свет, уже яркий, торжествующий, замер, будто пораженный тем, что открылось ему: в этом лице, озаренном луной, было что-то такое, отчего сама ночь содрогнулась в страхе. Лунное сияние теперь уже становилось все смелее, настойчивее; свет ее густел, крепчал, заливал черты мужчины уже без всякой робости, властно. То, что еще мгновение назад казалось чудовищным, непоправимо уродливым, принялось преображаться. Чудовищные черты, искаженные, грубые, начали смягчаться, обретать ту благородную правильность, которая дается природой лишь избранным. И это было одновременно мучительно и сладостно. Кости хрустели, меняя положение, мышцы наливались новой силой, но не той, звериной, а человеческой, стройной, гибкой. И когда последняя тень уродства сошла с его лица, в зеркале отразился темноволосый, кудрявый мужчина, с глазами такими глубокими и чистыми, что в них можно было утонуть, как в озерной гладе. Он был высок, строен, и во всей его фигуре чувствовалась та особенная, еще не растраченная сила, которая бывает у очень молодых мужчин.  

 

***

    Свадебное торжество начиналось с той размеренной, почти церемониальной торжественностью, какая бывает только в домах, где традиции ценятся выше чувств. Гости съезжались медленно, словно нехотя отрываясь от своих дел, но не лишив себя светской обязательности, которая не позволяет опоздать к назначенному часу. В залах уже зажгли свечные люстры, и мягкий свет струился по полу, по белоснежным скатертям, по лицам - всем одинаково приветливым и одинаково пустым. Аристократы, каждый второй из которых был лицемером по рождению и по привычке, раскланивались, обменивались дежурными улыбками и теми ничего не значащими фразами, что составляют основу светского разговора. «— А слышали? Говорят, молодые необыкновенно счастливы… — О, непременно! Такая прекрасная пара…» И все лгали. Лгали с наслаждением, с искусством, с тем неуловимым изяществом, которое отличает большую ложь от маленькой. Потому что в этом кругу ложь была не пороком, а ремеслом. И сегодня, в день свадьбы, этому ремеслу предстояло явить себя во всем блеске. Музыка заиграла вальс, но танцевать никто не спешил - сначала надо было осмотреть друг друга, оценить, осудить и простить. Женщины переглядывались, мужчины перешептывались. Паркинсон весь вечер оставалась в сопровождении родителей, без права отдалиться от них более чем на шаг. Ее мать - высокая, сухощавая дама с маленьким вздернутым носиком и цепким взглядом, который, казалось, просвечивал каждого молодого человека насквозь, - не переставала оглядывать зал, оценивая, взвешивая и мысленно раскладывая по полочкам всех годных и негодных претендентов на руку единственной дочери, которая, как ей казалось, порядком засиделась в девках. Отец Пэнси являл собой полную противоположность супруге. Грузный, с заметным брюшком и багровыми прожилками на носу - свидетельствами любви к хорошему столу и не менее хорошим напиткам, - он стоял чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу и то и дело поглядывая в сторону банкетного стола. Иногда он бросал на жену и дочь короткий взгляд и тут же отводил глаза, находя более интересным рассматривать узор на потолке или содержимое очередного бокала. Праздник был приемлем, можно даже сказать хорош. То есть хорош он был ровно настолько, насколько может быть приемлемым собрание людей, которые друг друга на дух не переносят, но съехались, потому что так надо. А надо - это, как известно, главный двигатель светской жизни. Семья Малфоев застыла в особенной, светской позе, которая одинаково уместна и на свадьбе, и на похоронах: спина прямая, улыбка сдержанная, будто те держались с холодным предвкушением грядущего союза. Беллатриса же, словно нарочно избегая этого семейного единения, держалась особняком и то и дело отходила к столам с напитками. Рудольфуса и вовсе не было видно среди собравшихся.  Незнакомых лиц собралось с порядком, однако из всей общей массы выбивались несколько странных молодых гостей. Трое столпившихся у колонны непринужденно пили херес, только вот вид их был слишком чуждый на фоне прочих господ, и странность эта бросалась в глаза сразу - слишком нервные, слишком суетливые для этого чинного места. Сквозь прорези масок отмечались взгляды - живые, несдержанные.  Лили отвела от компании взгляд, уставилась на луну. Теперь она смотрела на круглый диск небосвода - на это прекрасное, холодное сосредоточие света, висевшее в темной глубине неба, такое далекое, такое равнодушное и такое невыразимо прекрасное.  В руках она держала стакан хереса - прохладный, чуть влажный от долгого соприкосновения с пальцами. И ей, совсем недавно совершенно не знающей вкуса алкоголя, было даже забавно: как быстро эта золотистая жидкость вошла в ее жизнь. Теперь всякий раз, оказываясь в толпе, в этой душной, блестящей, чужой толпе, она первым делом тянулась к стакану. Это стало ритуалом, защитой, маленькой хитростью, за которой можно спрятать растерянность и страх. Она подносила стакан к губам, делала крошечный глоток, морщилась от терпкости и чувствовала себя почти уверенной.  Заиграла музыка, в ход пошел вальс, и многие, словно только и ждали этого сигнала, закружились в плавном, мерном ритме. Лили рассеянно крутила в руках стакан с горячительным, любуясь тем, как свет играет на гранях хрусталя. Взгляд ее остановился том самом месте, где из под рукава платья выглядывала ненавистная отметина. Она даже сквозь материю чувствовала ее - эту черную, въевшуюся в кожу метку, которая жгла сильнее любого клейма. Рука дрогнула, херес в стакане качнулся, едва не расплескавшись. И тотчас несколько взглядов обратились в сторону молодой. Лили поставила фужер, снова оборачиваясь к луне.  Музыка стихла, и в наступившей тишине танцующие замерли в том трепетном, почти благоговейном оцепенении, какое бывает перед появлением кого-то значительного, и все как один обратили взоры к отворившимся дверям. Однако Лили не услышала, не отметила всеобщую взволнованность, продолжая стоять у окна. Волшебник, вошедший в залу, был высок, строен, молод и держался с естественной, непринужденной важностью. Одет он был безукоризненно, с тщательностью и просто сочился благородством - этим трудно определимым, но сразу ощутимым свойством истинных аристократов. Чуть бледное лицо с правильными, тонкими чертами лица - та особенная, дворянская бледность, которая бывает у людей, редко выходящих на солнце и много читающих при свечах. Волевой, чуть выдающийся вперед подбородок, выдававший характер твердый, непреклонный и темные глаза, смотревшие на мир с тем холодным, изучающим спокойствием, от которого многим становилось не по себе.  Казалось, что сам лунный свет нарочито льнул к этой фигуре, признавая в нем своего. Реддл повел рукой, и тотчас, повинуясь этому знаку, инструменты заиграли вновь. Сам же он двинулся к Лили.  Теперь взгляды гостей были прикованы к фигуре молодой волшебницы. Она почувствовала их раньше, чем отметила эту внезапную тяжесть, этот холодок, пробежавший по спине, это острое, почти физическое ощущение присутствия позади.  — Умеете вальсировать? — голос был свеж, глубок и удивительно приятен; в нем чувствовалась порода, молодость. Лили вздрогнула и в растерянности обернулась. Перед ней стоял молодой человек - до неприличия красивый, той дерзкой, вызывающей красотой, от которой у благовоспитанных барышень захватывало дух, а у их матушек начинало нервно подергиваться веко. Высокий, темноволосый, с глазами такого глубокого, насмешливого блеска, что Лили, забыв о приличиях, замерла на несколько мгновений, совершенно сбитая с толку. — Умею, — ответила она несколько робко, несколько озадаченно. — Но я не танцую с незнакомцами. — О, позвольте, — протянул он с ленивой, дразнящей улыбкой. — Вы уверены, что мы незнакомы? Лили нахмурилась, пытаясь вспомнить, где могла видеть это лицо, эти глаза, эту насмешливую складку губ. Но память, как назло, молчала. — Совершенно уверена, — отрезала она, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я бы запомнила человека с такой... — она запнулась, подбирая слово, — ...с такой самоуверенностью. Реддл усмехнулся, ничуть не оскорбившись; скорее ощутил удивление и даже толику уважения. — И все-таки, потанцуем? — спросил он, обезоруживая улыбкой, которая, видимо, должна была растопить любое сердце. Отметив смятение Лили, мужчина добавил: — Один тур.  — Вы настойчивы, — робко улыбнулась Лили. — Только когда встречаю достойное сопротивление. — Кто Вы? Уточните, чтобы я знала, кому отказывать. Том проигнорировал вопрос. Она не узнала его, а это было даже интересней. — Луна сегодня восхитительна, не так ли? — перевел тему незнакомец, глядя куда-то вверх. Лили не сразу нашлась с ответом - даже немного растерялась, вспомнив их с Пэнси недавний разговор о луне и японских признаниях. Хотя откуда этому мужчине было знать о том, что они смеялись над этой романтической глупостью. — Мне не нравится, — отрезала Лили. — Она меня раздражает. Слишком яркая, слишком круглая, слишком довольная собой. Прямо как Вы.  — Вы просто ангел, — рассмеявшись, объявил мужчина. — Ангел с острым языком и убийственным сарказмом. — Это комплимент? — приподняла бровь Лили. — Это констатация факта. И это восхитительно. Он помолчал, и легкая, чуть насмешливая улыбка тронула его губы. — Так что насчет вальса? Я смотрю претенденты здесь в ряд не выстраивались, поэтому радуйтесь, что Вас хоть кто то пригласил.  Лили медленно подняла на него глаза, смотрела с холодным, изучающим интересом. « Это ленивое высокомерие так ему идет. До чего красив этот спесивец» — подумала она, и в сознание Реддла эта мысль отчетливо отразилась.  Он опустил взгляд на декольте, где сверкало недавно врученное ожерелье, и задержался там дольше, чем позволяли приличия. Лили же подумала о ином: о том, что этот господин, столь уверенный в своей неотразимости, бесстыдно заглядывает туда, куда не следует. Щеки ее вспыхнули румянцем смущения и негодования одновременно.   — Вы, кажется, потеряли что-то в районе моего декольте? Реддл встрепенулся. — Вернемся к вопросу вальса. Вы же не хотите уязвить мое самолюбие? Ведь все на нас смотрят и, думаю, уже отметили, что я здесь уговариваю вас на танец. Это жестоко для такой красивой дамы, как Вы, по отношению к такому обаятельному кавалеру, как я, — он задумался на мгновение и добавил с лукавой усмешкой: — Хотя, признаться, в женщине мне всегда нравилась именно жестокость. Она так освежает. — Вы извращенец? — Я эстет, — поправил он. — Есть разница. — Огромная, — промолвила Лили с мягкой укоризной. — Эстеты хотя бы умеют вовремя остановиться. — А я, признаться, не умею. Это мой главный недостаток. — Один из многих, Вы хотели сказать. — А Вы не только жестоки, но еще и красноречивы. Как бы это красноречие не сыграло с Вами злую шутку. — Вы на что-то намекаете? — Я намекаю на вальс, — мягко поправил он. — Пока только на вальс. Остальное - по обстоятельствам. — По обстоятельствам я обычно убегаю, — предупредила Лили. — А я обычно догоняю. Он взял ее под руку - не церемонясь, без той деликатности, с какой полагается прикасаться к даме в приличном обществе. Жест его был настойчив, почти груб. Оба они теперь очутились в центре зала. — Мне больно, — выдохнула Лили, когда его пальцы сжали ее руку вновь. — Мне тоже, — отозвался он, склоняясь к самому ее уху, и голос его, низкий, с хрипотцой, обжег кожу. — От вашего отказа. Но я привык брать свое. Знаете, такая вот у меня натура. Волшебница хотела ответить - резко, колко, в своей манере, - но в этот момент грянула фанфара, и Реддл, не давая Лили опомниться, властно наклонил ее корпус, заставляя прогнуться в спине, почти коснуться волосами пола, а затем столь же резко, стремительно поднял, возвращая в вертикаль. Музыка заиграла плавно, тягуче, как и положено вальсу, но движения незнакомца, хоть и попадали в такт, были резкими, порывистыми - он вел беспощадно, не давая Лили ни секунды на размышление, ни мгновения на то, чтобы перевести дыхание. — Вы танцуете, будто воюете, — выдохнула Лили, когда Реддл на мгновение прижал ее ближе, чтобы развернуть в очередном пируэте. — А Вы, — усмехнулся он, сверкнув глазами, — сопротивляетесь, как пленный, которого ведут на казнь. Расслабьтесь. Вальс - это не пытка. — Для Вас - может быть. А для меня - еще та экзекуция. — Вам действительно больно? — вдруг спросил он, с явным раздражением, но руку на талии все же ослабил. — Терпите. Терпение - добродетель, — усмехнулся мужчина, приблизив свои губы к ее уху. — Особенно в вальсе. — А наглость - порок, который у Вас, судя по всему, в крови. — В крови у меня сейчас только огневиски. Он сделал очередное па - слишком резкое, слишком стремительное, и Лили на мгновение потеряла равновесие, но рука Тома, стальная, немилосердная, тут же притянула ее обратно, почти вплотную. — Мне больно не от танца, — отрезала волшебница, пытаясь восстановить дыхание. — Мне больно от осознания, что я танцую с человеком, для которого слово «нет» - пустой звук. — Для меня «нет», — он сделал паузу, ловко обходя другую пару, — это всего лишь приглашение к переговорам. А переговоры, как Вы знаете, могут закончиться чем угодно. «Где-то я уже это слышала,» — подумала Лили. Реддл прикусил губу. — Например, пощечиной, — предупредила она. — Например, вальсом, — Том был явно доволен собой.  Музыка набирала темп. Все вокруг слилось в одно пестрое, кружащееся пятно. — Вы дрожите, — заметил он, чуть склонившись к ее уху. — От холода, — быстро нашлась Лили. — В этой духоте? — усмехнулся он. — Не думаю. — Тогда от отвращения, — огрызнулась волшебница. — Еще лучше, — кивнул Реддл. — Отвращение - это страсть со знаком минус. А страсть, знаете ли, всегда лучше равнодушия. В очередном пируэте Лили перехватила взгляд Беллы. Тот самый взгляд, от которого по коже пробегает холодок, - пристальный, неотрывный, жадный. Лестрейндж смотрела на них так, будто перед ней разворачивалась сцена не просто вальса, а чего-то запретного, невозможного, из ряда вон выходящего. В глазах ее полыхало пламя - злоба, готовая растоптать, смешать с грязью, уничтожить. Но рядом с этой злобой, в том же взгляде, жило другое - неподдельное, живое, почти святое удивление. И над всем этим, как тень, нависала одержимость - тяжелая, липкая, неотпускающая. — По-моему, — тихо сказала Лили, чувствуя, как эти взгляды жгут спину, — мы сегодня главное развлечение этого вечера. — А Вы сомневались? — усмехнулся ее кавалер, ничуть не смущаясь всеобщим вниманием. — Я всегда стараюсь дать публике то, за чем она пришла. Зрелище. Последний аккорд грянул и тотчас оборвался. Они замерли друг против друга посреди залы, и в последнем, заключительном движении Реддл резко наклонил Лили, заставляя ее прогнуться почти до самого пола. Глаза его - темные, глубокие, с той особенной, пугающей искрой, от которой у волшебницы захватывало дух, - смотрели в упор, не отпуская, не мигая, не давая опомниться. — Что Вы делаете? — выдохнула Лили, с ужасом замечая, как его губы приближаются к ее лицу - медленно, неумолимо, страшно. — Пустите, — прошептала она наконец с отчаянной, детской беспомощностью, которая просыпается в женщине, когда она понимает, что сильнейший рядом и не остановится. — Пустить? — переспросил незнакомец лукаво. — Легко. И вдруг резко разжал руки. Лили, не ожидавшая этого, потеряла опору. Ноги подкосились, и на одно бесконечное мгновение она перестала чувствовать пол под собой. Но Реддл все же не допустил этого позорного падения. Рука его, сильная, беспощадная, перехватила ее за спину, рванула вверх, прижала к себе так, что кости хрустнули.  «Как же он красив», — подумала волшебница, и мысль эта, отчетливая, ясная, неоспоримая, вошла в сознание Реддла, обдавая изнутри волной жара. Сладкое чувство, которое он совсем уже успел позабыть. На его веку насчиталось бы не много таких моментов, даже во время былой юности, которую он снова обрел ныне и не желал теперь терять. И в ту же секунду его местами потрескавшиеся, горячие, сухие, настойчивые ровные губы впились в ее нежные, чувственные. Это было, казалось, самое настоящее надругательство, пытка, вторжение в самое святое, что оставалось у Лили. Она захлебнулась этим поцелуем, захлебнулась ужасом, отвращением и - страшнее всего - тем темным, запретным, что вдруг отозвалось где-то в самой глубине души. Ей в действительности понравился этот поцелуй.  За поцелуем последовало чувство, странное, доселе не изведанное, точно электрический ток. Она помнила поцелуй с Драко. Совершенно разные чувства.  Гордый изгиб бровей этого незнакомца, дерзкая, насмешливая линия губ, темный, глубокий взгляд - все в нем дышало уверенностью и победой. А потом случилось то, что должно было случиться. Рука Лили, сжатая в кулак, разжалась, взметнулась и со всей силы, на которую волшебница была способна, влепила ему пощечину. Звук получился звонкий, сочный, уничтожающий. Реддл отшатнулся? Нет. Он даже не пошевелился. Только смотрел на нее, и на щеке его медленно расплывалось красное пятно. — Вы за это ответите, — выдохнула Лили, задыхаясь в негодовании. — Уже ответил, — усмехнулся он одними уголками губ. — Пощечина - это ведь тоже ответ. Самый честный. Молчаливое, но самое сладкое и трепетное мгновение настигло их. Его сила и мощь, ее невинность и беспомощность - сейчас все это было столь уместно, создавало тот самый «инь и янь» - черное и белое, грубое и нежное, сосредоточившееся в центре этого зала. — Ты что творишь, девчонка?! Как ты смеешь? — Беллатриса ворвалась в эту идиллию, как катастрофа, как обвал. Ее голос, визгливый, истеричный, разорвал тишину совершенно некстати. Она Смотрела на Лили с такой ненавистью, с такой болью, с таким отчаянием, что даже у самых равнодушных защемило бы сердце. — Ты! — закричала Лестрейндж, тыча пальцем в Лили. — Ты, безродная тварь, как посмела прикоснуться к нему?! «Вероятно, он ее родственник», — подумала Лили.  Том перехватил руку взбеленившейся Беллы на полпути. — Не смей, — зашипел повелитель. — Никогда не влезай. Кажется, я говорил тебе об этом…   И отпустил. Резко, брезгливо, словно она была чем-то нечистым. Сейчас перед собой Беллатриса видела не только молодого Тома Реддла, своего повелителя, перед ней была ее молодость, ее страсть, ее жизнь, явившаяся в первозданном виде. Счастье, такое неподдельное, такое ослепительное, разлилось по всему ее существу, согревая, обжигая, лишая рассудка. Она всегда была преданной своему господину - в любом обличье, в любом виде, даже когда он был чудовищем, даже когда она боялась его до дрожи. Но теперь, когда Темный Лорд явился тем самым - молодым, прекрасным, тем, кого она полюбила когда-то, - рассудок ее, казалось, дрогнул окончательно. Белла смотрела и не верила, верила и сходила с ума, сходила с ума и была счастлива, как никогда в жизни. — Это Вы? Мой повелитель… — шепот ее дрогнул и оборвался; Лестрейндж, по-видимому, хотела задержать слезы, но как она могла усмирить все те чувства, что заклокотали внутри. — Как?.. В следующее мгновение в зал влетел домовик - совершенно сбитый с толку, с выпученными от ужаса глазами и трясущимися, как в лихорадке, руками. — Хозяин! — пророкотал он, едва ворочая языком от волнения. — Хозяин, у нас побег!

 

 

***

  *Этот же вечер, чуть ранее.*   — Справились, — удивленно, и даже с долей неверия, прозвучал голос Грейнджер. Она пыталась прийти в себя, отдышавшись. — Даже не верится. Ребята прошли в главный зал. Гермиона постоянно поправляла маску; пальцы ее то и дело тянулись к лицу, проверяя, на месте ли атлас, не съехал ли кружевной край. — Мерлин, — выдохнула кучерявая подруга, сжимая фужер в руке так, что костяшки побелели. — Сколько же народа! — Главное - не суетиться, не выдать себя, — отозвался Гарри. Он уже водил глазами по толпе, выискивая, запоминая всякую мелочь. — Она где-то здесь. Я чувствую. — Ты чувствуешь? — фыркнула волшебница. — У тебя что, чуйка на сестру? — У меня глаза есть, — парировал он. — А ты лучше за Роном присмотри. Уизли стоял в трех шагах от них, у огромного стола, ломившегося от изобилия блюд, и с таким упоением разглядывал заливную осетрину, словно это была не рыба, а по меньшей мере его суженая. — Рональд! — зашипела Гермиона, подлетая к нему. — Ты что творишь?! — Пока просто смотрю. Желудок тоже не казенный. На пустой-то и спасать плохо. Я так считаю. — Ты бы еще вилку попросил! — взбеленилась возлюбленная. — И тарелку! И чтобы с хлебом подали!  Рон схватив с подноса крошечный канапе, мгновенно отправил его в рот. — Один! — прошамкал он с набитым ртом. — Всего один. Для поднятия боевого духа. — Рон, сейчас вообще ни к месту… — раздраженно прошептал Поттер. — Я одним глазом смотрю, а другим - ем. То есть вижу. Одним вижу, другим... ну, вы поняли. Гарри обвел просторы зала празднований, но Лили среди гостей не отметил.  — Она здесь. Я знаю. — Откуда ты знаешь? — скептически добавил Рон. — Снейп мои и солгать.   — Сердце подсказывает, — усмехнулся Гарри горько. — Ох уж это сердце, — вздохнула Грейнджер. — С ним бы хорошо, да вот беда - оно не подсказывает, где тут закуски прячутся, чтобы нашего обжору от тарелок оторвать. Волшебница обернулась - рыжеволосый уже стоял у другого стола, с бокалом в одной руке и с лакомством в другой, и вид у него был такой блаженный, будто он попал не на праздник врагов, а в райские кущи. — Рональд Уизли! — рявкнула Гермиона шепотом, но так, что он вздрогнул и едва не выронил бокал.  — Иду-иду, — закивал тот, торопливо дожевывая и прихватывая по дороге еще одно канапе, на всякий случай. — А чего вы злитесь? Я же для дела. Разведка боем. — Это называется не разведка боем, а жор на вражеской территории! — отрезала девушка. — Вот попадемся из-за твоего обжорства - сама тебя зажарю и съем. — А из меня получится плохой ужин, — заметил рыжий. — Я не шибко мясистый. Они двинулись следом за Гарри, лавируя между парами, между улыбками, между фальшивыми приветствиями . — Еда - огонь, херес - невероятный!  Дивился Рон, прежде думая, что празднования аристократов проходят скудно, без излишеств и вкусной еды. Гарри вдруг указал рукой в сторону одной из колонн у окна, где в толпе гостей мелькнул светлый локон, знакомая фигура, родной силуэт. — Это Лили, — прошептал он. — Я нашел. — Слава Мерлину, — выдохнула кучерявая. — А то наш рыцарь уже скоро лопнул бы от обжорства, так и не начав спасательную операцию. Все трое поравнялись и теперь смотрели в стороны сестры Поттера. Она поймала их взгляд, но столь же быстро отвернулась.  — И что теперь будем делать? — шепотом спросила кучерявая подруга, вцепившись в рукав Гарри. — Она же явно нас не узнала.  — Я пойду к ней, — Гарри двинулся в сторону Лили. Тяжелая, массивная рука легла на плечо, останавливая Поттера.  — Постой, Гарри, — раздалось за спиной. Голос - до боли знакомый, низкий, чуть хрипловатый, тот самый, заставил Поттера обернуться. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Волшебник медленно обернулся. Перед ним стоял он. Сириус. Живой. Настоящий. С той самой лукавой искрой в глазах, с той самой отеческой улыбкой, по которой Гарри так скучал.  — Крестный? — выдохнул он одними губами, не веря, не смея верить. А в следующее мгновение неподдельное, огромное, всепоглощающее счастье хлынуло в нем, затопило грудь, сжало горло спазмом. И Гарри - совсем уже взрослый мужчина, прошедший многое, - не сдержался. Скупая, тяжелая мужская слеза скатилась по щеке, но Поттер даже не подумал стереть ее. — Сириус! — теплые объятия, которые были совершенно некстати, прервала Гермиона.  — Сириус, я так рада! — она подалась вперед, но вовремя одернула себя. — Сириус, что нам делать? Зазвучали фанфары. Музыка заиграла плавно, тягуче, как и положено вальсу.  — Гарри, только сохраняй спокойствие, прошу, — похлопал Блэк крестника по плечу, глядя куда-то за его спину. Поттер медленно обернулся.  Лили сейчас кружила в танце с его самым главным врагом - тем, кого они все хорошо знали, но в ином обличье. Однако вот незадача: вид Волан-де-Морта, сменивший былой облик чудовища, преобразился до неузнаваемости, и теперь перед ребятами предстал тот самый юноша - может, чуть старше, возмужавший, но все тот же, - Том Марволо Реддл которого они видели в Тайной Комнате на втором курсе. — Но как.. — озадаченный Гарри перевел взгляд на крестного, жадно ища объяснений.  — Я сам не знаю… Но одно могу сказать наверняка: Лили понятия не имеет, кто перед ней. Поттер нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. — Помнится мне, — продолжал крестный, понизив голос, — в ваших подвигах на первых курсах она не участвовала. Стало быть, откуда ей знать? Она не видела Реддла до его преображения. Для нее он сейчас очередной гость на этом балу. Незнакомец.  Гарри не мог оторвать взгляда от танцующей пары. Сестра кружилась в вальсе, сияющая, счастливая, и рядом с ней был он - тот, кого они считали чудовищем, тот, кто теперь выглядел как прекрасный юноша, тот, кого Лили не узнавала. — Где Северус? — озадаченно спросил Гарри. — Под стражей, — ответил крестный тихо, но твердо. — Как и Невилл. Оба в западном крыле, под замком. Все домовики заняты на празднике. Это наш шанс. Ваша главная задача сейчас - вызволить их, — продолжал Сириус, глядя на троих молодых людей в упор. — С Лили я сам разберусь. Не волнуйся, с ней ничего не случится. — Но как... — начал Гарри. — Путь там свободен, — перебил крестный. — Все готово. Бегите. Трансгрессируйте прямо оттуда, я все продумал, препятствий нет! Он наклонился к уху Поттера и прошептал короткое, невнятное для постороннего уха заклинание, которое волшебник повторил про себя снова, вбивая в память. — Запомнил? — спросил крестный. — Да, — кивнул крестник, но с места не тронулся. Он смотрел туда, где в вихре вальса кружилась его сестра, такая беззащитная, такая далекая, такая... чужая сейчас. — Гарри, — голос крестного стал жестче. — Идите. Ты что, не доверяешь мне? — Доверяю, — выдохнул Поттер. — Но она... — Она будет в безопасности, — отрезал Сириус. — А вот Северус и Невилл - нет. Каждая минута промедления может стоить им свободы. А может, и жизни. Ты этого хочешь? Гарри замер. В глазах его боролись любовь к сестре и долг перед теми, кто тоже ждал спасения. — Бегите! — рявкнул крестный, теряя терпение.  Кучерявая подруга схватила Поттера за руку. — Идем, — зашептала она. — Идем, он прав. Мы вернемся за Лили. Но сначала - Северус и Невилл. Ребята развернулись и, стараясь не привлекать внимания, скользнули к боковому выходу.  — Бегите, — прошептал Блэк одними губами. — И пусть вам сопутствует удача. Музыка стихла, послышался всеобщий вздох. Сириус обернулся, раскрыв в изумлении рот. Мерзавец совсем потерял рассудок! Сначала Беллатриса, теперь Лили - это же совсем дитя! Невинное, чистое, не знающее жизни дитя. А Белла стояла в трех шагах от них, пожелтевшая, как воск, с перекошенным от ярости и горя лицом, и голосила на весь зал. Кричала как женщина, у которой на глазах отнимают ее счастье. Глядя на нее, он вдруг почувствовал, как что-то дрогнуло в груди. Жалость - острая, почти болезненная, - пронзила мужчину насквозь. Захотелось подойти, утешить, обнять, сказать что-то теплое, что-то такое, что могло бы смягчить эту боль, эту страшную, раздирающую душу муку. Нужно было срочно брать ситуацию в свои руки.  Реддл увел взбеленившуюся Лестрейндж. Лили же в полной растерянности вернулась к окну, откуда дул свежий, прохладный воздух.   Сириус подступил незаметно, мягко тронул крестницу за плечо. Лили обернулась. В ушах набатно застучало, заглушалась даже музыка, голоса, шум толпы вместе с тем.  — Сириус? — выдохнула она одними губами, не веря, не смея верить. А потом слезы хлынули из глаз - горячие, соленые, неудержимые. Он обнял ее - крепко, по-отечески, прижимая к себе, гладя по голове, шепча что-то ласковое, успокаивающее.  — Я, девочка моя, — ответил он тихо, и голос его дрожал. — Прости, что так долго. Но сейчас нам срочно нужно уходить. Блэк оглянулся, оценивая обстановку, просчитывая путь отступления, выискивая. — Идем, — выдохнул он, и рука его - сильная, надежная, цепкая - схватила Лили за запястье и увлекла за собой в толпу, а после - к выходу. — Сириус, какой план? — спросила Лили, пытаясь отдышаться.  — Ты доверяешь мне? — он сверкнул темными, почти черными, а вместе с тем пустыми глазами, выглядывающими из под маски. — Сириус, разве у тебя не серые глаза? Лили точно знала, что перед ней Сириус. Как она могла не узнать своего крестного? Эти волосы, эти морщины, манеру одеваться во что-то вызывающе дерзкое. Но… эти глаза никак не вязались в облик того, кому стоило доверять.  — Тссс… Спокойно, — прошептал мужчина, приложив палец к губам.   Щелчок и туман, поначалу легкой дымкой, вдруг сгустился, налился тяжестью и плотной, настойчивой пеленой пополз в сознание, отрезая сознание от яви.     

*** 

  Невилл сидела на каменном полу, прислонившись спиной к решетчатой двери. Совсем исхудавший, изменившийся до не узнаваемости, он обернулся навстречу звуку и обмер в удивлении и неподдельной радости одновременно. А рядом с ним, на грубо сколоченном табурете, сидел... Сириус. Тот самый, что только что разговаривал с ними в бальном зале. Тот самый, что отправил их сюда. — Крестный? — выдохнул Гарри. — Но как... Блэк тяжело поднялся, растрепанный, бледный, с глазами, полными ужаса и отчаяния. — Гарри! — руки мужчины обхватили ржавую решетку. — Гермиона, Рон! Где Лили?! Вслед за тем послышались тяжелые, торопливые шаги и шуршание мантии. Ребята в страхе присели, опустились к полу, будто таким вот образом могли остаться незамеченными. И вдруг из темноты, из самой глубины коридора, выступила фигура. Высокая, стремительная, напряженная. Снейп. — Что вы здесь делаете? — его голос, исполненный гнева, говорил о неладном. — Все должно было быть не так! Не так! Я вам велел спасать Лили! Гарри, мы же договорились: Невилл и Сириус на мне, а вы - идете за Лили! Почему вы не с ней?! — Она должна была быть с Сириусом, — растерянно ответила кучерявая. — Он сказал, что разберется... Сказал, что помощь нужна здесь!  — Это был не Сириус! — перебил Снейп, и голос его тотчас сорвался на крик. — Тот, с кем вы говорили... это не он! Это... не он... Рон даже присел на корточки, хватаясь за голову. — Нет времени, — каменное лицо Северуса не выдавало и тени того страха, которого он в действительности испытывал сейчас. — Вы идиоты, — только и добавил он. — Полные, безнадежные идиоты. Сириус - настоящий крестный, тот, что сидел здесь, в темнице, - шагнул вперед, и лицо его стало до страшного обеспокоенным. — Северус, где Лили? — Она там, — Снейп махнул рукой в сторону выхода. — В зале. С тем... с самозванцем. Я не знаю кому это было выгодно, но я обязательно выясню. Лязгнул замок, ржавые решетки со скрипом отворились.  — Мы должны вернуться! — воскликнула Гермиона. — Немедленно! — Я должен идти один, — отрезал Северус. — Это слишком опасно. Вы уходите, с Невиллом и Сириусом. Пока есть такая возможность, вы уходите… — С ума сошел?! — заорал Гарри. — Мы пойдем с тобой! — Нет! — Снейп шагнул к Поттеру, схватил за грудки. — Ты не понимаешь! если что-то пойдет не так... я ни ее, ни вас не спасу... я себе этого не прощу! — Я не оставлю тебе такое важное дело, Северус, — съязвил Блэк. — Не позволю! Она моя сестра! — кричал Гарри. — А если ты не вернешься? Если с Лили, с тобой что-то случится! — Тогда вы будете жить дальше, — ответил профессор с холодной пренебрежительностью. — За меня. За Лили. За всех нас. — Нет! — заорал Поттер, бросаясь вперед. — Убейте меня, но я не пойду! Но Снейп был быстрее. Всего пара-тройка слов, значение которых не знала даже Гермиона, и в каменной стене темницы открылся проход, ведущий прямо в гостиную Хогвартса. Одним движением Северус взял за шиворот двух волшебников и отшвырнул Поттера и Сириуса к порталу, а те, не удержав равновесия, полетели в мерцающую бездну. Вспышка - и оба исчезли. Рон стоял, вцепившись в косяк, побелевший от напряжения. — Иди за ними, — профессор перехватил руки Уизли и, не обращая внимания на сопротивление, толкнул в разверзнувшееся пространство в стене. Рыжеволосый даже вскрикнуть не успел, только мелькнул в воздухе и растаяла. — Простите, мисс Грейнджер, — выдохнул учитель и со всей силы толкнул Гермиону в спину. Волшебница рванулась, попыталась удержаться, но портал уже засасывал ее, тянул в свою бездну.  — Особое приглашение? — легкий толчок; Невилл отправился вслед за остальными.

***

Лили медленно погружалась в забытие. Черты Сириуса вдруг поплыли, заколебались; маска спадала - не та, атласная, что скрывала лицо на балу, а другая, куда более глубокая. И в последнем, угасающем проблеске сознания увидела силуэт: Рудольфус. Это лицо смотрело на нее сверху вниз, и в глазах его не было ни жалости, только холодный, расчетливый свет. В этом была его личная выгода, которую он озвучит позже. Кому? Повелителю. Тьма сомкнулась над Лили окончательно, мягкая, ватная, без права отповеди. Но, стоит отдать должное, Рудольфус помог беглецам. Не по доброте душевной - нет, об этом не могло быть и речи, - а с самым настоящим дальновидным расчётом. Его целью была Лили. Цели он достиг, осталось лишь выдвинуть требования. Что до ребят… Да, он позволил им уйти. Все же Лестрейндж уважал бывшего преданного друга, брата - Сириуса. Потому помог сбежать ему и всей частной компании. Жаль только Северуса. Искренне жаль. Из таких получаются либо герои, либо покойники. Сегодня ему выпала роль второго. Приется отвечать за содеянное - за пособничество, побег, за дерзость. Он примет удар на себя. И, скорее всего, не встанет. Но что поделать? На войне не без жертв, как говорится…