Глава 35. Конец нашего времени.

Когда я вспоминаю тот день, мне не хочется плакать. Странно, правда? Должна бы. В тот день я убила человека. Не просто человека — великого волшебника, директора, символ надежды для половины магической Британии. Я подтолкнула на смерть Эсмеральду. Я смотрела, как Северус Снейп падает, заслоняя Поттера. Я видела, как Волан-де-Морт рассыпается пеплом. Я стояла под градом ненависти, под проклятиями, под взглядами людей, которые еще час назад считали меня своей. Да и вспоминаю я тот день редко. Только если кто-то напомнит. Случайное слово, старая фотография в газете, запах сандала и дыма — и вот оно, всплывает. Но я отгоняю. Легко. Привычно. Но я помню. Помню горечь от проклятий, которыми раскидывались ученики. «Убийца!», «Тварь!», «Пожирательница!» — слова жалили больнее заклинаний, оставляли синяки на душе, которые не заживали, а просто покрывались коркой. Помню, как чья-то рука сжимала мою — кажется, Пэнси, — а потом отпускала, когда до нее доходил смысл сказанного Беллатрисой. Помню, как Теодор смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать, — не гнев, не презрение, а что-то более сложное, — понимание. И помню сладость от победы. Пусть только своей. В какой-то момент маски культистов рассыпались в прах. Это было не заклинание, не взрыв — просто Беллатриса взмахнула рукой, и серебряные личины, скрывавшие лица большинства Пожирателей, осыпались мелкой пылью, как сгоревшая бумага. Она сделала это намеренно. Я видела это в ее безумных, расширенных глазах. Ей было больно — так больно, как бывает только у тех, кто теряет всё. Лорд мертв. Ее господин, ее бог, ее смысл существования — обратился в пепел под ногами. И этой болью она хотела накрыть всех. Заставить каждого разделить ее агонию. И толпа ахнула. Потому что в свете пожаров, в дыму и пыли, стали видны лица. Люциус Малфой стоял у края моста, его белые волосы разметались по плечам, а на лице застыло выражение, которого я никогда не видела прежде. Не высокомерие. Не холодная надменность. Растерянность. Страх. Он смотрел на сына. Драко смотрел в ответ. И в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание. Не ненависть. Не обвинение. Что-то более страшное — узнавание. Принятие. Рядом с Люциусом стояла Нарцисса. Ее лицо, обычно безупречное, сейчас было серым, как пепел Лорда. Она смотрела не на Драко — она смотрела на Беллатрису, на свою сестру, и в ее глазах была такая бездна боли, что мне стало почти жаль ее. Почти. А дальше… Дальше я увидела его. Мужчина лет сорока пяти, с темными волосами, тронутыми сединой на висках, с гордой осанкой и глазами, которые я знала лучше своих собственных. Те же бездонные омуты. Те же длинные ресницы. Тот же изгиб губ. Отец Лоренцо. Он стоял среди Пожирателей, и на его левом предплечье, там, где рукав съехал от резкого движения, чернела метка. Четкая. Яркая. Неопровержимая. Я не смотрела на Лоренцо. Но я слышала, как он выдохнул. Коротко, сдавленно, будто ему пробили грудь насквозь. Я слышала, как его колени коснулись камня. Как он прошептал что-то — имя? проклятие? молитву? — одними губами. — Нет, — сказал он. Тихо. Обреченно. — Только не ты. Возможно, именно такой финал я и хотела. Неосознанно. Глубоко внутри. Там, где даже себе боялась признаться. Я хотела, чтобы он понял. Чтобы он увидел, что этот культ — не просто кучка монстров в масках. Это их отцы. Их матери. Их тети и дяди. Люди, которые кормили их вкусными завтраками, учили летать на метлах, целовали на ночь. Люди, которые носили те же фамилии, передавали те же кольца, смотрели теми же глазами. Это я. Я хотела, чтобы Лоренцо оказался на моем месте. Хотя бы на миг. Хотя бы в этом. Глупо. Жестоко. По-детски. Но когда он упал на колени, когда его мир рухнул так же, как мой рухнул несколько лет назад в доме Блэков, — я не почувствовала удовлетворения. Я почувствовала только пустоту. Ту самую, с которой научилась жить. Толпа гудела. Голоса накладывались друг на друга, создавая нестройный, угрожающий хор. Палочки поднимались — кто-то целился в Пожирателей, кто-то в нас, запятнанных, помеченных. Беллатриса хохотала — безумно, надрывно, заливаясь смехом, в котором не было радости. Я стояла посреди этого ада и смотрела, как руины моего прошлого смешиваются с руинами замка. Рядом со мной, на камнях, все еще лежало тело Дамблдора. Его глаза были закрыты, лицо спокойно. Кто-то — кажется, Макгонагалл — уже бежала к нему, отталкивая учеников, падая на колени, прижимая ладони к его груди, будто могла еще что-то сделать. Снейп лежал в луже собственной крови, и Гарри все еще держал его голову, что-то шепча, тряся, умоляя. Бесполезно. Вокруг творилось нечто невообразимое. Беллатриса упала на колени. Ее смех оборвался так же резко, как начался, и вместо него из горла вырвался вой — настоящий, животный вой раненого зверя. Она билась головой о камни, раздирала лицо ногтями, и в ее глазах, впервые за долгое время, не было безумия. Была только боль. Чистая, человеческая боль потери. — Том, — выла она. — Том, вернись… не оставляй меня… Том… Она приставила собственную палочку к горлу. Замолчала. — Наоми. Голос Лоренцо заставил меня вздрогнуть. Он поднялся с колен. Подошел ко мне. Встал так близко, что я чувствовала жар его тела, слышала его сбитое дыхание. В его глазах больше не было пустоты. Там горело что-то новое. Что-то, чему я не могла дать имени. — Ты знала, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Ты знала про всё. Я молчала. Что я могла сказать? Да, знала? Нет, не знала? Какая теперь разница? — Ты показала мне руны, — продолжил он. Голос дрожал, но не слабостью — усилием сдержать то, что рвалось наружу. — Ты отвлекла меня. Чтобы я не увидел метку. — Лоренцо… — Зачем? — он схватил меня за плечи, встряхнул. Его пальцы впивались в кожу, причиняя боль, и эта боль была единственным реальным ощущением в этом кошмаре. — Зачем ты это сделала, Наоми? Я посмотрела ему в глаза. Прямо. Не отводя взгляда. — Потому что я хотела, чтобы ты жил, — сказала я тихо. — Даже если после этого ты возненавидишь меня. Он замер. Его пальцы медленно разжались. Он отступил на шаг. Посмотрел на меня так, будто видел впервые. — Я не ненавижу тебя, — сказал он наконец. Голос сел до шепота. — Я не знаю, что я чувствую. Но ненависти… нет. Это было прощанием. Теперь он не поднимал глаз на меня. Не желал прикоснуться, обнять или проплакаться в плечо. Он просто ушел. Он принял руку отца, запятнанную тем же, что и моя. Так почему же он не захотел взять мою? Я снова не хочу думать об этом. Я только сейчас поняла. Стоя посреди этого ада, — я поняла. Культ отнимал эмоции. Не просто притуплял — высасывал, как дементоры высасывают счастье. Только дементоры оставляют пустоту. А это было хуже. Это было как жить под толщей ледяной воды: ты видишь мир, ты в нем существуешь, но не чувствуешь его. Ни боли. Ни радости. Ни любви. Только приказы. Только долг. Только чернота. Каждый культист был безумен. Не в том смысле, в каком безумна Беллатриса с ее выпученными глазами и истеричным смехом. Нет, безумие Пожирателей было тихим. Холодным. Оно сидело глубоко внутри, заменяя чувства пустотой, а совесть — преданностью. И все это было не просто так. Это были заклятия. Древние, темные, вплетенные в саму ткань меток. Лорд питался нами. Нашими эмоциями, нашими воспоминаниями, нашими страхами и надеждами. Он создал систему, в которой каждый Пожиратель был одновременно и рабом, и батарейкой. Мы отдавали ему свои чувства — и взамен получали иллюзию силы. Иллюзию принадлежности. Иллюзию смысла. Но только иллюзию.

***

Я вышла из замка. Здесь бесполезно что-либо искать. Все выгорело еще тогда, три года назад. Стены, которые помнили мои детские шаги, мои страхи, мои первые поцелуи и последние предательства, — теперь стояли молчаливыми скелетами. Камни почернели от копоти, витражи выбиты, башни обрушились. Хогвартс больше не был домом. Он был памятником. И хочу ли я продолжать свой путь? Вопрос повис в воздухе, смешиваясь с теплым июньским ветерком. Солнце светило по-летнему ярко, безжалостно выхватывая каждую трещину в руинах, каждую травинку, пробившуюся сквозь пепел. Жизнь возвращалась. Даже сюда. Я поправила легкое платье — простое, светлое, совсем не то, что я носила тогда. Волосы отросли до пояса, тяжелой волной спадали на спину. Ботиночки, удобные, разношенные, совсем не похожие на те лакированные туфли, в которых я когда-то щеголяла по коридорам. Три года. Целая жизнь. — Наоми Дариус Берч. Голос ударил в спину, заставив замереть на месте. Я узнала бы его из тысячи. Даже после трех лет молчания. Даже сквозь шум ветра и птиц. Я обернулась. На улице, прямо у входа, стоял юноша. Высокий. Красивый. Повзрослевший. Волосы все так же безупречно уложены, но в них появилось что-то новое — мягкость, что ли? Серый костюм сидел идеально, лакированные туфли блестели на солнце, и во всей его фигуре чувствовалась та порода, которую не убить ни войной, ни тюрьмой, ничем. Кажется, только я решила изменить строгому стилю. — Не ожидал увидеть тебя здесь, — он улыбнулся. Легко, без тени прежнего высокомерия. — МакГонагалл и тебе приглашение прислала? — Разумеется, — я позволила себе улыбнуться в ответ. — Я уже давно чиста. Впрочем, как и ты, верно, Малфой? Он засмеялся. Громко. По-детски. Запрокинув голову, подставив лицо солнцу, смеялся так заразительно, что я не сдержалась — рассмеялась в ответ. И в этом смехе не было горечи. Не было боли. Только удивление от того, что мы оба здесь. Живые. Свободные. — Да, — выдохнул он, отсмеявшись. — Исправительные работы пошли нам на пользу. Кто бы мог подумать, что чистить котлы в магловской больнице — это то, что мне действительно было нужно. Я фыркнула: — Ты? Чистил котлы? Не могу представить. — О, поверь, я сам не мог представить. — Он поправил манжету, и я заметила, что на его левом запястье больше ничего нет. Чистая кожа. Как и у меня. — Но знаешь, это было… отрезвляюще. Тишина повисла между нами, но не неловкая. Теплая. Такая, какая бывает только между людьми, прошедшими через одно и то же. — И не скучно тебе тут одной торчать? — Драко обвел взглядом пустую лужайку перед замком. — Я позвал остальных. — Остальных? Цокот каблуков по камню заставил меня проморгаться трижды. Пэнси Паркинсон неслась ко мне, размахивая руками, ее темные волосы развевались на ветру, а на лице сияла улыбка, от которой у меня самой рот растянулся до ушей. — Берч! — закричала она еще на подходе. — Боги, Наоми, ты ли это? Она врезалась в меня, обхватила руками, прижала так крепко, что я чуть не задохнулась. От нее пахло духами — теми самыми, «Ночной жасмин», — и этот запах, такой знакомый, такой родной, ударил в голову сильнее вина. — Пэнси, — прошептала я, обнимая ее в ответ. — Ты здесь. — А ты думала, я пропущу такое? — она отстранилась, всматриваясь в мое лицо. Глаза ее блестели, а губы, заполненные ядреной красной помадой, снова искривились в улыбке. — Восстановление Хогвартса! Это же историческое событие! Я заметила, как она машинально поправила браслет на запястье — подарок Гарри на прошлое Рождество, о котором писала в каждом письме. Три года. Три года они были вместе, и Пэнси Паркинсон, когда-то мечтавшая выйти за чистокровного лорда, теперь каждое утро просыпалась с Мальчиком-Который-Выжил. Судьба любит иронию. — Как там твой пернатый сталкер? — спросила я, кивнув на ее руку. Она закатила глаза, но улыбнулась: — Эллиот? Все так же. Каждый четверг сова на подоконнике. Длинные письма о погоде в Лондоне и вопросами, не передумала ли я. Упрямый, как его отец. — Он все еще надеется? — Надеется, — Пэнси пожала плечами, но в глазах мелькнула тень теплоты. — Но Гарри… ты же знаешь. Это Гарри. Я знала. За ней, чуть поодаль, стоял Теодор. Он не изменился почти никак — все те же темные глаза, все та же насмешливая складка губ. Только смотрел иначе. Мягче. Теплее. Без той вечной брони, которой он окружал себя в школе. А на шее у него было странное ожерелье из пробок от сливочного пива. — Наоми, — он радостно улыбнулся, размахивая рукой в разные стороны. — Теодор. Мы не обнимались. Мы просто смотрели друг на друга, и в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны. Тик-так. Звук прорезал теплый воздух, тонкий, механический, неуместный здесь, среди руин и цветущей травы. Я вздрогнула. Оглянулась. Ничего. Только ветер, только солнце, только мои друзья, смотрящие на меня с недоумением. — Что с тобой? — спросила Пэнси. — Ничего, — я мотнула головой, отгоняя наваждение. — Кажется, часы снова сломались. Но внутри шевельнулось знакомое, липкое чувство. — Кстати, — Драко подошел ближе, засунув руки в карманы брюк. Он выглядел почти расслабленным. Почти счастливым. — Ты не знаешь, где Лоренцо? Я писал ему. Несколько раз. Он не отвечал. Сердце пропустило удар. Имя. Одно имя, а внутри все переворачивается до сих пор. — Видела его в Министерстве, — сказала я ровно. Настолько ровно, насколько могла. — Пару недель назад. Помогает отцу закрыть дело. — Дело? — переспросил Теодор, приподнимая бровь. — Старое семейное дело. Ты знаешь, — я пожала плечами. — Его отец… он дал клятву. Покаялся перед Визенгамотом. Теперь они пытаются восстановить имя. Вернуть то, что можно вернуть. Повисла пауза. Мы все знали, о чем речь. Отец Лоренцо был культистом. Как и мы сами когда-то. Разница была только в том, кто из нас успел вынырнуть до того, как утонул окончательно. — Он спрашивал о тебе, — добавила я тихо. — Сказал… сказал, что рад, что ты чист. Драко кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — благодарность? Облегчение? — но он не стал развивать тему. Солнце поднималось выше, заливая руины золотым светом. Где-то вдалеке уже собирались первые гости — волшебники в мантиях, репортеры с перьями наготове, несколько профессоров, чудом выживших в той бойне. — Слушай, — Драко повернулся ко мне. В его серых глазах плясали солнечные зайчики. — После всей этой официальной части… там будет прием. В «Трех метлах». Мадам Розмерта обещала накрыть столы в саду. — И? — я приподняла бровь. — И я подумал… — он замялся на секунду, что было на него совсем не похоже. — Может, сходим? Вместе. Не на официальную часть, а потом. Просто посидим. Вспомним, как раньше. Пэнси сбоку хихикнула. Теодор закатил глаза, но на его губах играла улыбка. Я посмотрела на Драко. На этого человека, который когда-то был моим врагом, моим любовником, моим сообщником, моим врагом снова, моим незнакомцем. Который видел меня в самом моем дне. Который сам был на этом дне. Он ждал ответа. В его глазах не было прежней самоуверенности — только вопрос. Только надежда. Ветер качнул мои волосы, принося запах цветущего шиповника. Где-то за руинами запела птица. Пэнси взяла Теодора под руку, и они направились к входу, оставляя нас вдвоем. Драко протянул руку. Ладонью вверх. Просто жест — но в нем было столько всего. — Идем? Я взяла его за руку. Пальцы переплелись. Тепло. Настоящее. Живое. — Идем. Мы пошли к замку — туда, где нас ждали Пэнси и Теодор, где собирались волшебники со всей страны, где когда-то началась и закончилась война. Шли по траве, пробившейся сквозь пепел, под солнцем, которое светило так, будто не было тех трех лет. Будто не было смерти. Будто не было боли. Здесь закончилось наше время. И, кажется, впервые за долгие годы у него появилось право называться будущим.