Глава 34. Победа и поражение.

— Будь вы людьми, я бы сказал: живите, проливайте алкоголь из уст в уста, наслаждайтесь каждой крупицей своей никчемной жизни. Будь вы простыми, обычными людьми — именно так бы я сказал. Но вы не люди. Лишь часть из всей вашей шайки может пролить свет на ту тьму, которую сами же и создали. Голос Регулуса Блэка разносился над руинами, чистыми, ледяными нотами, которые, казалось, выстужали воздух сильнее зимнего ветра. Он стоял на возвышении у моста, того самого, что вел от главных ворот к замку — или от замка в никуда. Его силуэт вырисовывался на фоне зарева, освещавшего небо с востока, где догорала какая-то постройка. Черная мантия, серебряная маска — нет, он был без маски. Его лицо, бледное до синевы, с запавшими глазами и четко очерченными скулами, было открыто всем. И от этого становилось еще страшнее. Там стояли и мы. Сорок с лишним человек, вжавшихся в обломки, прячущихся за обрушенной колонной у главного входа. Уже побитые, полуживые, полубезумные от страха и адреналина. Хотя на мне, если присмотреться, не было ни царапины. Я пряталась. Убегала. Снова пряталась. Я не винила себя — со мной была куча народу, делавших то же самое. Мы прижимались друг к другу под грудой камней, слушая, как над нашими головами грохочут шаги Пожирателей, как свистят заклинания, как кто-то кричит, а потом перестает. Альбус Дамблдор и остальные профессора бились там, в самой дальней части замка — у астрономической башни, кажется. Где-то там же мелькали и золотое трио, но сквозь пелену дыма и взрывов было не разобрать. Здесь же, у входа, собрались те, кто либо не успел, либо не захотел бежать дальше. Гриффиндорцы сжимали палочки так, что костяшки белели, когтевранцы перешептывались, разрабатывая немыслимые планы. А мы — я, Драко, Лоренцо, Эсмеральда, Пэнси и Теодор — забились под массивный каменный выступ, как крысы в апокалипсис. Не знаю, зачем мы это делали. Бесполезно. Нас видели. Около пятидесяти человек в черных одеяниях, с серебряными масками на лицах, стояли плотной стеной у моста. Они окружили замок, перекрыли все выходы. Их дыхание вырывалось облачками пара, смешиваясь с туманом, создавая иллюзию, что сама земля дышит смертью. Те немногие смельчаки, что остались у главного входа, преграждая путь, сейчас стояли молча, вжимаясь в стены — они поняли, что их жест ничего не значит перед этим числом. — И кто же будет следующей жертвой? — снова разнесся голос Регулуса. Тихий, почти заботливый. В нем не было угрозы. В нем была скука. ОН ПОСМОТРЕЛ НА МЕНЯ. Прямо. Сквозь дым, сквозь толпу, сквозь время и расстояние. Его темные глаза, глубокие, как омуты, нашли меня среди серой массы дрожащих тел. ОН ЖДАЛ ОТВЕТА. ОТ МЕНЯ. Мир схлопнулся. Исчезли звуки, исчез холод, исчез запах гари и сырой крови, пропитавшей мою одежду. Остались только эти глаза, гипнотизирующие, и пульс, застучавший где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Горло пересохло мгновенно, словно я не пила несколько дней, словно вся влага в теле испарилась от этого взгляда. Язык прилип к небу, мешая дышать. И вдруг странное, леденящее тепло разлилось в животе. Оно не было болезненным, скорее — опьяняющим. Как будто я выпила залпом стакан крепкого, обжигающего алкоголя, и горечь его расходится по венам, проникает в каждую клетку, согревает изнутри. Это чувство было новым. Не страх. Не боль. Что-то другое. Тягучее, сладкое, почти приятное. Я поняла. Я — выбрана. Я — в центре. И от этого кружилась голова. Я встала из-за завала. Камни посыпались из-под ног, заскрежетали. В мою руку тут же вцепились две руки. Одна — Пэнси. Ее пальцы были холодными, влажными, они дрожали и сжимали меня с силой утопающего. Другая — Лоренцо. Он всю последнюю часть времени укрывал меня своим телом, заслонял от летящих обломков, и теперь его ладонь лежала на моем запястье, горячая, твердая, не отпускающая. — Разве не лучше самим выбрать жертву? — мой голос прозвучал хрипло, но удивительно громко в этой оглушительной тишине. Я смотрела прямо на Регулуса, но говорила для тех, кто сзади. — Если не сделаем это, он выберет сам. И кто знает, может, это будет кто-то из нас? Тишина стала звенящей. Я чувствовала спиной сорок пар глаз, впившихся в меня. Чувствовала, как Пэнси медленно, с неверием, разжимает свои пальцы. Ее хватка ослабла, рука безвольно упала. Лоренцо держал. Его пальцы сжались сильнее, почти до боли, будто он пытался удержать меня, привязать к себе, не дать сделать шаг. Я посмотрела на него. На его лицо, искаженное гримасой — не страха, а чего-то более глубокого, отчаянного. В его глазах плескалось: «Не смей. Не делай этого. Останься». Я резко дернула рукой, высвобождаясь. Воздух был густым. Пахло гарью, сырым пеплом, железом крови и чем-то сладковатым — может, магией, может, разрядами от слишком часто используемых заклинаний. Пыль висела в воздухе, оседала на губах, скрипела на зубах. Где-то далеко, у дальней стены, продолжались редкие, отчаянные вспышки — профессора все еще держались. Но здесь, у моста, воцарилась мертвая, тягучая пауза. Рубашка моя, некогда белая, теперь была бурой от чужой крови. Чьей — я не знала. Может, того мальчика с аллеи. Может, кого-то еще, кто упал рядом, пока я пряталась. Рукава пиджака пропитались ею насквозь, ткань противно липла к запястьям, скрывая черные руны. В подошвах ботинок застряли мелкие камни, впивались в ступни при каждом шаге, делая каждое движение мучительно ощутимым. Я медленно обернулась. Сорок пар глаз смотрели на меня. В них был разный спектр: страх, надежда, неверие, презрение. Пэнси стояла, прижав ладони ко рту, ее глаза были огромными, полными слез, которые она боялась выпустить. Теодор замер, вцепившись в какой-то выступ, его лицо было белее мела. Драко… Драко вжался в камень так сильно, будто хотел стать его частью. Его взгляд был пустым, отсутствующим, он смотрел сквозь меня, сквозь всех, в никуда. И Лоренцо. Он стоял там, где я его оставила. Не двигался. Только смотрел. Его грудь тяжело вздымалась, меховая накидка сбилась набок, волосы растрепались, и в них запуталась серая пыль. Его глаза, бездонные, с этим странным огнем, прожигали меня насквозь. В них читалось все: мольба, гнев, боль, непонимание и — что-то, чему я не смела дать имя. Я попыталась выдавить улыбку. Кривую, слабую, жалкую тень того, что могло бы быть прощанием. Мои губы дрогнули, но улыбка не вышла. И моя рука, медленно, будто не мне принадлежащая, потянулась куда-то в сторону. Мимо Пэнси. Мимо Драко. Мимо застывшего Теодора. К Эсмеральде. Та стояла чуть поодаль, прислонившись спиной к уцелевшей колонне. Ее платье, некогда идеальное, было испачкано грязью, волосы растрепались, на скуле темнел кровоподтек. Но в ее глазах, когда она поняла, к кому я тянусь, вспыхнуло что-то. Не страх. Изумление. А потом — животный, ледяной ужас. — Нет, — выдохнула она одними губами. Воздух застыл. Даже дым, казалось, перестал клубиться. …в ту минуту умерла Эсмеральда. Я не поняла, как это случилось. Не увидела вспышки, не услышала заклинания — только короткий, сдавленный выдох, оборвавшийся на полуслове. Она стояла, прислонившись к колонне, с этим ужасом в глазах, а в следующую секунду ее тело обмякло и сползло вниз, оставляя на камне темный, влажный след. Кто-то из культистов направил на нее палочку. Кто именно — я не разглядела. Серая масса в черных мантиях, безликая, равнодушная. Просто жест. Просто смерть. И все. Я закрыла глаза. Ладони сами прижались к ушам, пальцы вцепились в волосы, зажмурилась так сильно, что в темноте поплыли алые круги. Колени ударились о каменную крошку, и боль — острая, настоящая — пробилась сквозь оцепенение. Я упала. Сжалась в комок, пытаясь спрятаться от того, что только что сделала. Потому что это я ее выбрала. Мой палец указал на нее. Мои губы произнесли слова, которые привели к этому. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском где-то далекого пожара. Все молчали. Сорок пар глаз переводили взгляд с безжизненного тела, распластавшегося у колонны, на меня — скорчившуюся на коленях, дрожащую, зажимающую уши. — Убийца! — чей-то голос прорезал воздух, тонкий, истеричный, полный обвинения. Слово ударило хлыстом. Убийца. Я. Нет. Нет, я не должна быть убийцей. Я должна быть той, кто прольет свет. Ту тьму, что мы создали. Ту, что внутри нас. Кажется, после тех слов я наконец встала на ту грань, на которую так отчаянно хотела встань. Меня любят и ненавидят. Помилуют, а потом убьют. И потом еще будут жалеть, что убили. Я резко подняла голову. Слезы застилали глаза, но я моргнула, прогоняя их. Встала на подкашивающихся ногах. Подошла к телу — каждый шаг отдавался хрустом камней и стуком сердца, готового вырваться из груди. — Вы все идиоты. Глупые идиоты, — мой голос сорвался на крик, хриплый, надрывный. — Она бы убила нас! Посмотрите! Я наклонилась, схватила безвольное, уже холодное запястье Эсмеральды. Ее кожа была восковой, неестественно-гладкой. С усилием перевернула тело на спину — голова мотнулась, глаза, остекленевшие, смотрели в небо, запятнанное дымом от взрывов. Рванула рукав ее платья вверх, обнажая предплечье. Там, на бледной коже, четко и неопровержимо чернела Метка. Череп. Змея. Символ всего, что сейчас уничтожало этот замок. Пэнси закричала. Тонко, пронзительно, на одной ноте — это была не истерика, это был животный, первобытный вопль существа, чей мир только что треснул по швам. Ее крик подхватили другие — кто-то ахнул, кто-то выругался, кто-то просто зашептал молитвы. Вот только кому молиться мне? Я подняла глаза на возвышение, где стоял Регулус. Он смотрел. Не на тело. На меня. Его лицо, всегда такое бесстрастное, вдруг потеряло эту тень удовлетворения. Уголки губ, только что тронутые улыбкой, опустились. В его взгляде мелькнуло что-то… недовольство? Разочарование? Или, может быть, сожаление? Ему не понравилась ее смерть. Почему? Эсмеральда была одной из них. Верной. Преданной. Почему ее смерть вызвала эту тень на его лице? Я не знала. И уже не успела бы узнать. Потому что именно тогда началась бойня. Гарри Поттер вышел к мосту. Я не заметила, откуда он появился — просто вдруг оказался там, отдельно от всех, сжимая палочку так, будто она была единственной нитью, связывающей его с жизнью. Его очки сидели криво, мантия разодрана, на лице — смесь грязи, крови и той отчаянной, безумной решимости, которая делала его тем, кем он был. Идиотом. Героем. Идиотом-героем. Он направил палочку прямо на Регулуса Блэка. — Сектумсемпра! — блеклый свет вырвался из его палочки, но Регулус даже не шелохнулся. Заклинание ушло в сторону, впустую, разбившись о невидимый щит, выставленный кем-то из культистов. И тогда тишина взорвалась. Черные мантии ринулись вперед, как свора, учуявшая кровь. Заклинания засвистели со всех сторон, озаряя сумерки вспышками красного, зеленого, синего. Гарри отбивался — я видела, как его палочка танцует в воздухе, как он уворачивается, падает, вскакивает, но их было слишком много. И тогда из толпы защитников вырвались они. Близнецы Уизли. Фред и Джордж — две копии, две тени, два урагана. Они не бежали — они летели, их палочки работали синхронно, создавая такой шквал огня и дыма, что первые ряды Пожирателей отшатнулись. Рон Уизли метнулся следом, его лицо было перекошено страхом и яростью одновременно. Гермиона — вся собранность и холодный расчет — посылала заклинание за заклинанием, прикрывая Гарри с фланга. Гриффиндорцы. Все, кто мог держать палочку, бросились к мосту. Их было меньше. Намного меньше. Но они кричали, они бились, они падали и поднимались снова. Кто-то схватил меня за плечо. Я дернулась, готовая защищаться, но это был Эллиот. Его лицо, бледное до синевы, было перекошено ужасом, но действия были четкими. Он подлетел к Пэнси, которая так и сидела на земле, раскачиваясь и зажимая уши, схватил ее на руки и, не оглядываясь, рванул вглубь замка, в спасительную темноту коридоров. Я не стала медлить. Моя рука нашла другую — горячую, живую, с бешено бьющимся пульсом под кожей. Лоренцо смотрел на меня, и в его глазах больше не было вопроса. Было только одно: бежим. Мы убежали с поля боя, как испуганные животные. В мыслях было только желание дожить до утра. Коридоры Хогвартса, когда-то такие родные, теперь казались страшным лабиринтом. Мы мчались, не разбирая дороги, перепрыгивая через обломки, прижимаясь к стенам, когда мимо проносились чужие тени. Крики звучали то близко, то далеко, эхо металось по каменным сводам, сводя с ума. Воздух здесь, внутри, был другим — спертым, тяжелым, пропитанным страхом и кровью. Лоренцо бежал впереди, тащил меня за собой, его хватка была сильной настолько, что под его пальцами оставались синие следы. Меховая накидка давно осталась где-то там, у моста, свитер промок от пота, волосы прилипли ко лбу, но он не останавливался. — Сюда! — выдохнул он, резко сворачивая в знакомый проход. Я узнала эти стены, эти факелы. — В клубную комнату. Я дернула его руку, останавливая. — Нет. Не туда. Он обернулся, тяжело дыша. В его глазах мелькнуло непонимание. — Что? Это безопасно. Там скрытая комната, она нас спрячет. — Нет, Лоренцо. — Я говорила быстро, отрывисто, чувствуя, как каждая секунда промедления бьет по нервам. — Нельзя. Регулус знает. Он знает это место. Если мы пойдем туда, он найдет нас. Он всегда находит. — Откуда ты знаешь? — голос Лоренцо дрогнул. В его взгляде мелькнуло что-то новое. Подозрение. Боль. — Наоми, откуда ты знаешь, что знает Регулус? Я не могла ответить. Не могла сказать ему правду. Не здесь, не сейчас. — Просто поверь мне. Пойдем в другое место. В подземелья, в кухни, куда угодно, только не сюда. Но он не послушал. Беркшир рванул вперед, увлекая меня за собой, прежде чем я успела вырваться. Три шага до знакомой стены, десять — до картины. Три прохода туда-сюда. И дверь проявилась в камне — гладкая, манящая, обещающая безопасность. Мы снова здесь. Комната приняла нас — та самая, которую мы когда-то называли клубной. Мы спрятались за картиной, вжались в стены. Безопасность. Убежище. Только теперь я знала, что убежища не существует. Регулус знал это место. Регулус был здесь. Регулус всегда был здесь. В центре комнаты, прямо у зеркала Еиналеж, на полу лежала старая фотография. Она не могла оказаться здесь случайно — кто-то ее подкинул сюда намеренно. Я наклонилась и подняла ее. Пальцы дрожали, касаясь пожелтевших краев. Снимок был старым, очень старым — магловским, судя по матовой поверхности и отсутствию движения. На нем была изображена милая женщина. Ее светло-рыжие волосы мягкими волнами спадали на плечи, обрамляя лицо с высокими скулами и спокойными, чуть грустными глазами. Глядя на этот оттенок — редкий, почти золотистый, — я подумала, что она похожа на какой-то экзотический цветок. На тот, что растет в оранжереях, за которым нужен особый уход. Кажется, Эсмеральда любила такие цветы. Любила. Странно думать о ней в прошедшем времени. Но что же эта женщина? В ее руках, заботливо закутанное в кружево, лежало дитя. Мальчик. Крошечный, сморщенный, с едва пробивающимся пушком на голове — такой бывает только у новорожденных. А рядом, чуть склонив голову к плечу женщины, стоял мужчина. Лет тридцати пяти, не больше. На нем была смешная шляпка, как в иллюстрациях книг о детективах. Его взгляд был прикован ни к объективу, ни к жене, ни к зрителю. Он смотрел на лицо младенца. И улыбался. Не так, как улыбаются дети — широко и глупо. Не так, как улыбаются чужим людям — вежливо и пусто. А по-отцовски. Слегка, лишь тронув кончики губ, с какой-то затаенной, глубокой радостью, смешанной с изумлением. Я смотрела на эту улыбку, и внутри что-то переворачивалось. Медленно, тяжело, как большой камень на дне океана. В ней было столько любви, столько нежности, что на миг я забыла, где нахожусь. Забыла о войне, о смерти, о крови на своей рубашке. И… почему-то мне показалось, что я теперь была одна в той комнате, что за картиной. Тишина стала абсолютной. Даже огонь в камине перестал потрескивать. Свет сделался мягче, словно кто-то приглушил все источники, оставив только одну свечу надо мной. Я стояла посреди этого уютного, теплого пространства, держа в руках чужую память, и чувствовала себя чудовищно, непоправимо одинокой. — Наоми. Голос Беркшира вырвал меня из оцепенения. Я обернулась. Он стоял в паре шагов, его взгляд был прикован к фотографии в моих руках. Лицо его менялось прямо на глазах — краска отливала от щек, скулы заострились, глаза расширились, впиваясь в изображение с такой силой, будто он хотел прожечь его взглядом. Он шагнул вперед. Шаг. Еще один. И прежде чем я успела что-то сказать или сделать, он выхватил фотографию из моих пальцев. Движение было резким, почти грубым. Край снимка царапнул ладонь, оставляя тонкую красную полоску. Но я не почувствовала боли. Я вообще ничего не почувствовала. — Откуда? — его голос сорвался на хрип. Лоренцо смотрел на фотографию, переводил взгляд с женщины на мужчину, с мужчины на ребенка, и его дыхание становилось все более частым, поверхностным. — Откуда у тебя эта фотография? Откуда она у тебя? Он опустился на пол. Просто осел вниз, как тряпичная кукла, у которой перерезали нити. Одна его рука все еще сжимала снимок, вторая вцепилась в мою ногу — пальцы впивались в бедро сквозь колготки, оставляя синяки, но он, кажется, не замечал этого. — Откуда? — повторял он снова и снова, глядя на меня снизу вверх безумными, почти невидящими глазами. — Откуда она у тебя, Наоми? Я смотрела на него и не узнавала. Этот человек, всегда такой собранный, такой сильный, такой непоколебимый, сейчас сидел у моих ног, вцепившись в меня, как утопающий в спасательный круг. По его лицу было видно — он на грани. Еще секунда, и он кого-то убьет. Или себя. Или меня. Я не знала. Но я и сама не знала, почему эта фотография оказалась здесь. Ни эта комната, ни Еиналеж не дают ответов. Они лишь отражают. Он снова посмотрел на меня — долгим, испытующим взглядом. Считывал мою реакцию, мое лицо, мои глаза. Искал ложь. Искал правду. Искал что-то, чего я сама не могла ему дать. Потом, медленно, почти благоговейно, он провел пальцами по поверхности фотографии. Стер невидимую пыль. Аккуратно, стараясь не согнуть края, сложил снимок пополам. Еще раз. И еще. Спрятал в карман своих брюк. Поднялся. Отошел к стене. Прислонился спиной к прохладному камню, скрестил руки на груди. Лицо его стало маской — непроницаемой, холодной. Но глаза… глаза горели. — Или… вот что скажи, — голос его звучал ровно, слишком ровно. Это было страшнее крика. — Откуда ты его знаешь, Наоми? Откуда ты знаешь Регулуса? — Просто знаю. Слова вылетели раньше, чем я успела их поймать. Глупый, неосторожный ответ. Я увидела, как его челюсть сжалась, как желваки заходили под кожей. — Покажи руку, — сказал он. — Что? — Руку. Покажи левое предплечье. Сердце ушло в пятки. Рухнуло куда-то вниз, в самую бездну, оставляя в груди зияющую пустоту. Казалось, куда хуже? После всего, что случилось сегодня — после мертвого мальчика у аллеи, после смерти Эсмеральды, после бойни у моста, после этого безумного бегства — казалось, хуже уже быть не может. Так вот — было куда. Я медленно, словно во сне, подняла левую руку. Рукав пиджака, пропитанный чужой кровью, тяжело сполз вниз, обнажая запястье. А под ним — черные, извилистые линии рун, врезанных в кожу рукой Регулуса Блэка. Они пульсировали слабым, зловещим светом, будто живые. Лоренцо смотрел на них. Молча. Долго. Так долго, что я перестала дышать. А потом он поднял глаза, и я поняла: все, что было между нами — все эти годы, все взгляды, все невысказанные слова, вся нежность, которую мы прятали так глубоко, — все это сейчас висело на волоске. Но мой план дал о себе знать. Хоть я и придумала его за секунду — в тот самый миг, когда его пальцы сжали мою ногу, когда он спросил про фотографию, когда я поняла, что пропасть раскрылась у самых ног, — он работал. Работал безупречно. Я показала руны. Не метку. Руны. Те самые, что чернели на запястьях, те, что Регулус вырезал на моей коже. Я вытянула руку, развернула ее внутренней стороной вверх, и свет упал на извилистые линии, заставляя их мерцать. Лицо Лоренцо изменилось. Гнев, подозрение, боль — все это смешалось с чем-то новым. С недоумением. С тревогой. С тем особенным выражением, которое появляется у человека, когда он видит то, чего не понимает, но что явно важнее его подозрений. — Что это? — его голос сел до шепота. Он забыл о метке. Забыл, зачем просил показать руку. Его пальцы, только что впивавшиеся в мою ногу, теперь осторожно, почти невесомо коснулись черных линий. — Наоми… кто это сделал? Я смотрела на него сквозь ресницы, позволяя тени падать на лицо, делая выражение более уязвимым, более искренним, чем оно было на самом деле. Внутри разрасталось что-то горячее, трепетное — восторг от того, как легко он повелся. Как послушно сошел с тропы, ведущей к правде, на тропу, ведущую к жалости. Хитрость пела в крови сладким ядом. Мне тут же захотелось громко засмеяться и начать танцевать прямо у всех на глазах. То чувство, когда вся жизнь перенеслась перед глазами, но остановилась прямо в нужном моменте, не давая упасть с ног. — Регулус, — выдохнула я, и имя прозвучало как проклятие, как признание в самом страшном грехе. — Когда я была у Блэков. Он… это не метка, Лоренцо. Это другое. Это… я не знаю, зачем. Но это не то, что ты думаешь. Мой голос дрожал. Идеально. В нужных местах. Я сама почти поверила. А дальше — звук. Резкий, скрежещущий, отвратительный звук сдвигаемой каменной плиты. Лоренцо дернулся, обернулся на шум. Я, не теряя ни секунды, рванула рукав вниз, прижала ладонь к ткани. Картина со змеей, тяжелая, в массивной раме, медленно отъезжала в сторону, открывая темный проем. И на пороге, освещенные дрожащим светом факелов из коридора, стояли они. Драко. Пэнси. Эллиот. Теодор. Четверо. Живые. Здесь. — Вы напугали нас, — Теодор первым бросился внутрь комнаты, его лицо было бледным, осунувшимся, но глаза горели тем особенным огнем, который зажигает только адреналин. Он мягко, почти заботливо схватил меня за плечо, заглядывая в лицо. — Все нормально? — Да, — ответил за меня Лоренцо. Его голос был ровным. Спокойным. В нем не осталось ни следа того напряжения, что висело между нами минуту назад. Он шагнул ближе к группе, встал так, чтобы прикрывать нас всех, и повторил: — Теперь все хорошо. Кажется, он больше не видел во мне угрозу. Или, по крайней мере, отодвинул свои вопросы на потом, спрятал их в тот же карман, куда убрал фотографию. Оно и хорошо. Мне нужно было время. Время, чтобы придумать следующую ложь. Пэнси до сих пор плакала. Негромко, почти беззвучно, но слезы катились по ее щекам непрерывным потоком, смывая дорогую косметику, оставляя темные дорожки. Ее рука мертвой хваткой вцепилась в рукав рубашки Драко, сминая и до того мятую ткань. Сам Драко стоял, задрав голову, и с невыразимым раздражением рассматривал трещины на потолке. Даже в такой момент, когда мир рушился, когда его отец только что убил ребенка на его глазах, у него находились силы на эту театральность. Поражало. Или, может быть, это была единственная защита, которую он знал. — Здесь нельзя оставаться, — голос Эллиота прозвучал резко, как пощечина. Он оглядел комнату, убедился, что все целы, и мотнул головой в сторону открытого прохода. — В замке сейчас опаснее, чем снаружи. Там стены рушатся, заклинания рикошетят, коридоры блокируются. Если мы останемся здесь, нас просто завалит, и никто не придет искать. — И что ты предлагаешь? — Теодор все еще держал руку на моем плече. — Высунуть головы и пойти на верную смерть? — Я предлагаю спрятаться в толпе, — Эллиот говорил быстро, четко, будто уже все продумал. — Там, где много народу. Пожиратели не будут выцеливать каждого в общей массе. Они ищут конкретных. Поттера. Директора. Школьных героев. Пэнси всхлипнула громче, вытирая нос тыльной стороной ладони. Ее голос, когда она заговорила, был хриплым, срывающимся, но слова звучали отчетливо: — Мы… мы с Эллиотом наблюдали в окно, пока бежали сюда. Там… — она сглотнула, борясь с новой волной слез. — Троица до сих пор сражается против Регулуса. А туда же подоспел и… и он. Волан-де-Морт. Они все там. У моста. Тишина повисла в комнате, тяжелая, как могильная плита. — И будет странно, если нас там не будет, — закончил за нее Эллиот. — Если мы, ученики, не покажемся, когда решается исход всего. Потом спросят — а где были вы? Почему прятались? Драко наконец опустил голову и посмотрел на нас. В его глазах была пустота. Абсолютная, выжженная пустота, которая страшнее любой истерики. — Пошли, — сказал он коротко. И первый шагнул к выходу. Спустя считанные минуты мы вышли на площадку перед мостом. И мир остановился. Разруха, которую я видела раньше, была ничем по сравнению с тем, что открылось сейчас. Главный вход в замок, гордость Хогвартса, превратился в груду камней. Колонны лежали, перегородив проход, словно поверженные великаны. Земля была взрыта, изрыта, в некоторых местах оплавилась до стеклянного блеска от слишком сильных заклинаний. И тела. Около десятка тел учеников были разбросаны по площадке. Кто-то лежал неестественно вывернувшись, кто-то — свернувшись калачиком, будто пытался спрятаться от смерти. Красные, желтые, синие, зеленые шарфы и значки — все цвета перемешались в этой кровавой каше. Я видела, как грудь одного юноши еще слабо вздымалась — еле дышащего, в забытьи. Рядом с ним, на изрезанных коленях, стояла девушка, трясущимися руками пытаясь зажать рану, но кровь текла сквозь пальцы, и ничего нельзя было сделать. Ее волосы заслоняли его лицо. Но теперь, когда она свернулась от боли и паники, я увидела того юношу. Это был Фред Уизли. Запах. Боги, этот запах. Медь крови. Гарь. Озонированный воздух после смертельных заклятий. И что-то еще, сладковато-тошнотворное, от чего желудок сжимался в спазме. Мы вжались в толпу, что собралась у края площадки. Здесь были и ученики, и несколько профессоров, и просто какие-то люди, которых я не узнавала. Все смотрели в одну точку. В центр площадки. Там, в десяти метрах от нас, стоял Гарри Поттер. Он был один. Его очки треснули, мантия висела лохмотьями, лицо залито кровью — своей или чужой, невозможно понять. Но он стоял. Прямо. Сжимая палочку так, будто она была единственной настоящей вещью в этом кошмаре. А перед ним, в десяти метрах, стояли двое. Волан-де-Морт. Его лицо, белое, как кость, было обращено к Гарри. Он не улыбался. Он просто смотрел, и в этом взгляде было столько силы, столько давящего, ледяного превосходства, что воздух вокруг, казалось, замерзал. И рядом с ним — Регулус Блэк. — Ты ведь был отличным учеником, Регулус, — голос Альбуса Дамблдора прозвучал неожиданно громко и спокойно. Директор стоял чуть поодаль, его палочка была опущена, но в самом этом жесте чувствовалась такая сила, что даже Лорд на мгновение перевел на него взгляд. — Я помню твои работы по трансфигурации. Помню, как ты помогал младшекурсникам с зельями. В тебе был свет, мальчик. Куда он делся? Блэк даже не посмотрел на него. Он смотрел куда-то вдаль, поверх голов, поверх разрушенного замка, поверх всего этого ада. Туда, где, может быть, был его ответ директору. Или не было ничего. А потом его взгляд сместился. Медленно, будто нехотя, он обвел глазами толпу. Скользнул по лицам учеников, по профессорам, по тем, кто прижимался друг к другу в ужасе и надежде. — Регулус, — голос Лорда прозвучал тихо, но в этой тишине, наступившей после слов Дамблдора, его услышали все. — У нас есть дело поважнее, чем разглядывать школьников. Блэк посмотрел на меня. Этот взгляд прожигал насквозь, проникал под кожу, находил дорогу к тем черным линиям, что оплетали мои запястья. И руны отозвались. Сначала слабым пульсом, потом — нарастающим жжением, будто кто-то водил раскаленной иглой по внутренней стороне рук. — Наоми, — голос Лоренцо донесся откуда-то издалека, приглушенный, словно через толщу воды. — Ты побледнела. Я не могла ответить. Жжение переросло в боль, острую, пронзительную, и боль эта имела направление. Она тянула меня вперед. К нему. К Регулусу. Нет. Я уперлась каблуками в каменную крошку, вцепилась свободной рукой в рукав Лоренцо. Но тело уже не слушалось. Руны пели, руны приказывали, руны были сильнее моей воли. — Наоми? — теперь в голосе Лоренцо звучала тревога. — Что с тобой? Я сделала шаг. Потом еще один. Лоренцо схватил меня за локоть, но моя рука выскользнула с неестественной легкостью. Словно не я управляла своими мышцами, а кто-то другой дергал за ниточки. — Наоми, стой! — крикнул Теодор. — Берч! — громко прохрипел Малфой. Но я уже вышла из толпы. — О, — голос Регулуса прозвучал мягко, почти ласково. Он даже не обернулся ко мне, продолжая смотреть на Гарри и Дамблдора. Но я знала — это он. Это его воля ведет меня. — Какая послушная. Я шла. Ноги несли меня через площадку, мимо тел, мимо застывших в ужасе людей. В правой руке все еще была зажата палочка. Я смотрела на нее и не понимала, зачем я ее держу. — Наоми, вернись! — Лоренцо рванул за мной, но Эллиот перехватил его, что-то зашептал, удерживая. Я подошла к Регулусу. Остановилась в двух шагах. Запах его парфюма — сандал, дым, что-то холодное — ударил в ноздри, и от этого запаха руны запели громче. — Умница, — он наконец повернул голову и посмотрел на меня. В его темных глазах плясали отблески пожаров. — Ты знаешь, что делать. Я знала. Боль в запястьях стала невыносимой, она диктовала, она требовала. Моя рука поднялась сама. Палочка нацелилась. Но не на Регулуса. Мимо него. На старика в серебряных одеждах, что стоял чуть поодаль, опустив свою палочку в бессмысленном жесте мира. На Альбуса Дамблдора. — Нет, — выдохнула я. Собственным голосом, который прозвучал тихо, жалко, беспомощно. — Нет, пожалуйста, нет… Но руны уже горели огнем. Регулус улыбался — той самой своей улыбкой, которая не касалась глаз. — Авада Кедавра, — произнесли мои губы. Зеленая вспышка вырвалась из моей палочки. Дамблдор даже не пытался защищаться. Может, не успел. Может, не ожидал. Может, увидел в моих глазах что-то, что заставило его замереть на долю секунды. Свет ударил ему в грудь. Тело директора, такое хрупкое под тяжелыми одеждами, отбросило назад. Он упал. Медленно, будто во сне. Белая борода окрасилась красным, очки слетели и разбились о камни. Тишина. Абсолютная, леденящая тишина, которая бывает только в самые страшные моменты жизни. А потом закричали все. — ПРОФЕССОР! Гарри рванул вперед, но его перехватил кто-то из авроров. Он вырывался, кричал, бился, его лицо было залито слезами и кровью, и в этом крике было столько боли, что у меня заложило уши. Я смотрела на свои руки. На палочку, из которой только что вылетела смерть. На руны, которые все еще пульсировали, но теперь слабее, будто насытившись. — Наоми! — Лоренцо вырвался из рук Эллиота и бежал ко мне. Его лицо было перекошено, в глазах плескалось то, чего я не могла вынести. Не гнев. Ужас. Ужас за меня. — Наоми, что ты наделала? Я не знала. Я не знала, что я наделала. — Теперь твоя очередь! — голос Волан-де-Морта перекрыл общий крик. Его глаза горели яростью, палочка была направлена прямо на Гарри. Но Гарри уже не слушал. Он поднялся, оттолкнув тех, кто пытался его удержать. Его палочка смотрела в небо, лицо было белым как мел, а в глазах горело то, что бывает только у людей, которым больше нечего терять. — Авада Кедавра! — закричал Волан-де-Морт. Зеленый свет полетел в Гарри. И в этот миг между ними выросла черная фигура. Северус Снейп. Заклинание ударило ему прямо в грудь. Он не пытался защищаться, не поднял палочку — он просто стоял, раскинув руки, загораживая Поттера собой. На одно мгновение наши взгляды встретились. В его черных глазах не было боли. Не было сожаления. Было только что-то… похожее на облегчение. Он падал медленно. Медленнее, чем Дамблдор. Черная мантия развевалась, как крылья подбитой птицы. Гарри подхватил его, не давая упасть, и что-то кричал, но я не слышала слов. Только вой. Вой, который рвался из груди мальчика, потерявшего всех. — ЭКСПЕЛЛИАРМУС! Гарри вскинул палочку, и из нее вырвался не просто луч — волна света, силы, отчаяния. Она ударила в Волан-де-Морта, и палочка Лорда вылетела из его руки, описав дугу в воздухе. Но заклинание не остановилось. Оно ударило в него самого, и тот покачнулся, схватившись за грудь. — Не… — его глаза расширились. — Это невозможно… Он падал. Медленно, как и все сегодня. Как Дамблдор. Как Снейп. Как те дети у входа. Волан-де-Морт, Темный Лорд, повелитель страха — лежал на камнях Хогвартса, и его тело рассыпалось, превращалось в пепел, уносимый ветром. Тишина. Снова тишина. — Нет! Визгливый, истеричный крик разорвал воздух. Беллатриса Лестрейндж выскочила из-за обломков, ее глаза горели безумием, волосы растрепались, палочка была направлена в толпу. — Вы! — она обвела рукой оставшихся учеников. — Вы думаете, это конец? Это только начало! Мы еще вернемся! Мы еще покажем вам! Она металась по площадке, как раненый зверь, и вдруг остановилась. Ее взгляд упал на нашу группу. На Драко. На меня. — А вы, — ее губы растянулись в безумной улыбке. — Вы думаете, что вы теперь герои? Что вас простят? Она шагнула ближе. Толпа расступилась перед ней, как вода перед акулой. — Посмотрите на них! — закричала Беллатриса, указывая на Драко дрожащим пальцем. — На этого мальчишку Малфоя! Сын моего дорогого кузена! Верный слуга Лорда! У него такая же метка, как у меня! Драко побелел. Его рука инстинктивно дернулась к левому предплечью, но он заставил себя не прикасаться. Пэнси рядом с ним замерла, ее глаза расширились от ужаса. — И она! — палец Беллатрисы переместился на меня. — Дрянная Наоми Берч! Я видела ее в доме Блэков! Я видела, как Регулус ставил ей метку! Она наша! Предательница, убившая Дамблдора! Толпа загудела. Я чувствовала на себе сотни взглядов. В них было все: шок, отвращение, ненависть, неверие. Кто-то уже поднимал палочки, направляя на меня. Кто-то кричал: «Убийца!» И среди всего этого хаоса я искала одно лицо. Лоренцо. Он стоял в десяти шагах. Его лицо было белым, как мел. Глаза смотрели на меня, и в них больше не было ужаса за меня. В них было то, чего я боялась больше всего на свете. В них было узнавание. — Метка, — прошептал он одними губами. — Ты показала мне руны… чтобы я не увидел метку. Я не могла отрицать. Не могла ничего сказать. Только стоять под этим взглядом, под взглядами всей толпы, чувствуя, как руны на запястьях пульсируют в такт бешено колотящемуся сердцу. — Предательница, — прошелестело в толпе. — Убийца. Культистка. Слова обтекали меня, как вода. Я смотрела только на Лоренцо. И видела, как свет в его глазах гаснет.