1 часть

1943 год. Война, казалось, лишь сгущала тени над миром, но это утро, пятый час двадцать минут, дышало особой свежестью. Деревня ещё спала, укрытая ласковым туманом, что стелился по траве и обнимал потемневшие от времени избы. Лишь на берегу реки, что вилась змейкой сквозь лес, уже кипела жизнь. — Катя! Беги сюда! Вода тёплая! — звонкий голос, полный беззаботной радости, разорвал предутреннюю тишину. Аня, подруга Кати с самых пелёнок, уже стояла по пояс в воде, счастливо плескаясь и подставляя лицо первым лучам восходящего солнца. Её светлые, будто выгоревшие на солнце, волосы разметались вокруг головы, а ярко-голубые глаза сияли весельем. Катя, стройная и грациозная, со своей копной тёмно-каштановых волос и глубокими, цвета лесной чащи, глазами, ещё колебалась на берегу. "Теплая, значит?" — промелькнуло у Кати. Она знала Аню – та могла и в проруби купаться, приговаривая, что "освежает". — "Подожди! Завяжу волосы!" Ловкие пальцы быстро собрали длинные пряди в тугой пучок. Завязав его, Катя решительно шагнула к реке. Её босые ступни погрузились в холодную воду, и девушка ахнула. — Аня! Да она же ледяная! — вскрикнула Катя, пытаясь отступить, но было поздно. Аня, с озорной улыбкой, протянула руку, крепко схватила Катю за запястье и резко потянула на себя. Катя потеряла равновесие и с головой погрузилась в студеную воду. Вынырнув, она закашлялась, а потом, рассмеявшись, начала яростно плескать Аню, и та в ответ принялась брызгать на неё с удвоенной силой. Их крики и смех разносились над рекой, нарушая покой спящего леса, но никого не тревожа. В небольшой деревне, где обитало всего около ста пятидесяти душ, каждый знал каждого. Люди жили тесно, поддерживая друг друга в эти тяжёлые времена. И мало кто мог бы сказать, что Катя и Аня были просто подругами. С пяти лет, с той самой детской площадки, они были неразлучны, как две половинки одного целого. Казалось, совсем недавно им исполнилось по восемнадцать — возраст, когда мир должен был лежать у ног, а не утопать в войне. В эти минуты, когда холодная вода бодрила тело, а смех подруги заглушал привычную боль в груди, Катя на мгновение забывала о своей болезни, о нелюбви родителей, о далёкой, но незримой угрозе войны. Была лишь Аня, солнце и река, дарящие краткое, но бесценное ощущение жизни. Смех Кати и Ани долго ещё отдавался эхом над рекой. Они плескались, ныряли, устраивали настоящие водные баталии, забыв обо всём на свете. Холод отступал, уступая место бодрости и тому особому ощущению свободы, которое дарило только раннее летнее утро. Над лесом показалось солнце, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона, а водную гладь — в мириады искрящихся брызг. Девушки лежали на спине, покачиваясь на волнах, глядя в бездонное небо, где ещё мерцали последние звёзды. Казалось, война, горе, болезнь – всё это лишь дурной сон, от которого можно отмахнуться здесь, в прохладных объятиях реки. Наконец, когда небо окончательно посветлело, и деревня, должно быть, уже начала просыпаться, Аня толкнула Катю в бок. — Ну что, Ларьева, хватит? А то Людмила Николаевна тебе такой нагоняй устроит, что и до следующей весны забудешь, что такое речка. Катя грустно кивнула. "Людмила Николаевна" – так она называла свою мать, когда хотела подчеркнуть её строгость и официальность. Мысли о доме, о родительских косых взглядах, о Маше, которая сейчас, наверное, уже завтракала, вернули её в суровую реальность. Они быстро вышли из воды, вытерлись заранее припасёнными полотенцами и натянули свою простенькую одежду. С первыми петухами, когда ещё не все домочадцы встали, им нужно было незаметно вернуться. Девушки шли по узкой тропинке, петлявшей вдоль лесной опушки, стараясь ступать как можно тише, прислушиваясь к каждому шороху. Сердце Кати, и без того слабое, отбивало тревожную дробь не от болезни, а от предвкушения возможного разоблачения. Впрочем, и Аня нервно поглядывала по сторонам. Деревенская околица показалась совсем близко, когда из-за куста орешника внезапно выскочил парнишка. Пятнадцатилетний Данил, с растрёпанными русыми волосами и цепким, любопытным взглядом, стоял, скрестив руки на груди, и самодовольно ухмылялся. Его тощие плечи ещё не были пригодны для солдатской шинели, но дух «наблюдателя» процветал в нём пышным цветом. В деревне Данила знали как главного «стукача»: он обожал докладывать о малейших шалостях, сплетнях и нарушениях порядка. Для него это было своего рода развлечение и способ почувствовать свою значимость в мире взрослых, куда ему пока не было доступа. — Ага! Попались, голубушки! — пробасил Данил, стараясь придать голосу как можно больше важности, но в его глазах прыгали мальчишеские искорки. — Купаетесь, значит, когда все нормальные люди работают? А ну-ка, объяснитесь! Или мне к взрослым бежать. Катя и Аня вздрогнули от неожиданности, а затем на их лицах проступило знакомое выражение досады и злости. Они не просто недолюбливали Данила – они его терпеть не могли. Этот мелкий соглядатай был настоящей напастью для всей деревенской молодежи: что ни произойдёт, что ни скажи – тут же бежал докладывать взрослым, а потом приходилось выслушивать нравоучения и выдумывать оправдания. — Слушай, мелкий, не лезь не в своё дело! — выпалила Аня, выставляя палец в сторону Данила, словно стараясь проткнуть им его самодовольную ухмылку. — Иди лучше свои грибы собирай, пока дядя Миша не дал тебе по шее за безделье. Данил лишь еще шире расплылся в улыбке, показывая щербатый ряд зубов. Угроза Ани его нисколько не тронула – напротив, она лишь подстегнула его стукаческое рвение. — А я вот считаю, что это как раз мое дело! Дисциплина должна быть! — важно заявил он, выпятив грудь. — Вы, девушки, знаете, что сейчас за время? Война идет! А вы тут, значит, лягушек пугаете? Да еще и по утру, когда вся деревня уже на ногах! Катя, молчавшая до этого момента, почувствовала, как привычный приступ одышки сдавил грудь. Уговоры и угрозы с Данилом не работали. — Данил, мы просто... — начала она, пытаясь подобрать слова, но парень ее перебил. — Просто гуляли? — ехидно протянул он. — Ну-ну. Павел Андреевич очень обрадуется такой «прогулке». И Людмила Николаевна тоже. Они же так любят, когда Катерина Андреевна не слушается. В голосе Данила сквозила неприкрытая насмешка, и Катя почувствовала, как краска приливает к её бледным щекам. Он прекрасно знал, как к ней относятся родители, и бил именно в это больное место. Аня сжала кулаки, готовая ринуться на парня, но Катя удержала её за руку. — Не стоит, Аня, — тихо прошептала она. Бесполезно. Данил уже принял своё решение. Парень торжествующе посмотрел на них, словно кот, поймавший мышей. — Ну, всё! Считайте, я ничего не видел, если... — он сделал многозначительную паузу, явно наслаждаясь моментом. — Если вы мне принесете... три спелых яблока с колхозного сада. Тех, что самые большие и красные! Иначе — к Павлу Андреевичу! Он знал, что яблоки с колхозного сада были почти на вес золота, особенно сейчас, когда каждый фрукт был на счету, а за воровство могли серьезно наказать. Сказав это, Данил развернулся и, бросив на девушек последний победный взгляд, зашагал прочь по тропинке, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию. Катя и Аня остались стоять посреди дороги, опустошенные и злые. — Вот же... гадёныш! — прошипела Аня, притопнув ногой. — Три яблока! Да я лучше ему сама уши оторву! Катя лишь покачала головой, чувствуя, как силы покидают ее. Её голова кружилась, а сердце, казалось, стучало где-то в горле. Три яблока — это было не просто яблоко. Это был унизительный налог за мгновения свободы, и теперь им предстояло решить, как его выплатить, чтобы избежать куда более сурового наказания дома. Особенно для Кати.