2 часть

С тяжелым сердцем девушки двинулись дальше. Чтобы избежать новых встреч и возможных расспросов, они решили обойти деревню по самой кромке, держась теней, отбрасываемых густыми зарослями кустарника и редкими деревьями. Каждый шорох в лесу, каждый отдаленный лай собаки заставлял их вздрагивать и замирать, прислушиваясь. Утро окончательно вступило в свои права, воздух наполнился запахом росы и свежеиспеченного хлеба, доносившимся из пекарни, где, должно быть, уже вовсю трудился отец Мишки. А значит, и в других домах жизнь начинала кипеть. Для Кати эта прогулка была настоящим испытанием. Боль в груди усилилась, каждый вдох давался с трудом, а лёгкие казались наполненными свинцом. Её бледное лицо было покрыто испариной, а ноги едва слушались. Страх быть замеченной, страх перед наказанием, страх за то, что мать снова отвернется от неё, смешивались с привычным, но от этого не менее острым, ужасом перед собственной болезнью. Она понимала, что эта выходка могла стоить ей не только родительского гнева, но и драгоценных часов жизни. Наконец, показались знакомые очертания их домов. Они стояли на разных концах одной улицы, и теперь им предстояло расстаться. Не говоря ни слова, Катя и Аня остановились. В их глазах читалась общая усталость, досада и молчаливая благодарность за те минуты забытья на реке. Они крепко обнялись, это объятие было пропитано теплотой глубокой дружбы и ощущением общей тайны, которую им теперь предстояло нести. — Удачи, Катюха, – прошептала Аня, слегка сжимая её руку, будто передавая часть своей силы. — И тебе, Ань, – ответила Катя, её голос был чуть сиплым, но глаза горели искренней привязанностью. И они разошлись, каждая в свою сторону. Аня, хоть и нервничала, всё же выглядела более решительной. Катя же побрела к своему дому, и с каждым шагом предчувствие чего-то недоброго нарастало. Её сердце билось неравномерно, а в голове стучали слова Данила о Павле Андреевиче и Людмиле Николаевне. Она дошла до знакомой калитки, покосившейся от времени. Тихонько открыв её, Катя постаралась закрыть так же бесшумно, но металл всё равно жалобно скрипнул в предутренней тишине. Этот звук показался ей оглушительным, словно колокол, возвещающий о её прибытии. Она замерла, затаив дыхание, прислушиваясь. В доме царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь отдаленным потрескиванием дров в печи, доносившимся из кухни. И тут Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок, мгновенно вытеснив всю остаточную радость от встречи с Аней. Свет в окнах кухни горел ярким, желтоватым пятном, проливаясь на землю сквозь занавески. Это не было похоже на случайность. Обычно в это время суток дом Ларьевых ещё спал, погруженный в темноту. Этот свет был сигналом, красным флагом, предупреждающим о буре. Она чувствовала, что будет. Так как свет горел, это могло означать только одно: её побег из дома заметили. Сердце Кати, и без того работавшее на пределе, забилось быстрее, отзываясь тупой болью в груди. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь, но воздух казался густым, наэлектризованным ожиданием. Тихонько открыв скрипучую калитку своего двора, Катя постаралась закрыть её так же бесшумно, но металл всё равно жалобно скрипнул в предутренней тишине. Этот звук показался ей оглушительным, словно колокол, возвещающий о её прибытии. Она замерла, затаив дыхание, прислушиваясь. В доме царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь отдаленным потрескиванием дров в печи, доносившимся из кухни. И тут Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок, мгновенно вытеснив всю остаточную радость от встречи с Аней. Свет в окнах кухни горел ярким, желтоватым пятном, проливаясь на землю сквозь занавески. Это не было похоже на случайность. Обычно в это время суток дом Ларьевых ещё спал, погруженный в темноту. Этот свет был сигналом, красным флагом, предупреждающим о буре. Она чувствовала, что будет. Так как свет горел, это могло означать только одно: её побег из дома заметили. Сердце Кати, и без того работавшее на пределе, забилось быстрее, отзываясь тупой болью в груди. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь, но воздух казался густым, наэлектризованным ожиданием. Катя тихонько надавила на ручку входной двери. Та бесшумно подалась, впуская её в темный коридор, пахнущий деревом и дымом. Она также осторожно прикрыла дверь, и скрип, который она ожидала, не прозвучал – или же она просто его не расслышала сквозь грохот собственного сердца. В коридоре царил мрак, но из глубины дома, со стороны кухни, лился тусклый, но настойчивый желтый свет. Остальные комнаты, насколько Катя могла судить, были погружены во тьму. Значит, Маша точно спала, младшая сестра, спящая безмятежным сном ребенка, которому не нужно было красться домой до рассвета. Это была хоть какая-то крошечная отрада. Вот только вопрос: кто сидел на кухне? Мама или папа? Или, что было страшнее всего, оба? Эта мысль пронзила Катю, заставляя внутренне сжаться. Гнев матери был суров, но привычен. Гнев отца – это была тяжёлая, почти физическая давящая сила. Медленно, стараясь не производить ни малейшего шороха, Катя сняла свои простые кроссовки, поставив их аккуратно у стены. Она ступала на носочках по холодному дощатому полу, продвигаясь к источнику света. Каждый шаг казался вечностью, каждый вдох давался с трудом, легкие жгло, но она заставляла себя двигаться. Подойдя к приоткрытой двери кухни, Катя замерла. Её сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Через узкую щель она увидела её. Мать. Людмила сидела за столом, спина прямая, руки сложены на столе, как и много лет назад, когда Катя, будучи маленькой, боялась её строгости. Керосиновая лампа на столе отбрасывала на её лицо резкие тени, подчеркивая сжатые губы и глубокие складки у глаз. На лице матери застыло серьезное выражение, не выражающее ни гнева, ни печали – лишь ледяное, безмолвное ожидание. И Катя поняла: мать не спит уже давно. Людмила Андреевна услышала её ещё в тот момент, когда Катя тихонько открыла входную дверь. Каждый скрип калитки, каждый шорох на крыльце – всё было услышано. И сейчас, сидя там, в тишине, мать ждала. Ждала, когда дочь сама войдет в этот круг света, чтобы наконец объяснить свой очередной проступок. Катя стояла в дверном проёме, вдыхая густой, тяжёлый воздух кухни. Сердце судорожно сжималось, а лёгкие горели от боли, но это было привычно. Она молилась – не словами, а всем своим существом – о снисхождении, о том, чтобы этот разговор был не таким горьким и отстранённым, как обычно. Но знала, что надежда эта тщетна. Глубоко выдохнув, словно сбрасывая с себя последний щит, она сделала шаг вперед, полностью открывая дверь. Мать даже не шелохнулась. Сидела всё так же, прямая и неподвижная, её взгляд был устремлен куда-то в пустоту на стене напротив, за которой, вероятно, уже начинали просыпаться первые птицы. Казалось, она была высечена из камня, олицетворяя собой безмолвный упрёк, который Катя чувствовала каждой клеточкой своего тела. Только едва заметное движение кадыка выдавало, что она жива и дышит, и всё это время просто терпеливо ждала. — Мам... – голос Кати прозвучал тонко, почти неразборчиво, растворяясь в гнетущей тишине. Она сделала ещё один шаг, но остановилась, не решаясь подойти ближе к столу. – А почему ты не спишь? – добавила она, и эти слова прозвучали глупо и неуклюже, даже для неё самой. Конечно, она знала, почему. В тот же миг, словно по невидимому сигналу, Людмила Николаевна медленно, но решительно повернула голову. Её взгляд, до этого устремлённый в никуда, теперь впился в Катю. В нём не было ярости, не было даже обычной для материнского гнева злости. Была лишь та же глубокая усталость, смешанная с разочарованием, которая Кате была знакома до боли. Но сейчас к ним примешивалось что-то ещё – холодное, отчуждённое знание, которое заставило Катю съёжиться. Словно мать уже давно знала о её приходе и о её вине, и просто терпеливо ждала. Мать медленно, с какой-то изнурительной тщательностью оглядела Катю с ног до головы. Этот взгляд, скользящий по её лицу, по немного помятой, простенькой одежде, по влажным прядям, выбившимся из тугого пучка на затылке, был тяжелее любого упрека. В нем читалась не только внимательность, но и неодобрение, предрекающее неизбежное. Катя почувствовала, как её щёки покрываются краской, а сердце заколотилось ещё сильнее, отдаваясь тупой болью в груди. Она старалась выглядеть как можно более невинно, но знала, что обмануть мать не удастся. Мокрые волосы были неоспоримым доказательством. Людмила тяжело вздохнула – звук этот наполнил кухню, словно свинцовый груз, а затем произнесла, и её голос был тих, но абсолютно серьёзен, без тени привычной полуулыбки: - Где ты была?-Катя слегка вздрогнула. Голос матери был строг, лишен привычной мягкости, которая, впрочем, никогда и не предназначалась ей. Он был выкован из стали, и каждая буква врезалась в слух, заставляя внутренне сжаться. — Я... гуляла... — прошептала Катя, её голос был едва слышен, такой же слабый, как и её силы. Ложь давалась с трудом, но правда была немыслима. Как объяснить матери, что эта "прогулка" была единственным способом вдохнуть полной грудью, единственным мгновением, когда она чувствовала себя живой, а не приговоренной? Людмила Николаевна нетерпеливо ударила пальцами по столу. Один, два, три глухих удара, каждый из которых отдавался в Катином сердце. Взгляд её стал ещё острее, и теперь в нём проскользнула искорка гнева, отчего Катя совсем съёжилась. — Катя, я ненавижу, когда ты что-то мямлишь! — Голос матери, хоть и оставался тихим, теперь был пропитан нескрываемым раздражением. — Где ты была? — Она повторила вопрос, и теперь это было уже не требование объяснений, а безжалостное давление, не оставляющее шансов на увёртки. В каждом слове читалось: "Я знаю, что ты лжёшь. Не смей мне врать." Катя слегка испугалась. Отголосок боли, лёгкое покалывание в сердце, разбудило Катю от оцепенения, напомнив о её хрупкости, о каждом украденном часе. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь, и теперь её голос прозвучал чуть громче, почти отчаянно: — Я была на речке, — сказала она, не поднимая взгляда, перебирая пальцы, сжатые в замок на коленях. Ей было до боли стыдно, не только за ложь, но и за то, что ей приходилось лгать, чтобы хоть на миг почувствовать себя живой. Мать Кати сначала промолчала. Ее взгляд по-прежнему был устремлен куда-то в стену, словно она обдумывала сказанное, взвешивала каждое слово Кати на невидимых весах. Тишина снова сгустилась, стала давящей и невыносимой, лишь прерываемая отдаленным потрескиванием дров в печи. Катя чувствовала, как напряжение нарастает, и её собственное больное сердце отбивало тревожную дробь. Затем Людмила Николаевна произнесла, не поворачивая головы, не взглянув на дочь: — С кем? Катя не ответила. Ком в горле стал ещё больше, преграждая путь любым звукам. Она знала, что молчание – это худший ответ, но слова застряли. Как будто она пыталась выиграть хоть секунду, хоть мгновение, прежде чем погрузиться в неизбежное. Это разозлило мать. Едва заметное движение челюсти, легкое напряжение в плечах – и голос прозвучал снова, теперь ещё серьёзнее, ещё холоднее. В нём не осталось ни капли отстраненности, только стальная непреклонность. — С кем. — Это было не вопрос, а приказ. Катя сжалась, закрыла глаза на мгновение, пытаясь отогнать дурноту. Ей казалось, что её сердце вот-вот разорвется от напряжения и страха. — С Аней... — прошептала она, и эти слова были почти неразличимы, едва вырвавшись из её стеснённой груди. Правда, которую она так старалась утаить, потихоньку просачивалась сквозь тонкую завесу лжи, делая её уязвимой. — С Аней... — прошептала Катя, и эти слова были почти неразличимы, едва вырвавшись из её стеснённой груди. Правда, которую она так старалась утаить, потихоньку просачивалась сквозь тонкую завесу лжи, делая её уязвимой. Людмила Николаевна наконец отвела взгляд от стены и медленно перевела его на дочь. В её глазах не было удивления, скорее глубокая, давняя усталость от Катиных проступков. Она выпрямилась, и этот жест сделал её фигуру ещё более строгой, ещё более властной. — Аня, — произнесла мать, и в её голосе сквозила нотка неодобрения, словно само имя подруги было синонимом неприятностей. — Ну, конечно. И что же вы с Аней делали на речке... в пятом часу утра, Катя? — Последние слова прозвучали с особой, ледяной отчетливостью, будто Людмила Николаевна произносила их по слогам, чтобы Катя до конца осознала всю абсурдность своего оправдания. Катя подняла глаза, пытаясь встретиться с взглядом матери, но тут же опустила их. Ей было невыносимо стыдно, и одновременно нарастало глухое отчаяние. Она не могла сказать правду – ни о том, как отчаянно ей хотелось хоть на миг сбросить с себя груз болезни, ни о том, как каждое мгновение свободы было для неё дороже золота. — Мы... мы просто... — Катя запнулась, пытаясь найти подходящие слова, которые могли бы прозвучать хоть сколько-нибудь убедительно. — Просто купались, мам. Там так хорошо было... Мать издала короткий, сухой смешок, лишенный всякого веселья. Это был звук полного неверия и разочарования. — Купались? — повторила она, словно смакуя каждое слово. — В такое время? Когда нормальные люди или спят, набираясь сил для работы, или уже на ногах, готовясь к новому дню. Когда отец твой встал ещё затемно, чтобы проверить скотину, а Маша… Маша мирно спит в своей кровати, и ей не нужно прятаться от глаз, потому что она не делает глупостей. Катя сжалась. Сравнение с Машей, всегда любимой и безоблачной, было для неё самым болезненным уколом. Она чувствовала, как старая, привычная обида поднимается из глубины души, смешиваясь с новой волной бессилия. Её сердце закололо, словно пытаясь разорваться от нарастающего напряжения. Воздух в кухне казался слишком разрежённым, ей не хватало кислорода. — Что это за выходки, Катя? — продолжила мать, её голос стал громче, но всё ещё оставался под контролем. В нём теперь читалась не только усталость, но и неприкрытое раздражение. — В такое время, когда вокруг война, когда каждый должен держаться дома, беречь себя... а ты? Ты подвергаешь себя опасности, рискуешь простудиться, да ещё и позоришь нашу семью! Что люди скажут, если узнают? Последние слова Людмила Николаевна произнесла с особой горечью. Для неё мнение деревни, честь семьи были превыше всего. А Катя, своей молчаливой замкнутостью и этими ночными вылазками, казалось, постоянно бросала вызов этому укладу. — Я... я не позорю никого, — прошептала Катя, но её голос был слишком слаб, чтобы звучать убедительно. Она чувствовала, как внутри всё сжимается, как силы её покидают. Ей отчаянно хотелось сбежать, скрыться в своей маленькой комнате, где можно было забыться в книгах и не чувствовать этой удушающей тяжести. Мать поднялась из-за стола. Её движение было медленным, но целенаправленным. Она подошла к Кате, остановившись совсем близко. Катя зажмурилась, ожидая удара или хотя бы крика, но этого не произошло. Людмила Николаевна лишь протянула руку, и её пальцы легли на плечо дочери. Катя напряглась, готовая отшатнуться, но это прикосновение было... странным. В нём не было привычной отчужденности, но и тепла тоже не было. Скорее, это было прикосновение оценщика, или, быть может, человека, измученного до предела. — Посмотри на себя, — прошептала мать, её голос снова стал тихим, но теперь в нём прозвучала нотка, которая заставила Катю содрогнуться. Что-то вроде... испуга? Но Катя тут же отбросила эту мысль. Ей не могло показаться. — Вся бледная, трясёшься, как лист. И так каждый раз, Катя. Куда это годится? Когда же ты наконец поймешь, что твои... причуды не принесут тебе ничего, кроме проблем?